Винная вина

      Я падаю на пол. В руках зажата початая бутылка вина, из горлышка которой лениво скатывается капля прямо на провонявший чем-то кислым ковёр. Во рту я перекатываю сигарету. Жмурюсь, ощущая каждодневное въевшееся под кожу отвращение. Отвращение ко всему: к этой чёртовой жизни, к многочисленным женщинам, что проходили по этому ковру и за деньги называли меня хоть сколько-нибудь значимым, к собственному соседу, который старается жить как все, пускай я знаю, что он сраный психопат. А самое главное — как самому себе. Это чувство, отвращение, окутывает коконом, собирается в тошнотворный комок, хрустящий где-то в районе подъязычной и перекатывающийся по рёбрам, словно палочка, чтобы играть на ксилофоне или на барабане. Лёгкие разрывает от недостатка кислорода: переносица сломана, кровь давно не течёт, а если я раскрою рот, то сигарета попадёт прямо в глотку. Рядом со мной никого нет, никто не поможет, и главное — все знают, что я сделал.       Все знают и молчать не будут, потому что я уже слышу завывания сирен — это не как когда к нам нагрянули с обыском после изнасилования Сыльги, это намного хуже. Я тварь. Баю-бай. С этим знанием, Ким Югём, тебе спать. Пусть неспокойно, пусть уже не в своей спальне, но тебе не отбиться после того, как именно под твоими окнами нашли избитое, истерзанное, будто дикими зверями, тело молодой девушки. И я бы сказал: она без имени, без рода, с одним чётким занятием — удовлетворять мужчин за дорого, но она ведь чья-то сестра, чья-то дочь, возможно, будет впоследствии чьей-то девушкой, женой, матерью. Но я лишил её этого. Лишил всего этого, понимая, что никакого второго шанса ни у меня, ни у неё не будет. И вина за то, что я сорвался, что я напился настолько, что она вела меня за руку к кровати и просила не падать, гложет меня настолько сильно, что я чувствую слёзы сначала в районе век, потом — в районе ресниц, а уже следом — в районе ушей, куда они затекают, образовывая озёра. Меня никто не спасёт, не существует ангелов-хранителей, ведь они не спасли эту девушку, которая просто хотела жить.       Прости меня, Ким Йерим.       Прости меня, грешника.       Все дни до её появления на пороге квартиры, которую я делю с Имом Джебомом, серые, непонятные, отвратительные в своей цикличности и однобокости. Мы учимся: каждый день, каждую ночь стараемся работать, пытаемся заводить отношения с девушками, но в итоге получается так, что трахаем одну и ту же блядь по кругу, которой мало, которая просит ещё, а нам надо время, чтобы перезарядиться, чтобы отлить, чтобы шлёпнуть её по голой заднице и увидеть насколько она вся внутри и снаружи истёрта. Её кожа похожа на старческую, дряблая, совсем не соответствует возрасту и восторгу, ещё теплящемуся в глазах — но, конечно, он такой же искусственно созданный, как и весь её облик. Ничего в женщинах нет от непорочной Евы, которая родилась из ребра Адама, в них непокорность Лилит и хитрость Змия, который заставил вкусить запретный плод. Они все порочные, они все готовы подливать бензин в тот момент, когда догораешь, чтобы заново вспыхнуть и больше никогда не стать прежним. Над Гуинпленом позабавились, когда он был ребёнком, надо мной же забавлялись даже тогда, когда я стал взрослым. Они все могут достать потайные части души, где ты слаб, и бесконечно хохотать, говорить, что ты гадок в своей слабости, а потом удивляются, что твои руки делают на их шеях. Надо следить за языком, чтобы его не вынули через распоротое горло — так всегда говорил один из моих школьных товарищей, а потом сел на нары, когда действительно убил одного из своих недругов.       — Может, шлюху заказать? — Джебом широко зевает и заводит руки назад, поддерживая затылок, а потом переводит ленивый взгляд на меня. Мы с ним знаем друг друга с детства: воспитались в одних условиях, выросли там же, переместились вместе в Сеул якобы покорять большой город, пока не поняли, что этот самый большой город нас сожрал и не подавился. Я лишь ухмыляюсь на его предложение, кивая. — Ах ты ж, Югём! Как потрахаться, так он первый.       — Сам будто бы только не предложил прямо снять девочку, — я подмигиваю другу, и тот достаёт телефон — номера нескольких сутенёров у него забиты в экстренных, потому что он им звонил чаще, чем собственной матери, которая ждёт его в далёком городе и волнуется. — Денег-то хватит?       — Не хватит на двоих — возьмём одну и присунем вместе. Все будут довольны, и она в том числе. Каждая девушка в глубине души мечтает о групповушке, которая закончится спермой на лицо, — в это время кто-то на другом конце линии отвечает, и Джебом резко меняет тон голоса: — Двух на двух мужчин. Помоложе. Да покрасивее. Скидки есть? Студентам. Отлично. Оплата девочкам наличкой будет. Да, пусть прибудут с дополнительными услугами своими. Ждём, — и, когда отключается, удовлетворённо говорит: — через час будут.       Раньше, когда мы учились в школе, «через час» мы ждали заказанную по телефоне на листовке пиццу. Но мы выросли — выросли и аппетиты, теперь мы не ждём никого, кроме проституток с визгливым хохотом, которые не пренебрегают чистотой и поначалу себя ведут целомудренно. Но как ты им прикажешь сосать — они отсосут, да так, что отнимутся яйца, но захочется ещё и ещё. Если смотреть на всё это через призму времени, что прошло с момента окончания старшей школы, то можно увидеть, как мы потихоньку деградируем. И началось всё, конечно же, не с меня, ведь, ощутив вкус большого города и свободы, озверел первым Джебом, решивший, что надо пользоваться всеми его благами, потому и пошёл во все тяжкие: пирсинг, доступные девушки, алкоголь, но в последнее время он немного остепенился, ведь думал только об одной девушке.       Сам как-то сказал: «Для меня никого ценнее Кан Сыльги нет» — и тотчас же замолчал, потому что сам будто бы испугался того, что сказал, а потом, смахнув отросшую чёлку с глаз, прошипел: «Если что-то о ней скажешь или со мной её обсуждать будешь — тебе крышка». Я и забыл — это не мои тайны, не та информация, которую я хочу знать по доброй воле, то есть это абсолютно мне не нужно и не важно, как знать каждую секунду, что мама тебя любит. Я лишь махнул в тот момент на Джебома рукой, ведь это его личный выбор — молчать или кричать о своих чувствах, и больше никогда не вспоминал о Кан Сыльги, чьё имя вызывало в душе моего друга трепет.       Девочки прибывают ровно через час. Одна из них курила на лестнице до этого — по подъезду разносится запах дыма от сигарет, она пшикает при нас себе рот средством, поглощающим неприятные запахи, конечно же, с запахом мяты, и сразу же проходит к Джебому, улыбаясь. Он — её постоянный клиент, она — проститутка с таким стажем, сколько мы не живём в Сеуле. Её зовут Минатозаки Сана, и она японка, говорящая таким голосом, как стонут японки в порнухе, и я не раз и не два слышал, как Джебом втрахивает её в подушку, а потом она уходит от нас на качающихся ногах. А вторая девушка скрыта почему-то от меня в тени, но сразу же суёт мне свою куртку, сладко пахнущую ванилью, и когда она разгибается, поправляя ремешок на туфлях с высоким каблуком, я понимаю, что не смогу никогда забыть черты лица этой девушки.       Милая, аккуратная — и всё это про неё. У неё округлые щёки, округлые бёдра, обычная, ничем не примечательная грудь, но улыбка такая, что ей хочется вторить. Она говорит мне что-то, и мне приходится переспрашивать, потому что, если честно, я прослушал абсолютно всё, что она сказала, каждое слово, и мне хочется лишь идти за ней следом, лишь бы она меня не покидала. Джебома уже хватают за воротник, втаскивают в его комнату, а я до сих пор не могу разобраться со своей девкой, которая стоит, мнётся и мне в глаза смотрит, как будто не знает, что дальше надо делать. Я обхватываю её за талию — Джебом засмеётся, когда узнает, как я себя повёл с проституткой, и веду в свою комнату. В помещении напротив уже вовсю слышатся стоны, видимо, друг оказывается быстрее и ловчее, чем я. А я всё теряюсь в глазах девушки, не могу сбросить с себя наваждение и ощущение лёгкой влюблённости, потому что я такой красоты никогда не видел и никогда больше не увижу.       Что же тебя заставило уйти с высокооплачиваемой работы в проститутки? Что тебя заставило каждый день страдать под разными мужчинами, терпеть унижения, боль и отвращение ко всему, что связано с сильным полом? Ты никогда об этом не говорила, лишь улыбалась будто бы виновато, будто бы я вытаскивал из тебя правду тисками, хотя просил не говорить, если это чересчур больно. А ты и не говорила, потому что, видимо, это действительно больно и не надумано.       Ну кто же просил именно тебя приезжать на наш адрес вместе с Саной? Кто же просил именно тебя подмениться? Почему мне попалась не неприметная шлюха, которая после себя не оставит ни эмоций, ни чувств, а именно ты? Восхитительная девушка, перерождение самой Богородицы, чувственные губы которой хочется греховно захватить, украсть с них, словно самый спелый плод, поцелуй, а потом наслаждаться раз за разом. Почему именно ты?       Почему именно ты взбередила всё внутри, сокрушила каждый хрупкий город, еле-еле находящийся в равновесии, а потом взметнула такие костры, что я не смог их потушить? И всё специально для того, чтобы я совершил это? Я не обвиняю тебя, Йери, просто жду от тебя ответа, которого так и не будет никогда.       — Я Йери, — деловито говоришь ты, будто бы твоё имя в этом ремесле — не клеймо позора, а то, чем надо гордиться, как медалью за первое место в сознательном возрасте, а не школе. — А тебя как зовут?       — Югём, — голос срывается, укатываясь куда-то в бездну вне пространства и времени, а потом я вижу, как ты улыбаешься, поднося пальцы к греховным губам. — Что у тебя есть?..       — Оу, совсем немного, я ещё не настолько опытна, как Сана, — мы подходим только к старту, а Сана с Джебомом — к финишу, когда он закурит, отсчитает купюры, а потом они будут некоторое время лежать под одеялом, а потом он прогонит её. Как сотни, а то и тысячи раз до этого. Если Сана хочет чего-то особенного, например, семьи и отношений, то Джебом видит в ней совсем другую девушку, которую ему тоже хочется уложить на лопатки, но он не может. — Скажем так, у меня есть наручники, поводок с ошейником, анальная пробка, много смазки и презервативов.       — То есть ты мазохистка? — задаю лаконичный вопрос я, и она кивает, удовлетворяя меня одним только этим движением головы. — Необычно. В основном все в этой профессии хотят показать мужикам, какие они гордые, независимые и сколько в них спеси, а ты, видимо, другая.       — Совсем другая, — она садится игриво на край моей кровати, откладывая сумку, и смотрит на меня снизу вверх, из-за чего я чувствую, как по венам поднимается огонь. — Я покорная. Как кошечка, знаешь. Что мне ни скажешь — я делаю с удовольствием. Обещаю, этой ночью тебе не захочется от меня оторваться.       — Скажи «мяу», Йери, — с придыханием говорю я и подступаю к шлюхе вплотную, чувствуя тепло её кожи, аромат ванили, запутывающий сознание в клубок, а затем и откуда-то взявшуюся беспомощность, который я насквозь пропитан. Это безумие, чистой воды безумие. Но как я слышу, что она мяукает, улыбается, как трётся о мою ладонь — далеко не мягкую, а наоборот, грубоватую для её тонкой кожи, так у меня все предохранители срывает. Она улыбается, а я готов повалить её на лопатки при первом же звуке собственного имени. — Раздевайся, Йери, раздевайся. Тебе не идёт одежда.       — А что мне идёт? — она начинает соблазнительно расстёгивать кофту. Первая пуговица — у меня пересыхает в горле. Вторая пуговица — чувствую, как в животе всё скручивается, как мне не терпится увидеть её обнажённой. Но если она даже кофту не сбросила, а у меня такая реакция, не значит ли это, что я взорвусь, как только увижу хоть один участок её оголённого тела? — Ну? Скажи, Югём-оппа, что мне идёт.       Моя кровать. Моя футболка. Мой член. Мои пальцы глубоко в твоей глотке. Мой язык, вылизывающий тебя везде, будто я — добрый ретривер, который не стесняется показывать свою ласку и преданность хозяйке. Который не стеснялся показывать, что ты для него хоть сколько-то имеешь значения. Мне кажется, именно в тот момент я и влюбился в неё, словно маленький, впервые перед собой увидевший красивую и доступную женщину. Будто впервые я касаюсь её, целую обнажённые плечи, пока она даже бюстгальтер не расстёгивает, слышу её будто бы приглушённое дыхание и чувствую, как внутри разгорается пламя. Раз — и глаза подёргиваются пеленой. Два — я сдираю с неё лифчик, обхватывая соски губами. Три — я укладываю её под себя, выпрыгивая из своей одежды, и тяну на себя остатки её вещей. Четыре — я не могу сдерживаться, когда она говорит: «Напади на меня, котик», натягиваю презерватив буквально двумя пальцами и проникаю в неё без подготовки. А она выгибается, обхватывая меня и чуть влажным лоном, и руками, и ногами, и я вижу, какие уже красные у неё щёки, какие же у неё покрытые плёнкой глаза. У меня нет сил сопротивляться её магнетизму, нет сил показывать, как она мне не важна в данный момент, и только когда я, кончив и видя бескрайние звёзды в глазах Йери, лежу на ней, восстанавливаясь, прихожу в себя лишь после одной фразы, сказанной мне практически прямо в губы:       — Оплата наличкой, не так ли? — и меня бросает с небес на землю со всей жестокостью, на которую только способны её губы. Она улыбается. Не впервые, но магия почему-то пропадает, заполняет внутри отчаяние и тоска. — Или ты переводом, котик?       — Не смей называть меня так, — шепчу я ей в рот, а самому хочется наказать так это создание тьмы, чтобы она не имела возможности шевелить ни единым своим мускулом. — Я тебе не котик.       — Хм, странный ты, — говорит она и придерживает презерватив, чтобы он не остался в ней. Я снимаю резинку и завязываю её, бросая на пол, но не тороплюсь одеваться. — Посидеть с тобой или полежать? Это за дополнительную плату.       — Как хочешь.       — Я-то хочу, сладкий, но платить-то тебе, не подумал об этом, м?       — Искренне хочешь? — и я не понимаю, есть ли вообще в этой девушке хоть доля искренности, которую я точно заслуживаю, но она кивает. А я отсчитываю купюры — за час, за дополнительную услугу. — Полежи со мной хотя бы минут десять.       — Хорошо.       И если Сана без умолку болтает рядом с Джебомом, который курит и думает лишь о своей Сыльги, я прижимаюсь головой к обнажённой, чуть вздымающейся груди Йери, слушаю её спокойное сердцебиение и не понимаю, какой чёрт дёрнул именно её сегодня приехать с Саной. Мы — постоянные клиенты, щедро платим, когда заказываем, не наседаем с повтором, но мне хочется Йери ещё и ещё, я льну к ней всем телом, словно надеюсь на повторную ласку.       Тем вечером она не берёт у меня в рот, чтобы возбудить. Тем вечером она оставляет после себя лишь аромат ванили, приятный, словно шлейф, идущий за ней, и жёлтый стикер, нацепленный на стол, с написанными коричневым карандашом для губ номером телефона — её, личным, — и именем. Её. Ким Йери. И я засыпаю, даже не слыша, как уходит Сана, не слыша, как Джебом зовёт меня ужинать, и я не знаю впервые в жизни, что принесёт мне следующий день.       А эти самые дни кажутся бесконечными — в университете преподаватели держат в ежовых рукавицах всех студентов, в особенности при подготовке к зачётам, а у меня между чехлом от телефона и самим телефон яркий стикер с подстёршимся личным номером моей маленькой феи. Моего маленького ангела-хранителя. Именно её поцелуи, смазанные, в скулу, в щёку, в лоб — не в губы, ни в коем случае, — клеймами сияют и не дают мне нормально общаться с девушками, даже спрашивать, какой предмет следующий. К середине учебной недели у меня начинается такая ломка, что Джебом притаскивает мне пару банок с энергетиком и предлагает выпить, чтобы сбить напряжение, чтобы очнуться, растормошить меня — он почему-то говорит много, хотя до этого говорил предельно мало, и меня раздражает в данный момент всё. Но одну из цветных банок с японскими надписями я выпиваю и морщусь — витамины бьют по голове и заставляют взбодриться, но мне этого не хочется, а вторую банку прячу до лучших времён в рюкзаке.       — Ты такой кислый, будто вздумал сожрать целый лайм, — говорит Им, когда мы идём до нашей квартиры. — Кстати, у тебя на выходных день рождения. Собираешься приглашать кого? Или, как всегда, по бутылочке пива, заказанные бургеры — и на боковую, потому что «день рождения — это ничего особенного»?       — Я подумаю, — а у самого всё внутри сводит, потому что единственный человек, которого мне хочется видеть, это Йери, малышка Йери с мягким животом, округлыми бёдрами и настолько сладкими стонами, что ими хочется наполнить не только уши, но и всего себя. Я хочу поцеловать её. Поцеловать и навсегда оставить рядом с собой, и голова кружится, когда я осознаю, что да, у меня есть её номер телефона, но она явно потребует двойную плату за своё присутствие.       Проституткам платят за секс, но если секса нет — станет ли она так оголтело требовать деньги? Я не знаю. Но всё же вечером, когда утыкаюсь в ноутбук, звоню ей, и пальцы дрожат, хотя не должны. Мне бы хоть раз её увидеть вновь, потрогать, но надо соблюдать правила общения, надо быть хладнокровным, надо быть мужиком, в конце концов.       — Алло? Йери слушает, — она явно куда-то идёт, это слышно по цокоту каблуков по асфальту и гудкам автомобилей, едущих по дороге.       — Йери… это Югём, — но в горле предательски пересыхает, как только я называю своё имя, которое кажется таким невыразительным, неважным, что она лишь спросит: «Кто это? Не помню таких. Молодой человек, у меня таких, как вы, сотни, тысячи, и я не обязана помнить каждого, кто был моим клиентом», но, отгоняя лишние мысли, лишние эмоции, продолжаю как ни в чём не бывало: — Ты на днях на стикере написала свой телефон, и я решил позвонить.       — Ой, ты тот самый! — меня прошибает, словно током, и я на миг становлюсь таким уязвимым, что ко мне можно со спины подкрасться и всадить нож — чего уж там, я даже не отреагирую. — Помню-помню, да, раз оставила номерок, значит, ты меня очень зацепил, — и голова вновь кружится, не давая трезво мыслить. — Так что ты хотел сказать мне, оппа? Или предложить?       — У меня в субботу будет день рождения, — говорю, а у самого голос дрожит, и я молюсь всевышнему, чтобы Джебом в этот момент не подслушивал, не зашёл с криком и смехом, не сбил весь настрой. — И я бы хотел, чтобы ты на нём присутствовала.       — Хорошо, — со смехом говорит Йери. Милая Йери. — Мне что-нибудь с собой взять?       — Я бы хотел тебя, конечно, пригласить не как… ну, не как человека твоей профессии, — она останавливается. И, конечно же, тут же взвешивает все за и против, насколько ей выгодно идти куда-то, где ей нисколько не заплатят, и сколько клиентов она бы могла обслужить за время моего праздника. Но я не хочу, чтобы она в моё праздник под кем-то лежала! Хочу, чтобы она принадлежала только мне. Лежала только подо мной, стонала только от моих ласк, шептала мне не что-то подбадривающее, а «с днём рождения, Югём-оппа». От этого по венам вновь плывёт огонь, и я еле себя сдерживаю. — А как обычного человека. Если ты, конечно, не против, — я слышу, как она хочет что-то сказать, возможно, возразить, собираюсь с мыслями и добавляю: — Я заплачу, если дело в деньгах! У меня есть деньги! Просто мне… мне…       Необходима ты.       — Необходима компания? — с каким-то пониманием произносит девушка, и я слышу, как возобновляется её шаг.       — Да, компания, — твоя, навсегда, на веки вечные, постоянно, каждый день, каждый год, и я с нежностью спрашиваю: — Адрес помнишь?       — Конечно, — говорит Йери, — если что, Сана подскажет, Джебом ведь наш постоянный клиент. Время?       — Приезжай к двум.       — Хорошо, оппа.       На этом разговор и заканчивается. Я разваливаюсь в компьютерном кресле, откидываю телефон и тру лицо ладонями. Весь вспотел, пока разговаривал с ней — музой, моей личной любимицей, моим светлым ангелом, который спустился на эту грешную землю в качестве своеобразного наказания для меня. Боже, ну и идиот! Пригласить проститутку на собственный день рождения, будто она дорогой гость — я не криминальный авторитет ни в коем случае, я не способен крутить с многими женщинам одновременно, кто бы что про меня ни говорил, но я безумно хотел видеть именно Йери. Я не общаюсь ни с кем из одногруппников, кроме Джебома, с которым живу в одном доме, в одной квартире, и мне никто, кроме неё, Йери, не нужен. Были бы силы — наверно, сказал ей: «Приходи сейчас», а у меня деньги появятся только к среде, а в кредит она явно не работает, ведь это не выгодно.       Интересно, сколько до меня у неё было мужчин? Были ли они молодыми? Или её вывозили на заказы к старикам, у которых нормально член не встаёт и они просто порют её, заковав в наручники? Она же сама им даёт оружие, потом склоняет голову и говорит, что ей ни в коем случае не больно. А у меня у самого разрывается сердце, когда я только смею об этом думать, и даже Джебом не способен меня вытащить из размышлений. Только когда он кладёт руку мне на плечо и слегка встряхивает, я поворачиваюсь к нему и вопросительно смотрю.       — Господи, ты пропал, как будто ребёнок в лесу, — говорит Джебом и плюхается на мою кровать. — С кем ты там по телефону разговаривал? Зная тебя, этот кто-то тебя изрядно зацепил.       — Меньше знаешь — крепче спишь, Джебом.       — Но-но, — говорит он, — это я должен тебе говорить, потому что ты абсолютно ничего не понимаешь, что я скрываю. А ты явно скрываешь от меня нечто интересное. Шлюху? Тебе понравилась та девчонка? Видел её мордашку, когда она уходила — смазливая, хорошенькая. Запал, да?       — Завались, — говорю я. Мне почему-то по сердцу режет ножом то, как он говорит про Йери, и мне хочется ударить друга, но я не могу. — Следи за своей личной жизнью, к моей не смей прикасаться.       — О, какие мы грозные, — фыркает Джебом.       — Иначе я расскажу Кан Сыльги, что ты дрочишь на неё.       — Завали ебало, — шипит Джебом. — Тебя вообще в этом вопросе ничего волновать не должно.       — Но ведь тебя волнует, кто мне понравился, а кто нет, — бурчу я, пускай нет ни сил спорить, ни энергии что-либо делать. Я уже дописал конспект, который забросил на второй паре, я доделал небольшой полугодовой проект, я нашёл подработку на летние каникулы — боже мой, что ещё делать, кроме как выслушивать очередные бредни друга. — Так что будь добр — выйди из моей комнаты, оставь меня одного, и тогда, возможно, узнаешь, кто вместе с нами будет в субботу.       — Спорю на то, что это будет та соска Йери, — хмыкает он, чем раздражает ещё больше, и я больше похож на ощерившегося ежа, чем на человека, который уже устал от бесконечных нападок соседа-друга. — Она же тебе понравилась.       Ручка острым краем впивается в косяк, а Джебом спокойно выходит из комнаты. Сам себя успокаиваю, что сделал это, лишь бы не попасть в тюрьму, потому что она бы пробила артерии и если бы не убила, то оставила друга инвалидом. Вдох-выдох. Надо стараться хотя бы казаться относительно спокойным, чтобы Джебом не понял, как на самом деле он меня раздражает. Мы дружим слишком долго — с такой дружбой надо заканчивать, когда она начинает тяготить, а следовательно, лучше всего будет после окончания университета нам разбежаться по разные стороны, чтобы никогда больше не видеться.       Ещё одна неделя проходит незаметно — и наступает мой день рождения. В детстве все звонили, писали, пытались хоть каким-то способом выказать участие, поддержку, чтобы запомнились, как будто для того, чтобы потом могли сказать: «Я его поздравил, а он меня нет — вот же!..» Когда ты становишься взрослым, максимум, кто поздравит — это мать, отец, брат или сестра, если таковые есть. Редко-редко кто из друзей, по детству, юности или даже по университету, вспомнит, а если и вспомнит, то скажет: «А… так это, с днём рождения, я и забыл!» И это всё не искренне. Это всё напоказ. Но почему-то звонок с номера, названного «Ангел», я принимаю сразу и с придыханием слышу то, что хочу услышать только от неё:       — С днём рождения, оппа! Сегодня я буду твоим подарочком!       — Хорошо, — Джебом открывает бутылку шампанского, пробка стреляет прямо в потолок, и я морщусь от того, что падает она точно мне в макушку, а потом угрожаю другу кулаком. — Я жду тебя.       — Я уже на подходе, — и она отключается.       И конечно же, через десять минут я слышу, как звенит домофон, и на камере отображается слегка задумчивое лицо Йери, которая на моё хриплое «входи» отвечает улыбкой, а потом спешно поднимается к нам, и как только оказывается на пороге, я набрасываюсь на неё с объятиями. Мне приятно, что она рядом, мне приятно, что она есть, и потому я не успокаиваюсь, пока не вдыхаю аромат её волос, не успокаиваюсь, пока она не обнимает меня в ответ не говорит «с днём рождения», но нас всё же рассоединяет Джебом. Он осматривает Йери с ног до головы, а она в обычной одежде, даже не на каблуках, но с соблазнительным ароматом ванили, что следует за ней облаком. Она протягивает мне подарок в цветастом пакете, улыбается и говорит:       — Ну, что будем делать?       — Видимо, ебать тебя, — но я, проходя мимо Джебома, бью его меж рёбер. Она моя. Моя. И всегда будет моей. — Ну-ну, смотри, Югём, как бы эта красотка не решила выполнять свою работу, как мы сразу окажемся за столом. Её место, видимо, под столом?       Но он слышит, как у меня скрежещут зубы, видит, как я от него пытаюсь уберечь Йери, и на секунду задумываюсь: если он такой по отношению к ней, к проститутке, девушке по вызову, которой за внимание платишь, что будет, когда он сойдётся с нормальной девушкой? Что будет, когда он поймёт, что она в его власти не из-за денег, а из-за любви? Да и будет ли любовь?       — Ничего страшного, меня не задевают его слова, — говорит Йери и удаляется в ванную. Она моет руки с мылом, вытирает их первым попавшимся полотенцем, и у меня ощущение, что она знает эту квартиру намного лучше, чем я, знает, где что лежит, ведь именно она — хозяйка. На секунду я сбрасываю морок, а Йери уже напротив, уже улыбается, слегка будто бы отчаянно, и останавливается взглядом на моих губах. Что ты хочешь, ангел? Осторожно меня поцеловать? Или, может, жаждешь прочитать по губам то, что я хочу сказать? — Я привыкла. Да и среди девочек говорят, что Джебом в принципе не скупится на деньги.       — Хоть какой-то плюс у него есть, — говорю я, пуская смешок, а потом понимаю, что надо и подарок посмотреть. Всё же это будет вежливее, да и раскрывать обёртку при Име как-то не хочется. И пускай он орёт из кухни, что уже всё готово и он даже поджёг свечи, я совсем не хочу видеть Бома. — О, ничего себе, подарок достаточно увесистый.       — Я не скажу, что знаю тебя очень хорошо, но я буду рада, если понравится, — смущённо говорит девушка, и между нами не остаётся абсолютно никакого расстояния. За обёрткой скрыта небольшая коробка, в этой коробке — подсветка для клавиатуры. Действительно, у каждого в доме есть компьютер или ноутбук, а Йери явно в прошлый раз оценила, что у меня находится в комнате, и действительно не видела подсветки. Я поднимаю на неё глаза.       — Спасибо, — порыв — и я заключаю её в объятия, а её руки припечатываются к моей спине. Мы оба в облаке её аромата, мы оба в тепле и уюте, и мне даже не хочется знать, что на грязной кухне делает Джебом, не слышу, как он поёт песенку на день рождения, и думаю лишь о том, как я хочу поцеловать Йери. Как хочу потеряться с ней, хочу исчезнуть из этого дома, чтобы рядом никого не было, кроме нас двоих. — Это хороший подарок. Никогда бы не подумал, что мне подарят подсветку, но теперь подумал и решил, что это действительно то, что мне надо.       — Рада была угодить, — Йери пожимает мне руку и уводит на кухню, где Джебом, вопреки всем своим словам, всё же наливает девушке стакан шампанского, накладывает на тарелку заказанный из ресторана салат, а потом протягивает её нашей гостье. — О, спасибо. Югём, а сколько тебе лет?..       — Двадцать четыре, — говорю я и беру протянутый Джебомом стакан. В полной тишине, нарушаемой только стуком ложки явно голодной Йери о тарелку. — Что ж, двадцать четвёртый раз рождаюсь ровно в три часа дня, так что давай, поздравляйте меня, а я выберу, чьё поздравление оригинальнее, и потом расцелую его.       — То есть ты сразу поставил условия, что Йери выиграет, потому что я не буду рад твоему поцелую, — хохочет Джебом. — У меня всё просто: спасибо, дорогой, что ты есть в моей жизни. Без тебя скучно.       — А я бы пожелала, чтобы всегда было здоровье и жизнь не заставила работать на сучьей работе, — вторит Йери.       — Аминь, — произношу, и наши бокалы чокаются.       Мы некоторое время стоим, разговариваем, едим. На телефон время от времени приходят сообщения от одногруппников и родных. Все какие-то одинаковые, безликие, а я не могу себя удержать — рука Йери уже в моей руке, и я вижу, как и Джебом, что Кан Сыльги идёт по направлению к своему дому. Она живёт напротив, ровно напротив, практически никогда не занавешивает окна, и как только она заходит, Джебом что-то спешно бормочет себе под нос и уходит в комнату, где запирается.       — Интересно, она знает, что на неё направлен его телескоп? — шепчет Йери, глядя на переодевающуюся Сыльги в окне. — И это каждый раз проходит?       — Каждый день, как только он её видит.       — Чёрт, это же отвратительно, он сталкер!       — Для него это любовь и присмотр, а не то, о чём ты думаешь, — я хмыкаю. — Так что не надо ему ничего про это говорить. Поверь — безопаснее. И для меня, и для тебя.       От шампанского и я, и Йери пьяны, что можем просто уйти из узкой кухни и направиться в мою спальню. Конечно, мы друг на друга шикаем, когда переступаем осторожно, будто боимся, что под нами заскрипит половица, а потом Ким прикрывает рот ладошкой, когда мы всё же оказываемся запертыми в моей комнате. Вместе. Наедине. Я достаю из-под кровати, на которой сидит Йери, бутылку вина, завалявшуюся, покрытую пылью, и при помощи штопора открываю её, выбрасывая пробку в мусорную корзину под столом. Стаканов у меня нет — наши губы соприкасаются через тёмное бутылочное горлышко, и с каждым глотком терпкого красного сухого я чувствую, как пьянею. Йери же развозит настолько, что она ложится на мою постель, опирая голову на стену, и ей становится жарко. Нет, это не попытка соблазнения, это просто знаки тела, которое хочет немного охладиться. Она снимает футболку, не глядя на меня, и под ней у неё лишь плотно прилегающий к телу пот. Больше ничего — ни красивого белья, ни цепочек или хотя бы верёвочек с амулетами, которые, кажется, должны присутствовать в её образе. Я перебираюсь к ней, сажусь рядом, и она проводит тёплой, даже горячей ладонью вдоль вены, что видна на внутренней стороне предплечья. Будь она кровью донора, я бы пустил её по венам, будь она наркотиком — я бы с удовольствием заставил её проникнуть в мой нос, будь она алкоголем — я бы выпил её до дна.       — Что тебя привело к этой жизни, Йери? — шепчу я ей в рот, глядя в захмелевшие глаза. — Просто так, по приколу, туда не идут. Я знаю вашу братию… или же сестринство, как назвать правильно? В любом случае, вы идёте сюда не ради денег и не ради удовольствия, так что случилось?       — Просто мой отец задолжал кое-кому, — хмуро говорит она, и я чувствую, как он берёт мою ладонь, заставляет прикоснуться к своему животу, а потом выше — грудь, которую я недавно ласкал, шея — и вот уже мои пальцы сжимаются, больше по просьбе самой Йери, чем по моему личному желанию. — Но что поделать. Я обязана ему помогать. И помогаю как могу. Платят неплохо.       — И тебе не страшно? Не хочется спросить хотя бы у самой себя, нет ли запасного плана? — спрашиваю я, и Йери седлает мои бёдра, наклоняется и прижимается губами куда-то, где на шее бьётся жилка. После её прикосновений она бьётся в разы быстрее. — Или ты просто… не хочешь?       — Хочу или нет — это мои проблемы, — она избавляет меня от футболки, и я сдавленно охаю, когда её поцелуи рушатся на мои ключицы, грудь, а потом и живот. — Самое ужасное — там я не могу выбирать, с кем спать, не могу выбирать, все ли деньги мне достанутся. Не могу выбирать, что делать. Потому подрабатываю, скажем так, и частно тоже. И оставляю свой номер только тем, кто, как по мне, этого достоин больше всего, но мало кто звонит, потому что понимают, что то, что я могу дать, — одноразовое. Но я хочу… хочу. Тебя. В данный момент. Югём, — она выдирает ремень из шлёвок на моих штанах, — хочешь ли ты меня?       — Лучше, — говорю я, когда она расстёгивает мои штаны и ловко соскальзывает с колен вниз, — я люблю тебя, Йери. Очень люблю.       — И я люблю тебя, Югём.       Но стоит ли верить словам девушки, когда звук её голоса замолкает, столько только во рту поместиться члену? Стоит ли верить словам проститутки, которая не против, когда ты наматываешь её волосы на кулак? Кажется, нет, но я притягиваю Йери к себе и она целует меня в губы, обнимая, а я не могу уже — всё горит при одной мысли о ней, я насаживаю её на член без презерватива, а она даже не сопротивляется, лишь податливо на нём скачет, сбрасывая топ. Я приникаю к её груди с поцелуями, помогаю руками, не могу ею насытиться, не могу никак её отпустить. Но я не кончаю — пугаюсь, когда вижу стоящего на пороге Джебома. Но я же закрывал дверь!       — Развлекаетесь, значит, — говорит он, подходит и хватает Йери за волосы, оттягивая к себе. А потом видит её пьяный блеск в глазах, чувствует аромат вина… — Так вот, значит, чего вы исчезли. Ну конечно же, потрахаться. Тогда ей придётся обслужить двоих. Думаю, это будет честно, не так ли, Югём-и? Ты же именинник, ты же обязан всех угощать.       Он спускает с себя штаны, и я вижу, каким взглядом на него смотрит Йери — она напугана, она не хочет этого, но Джебом прижимает её щекой к своему члену, а потом заставляет вобрать в рот до половины. Йери старается не сопротивляться, потому что знает, что будет потом больнее, и я с болью стараюсь не обращать внимания на поведение друга, который слишком перевозбудился из-за вида Сыльги. Он ведь потому и вызывал проституток, что ему было нужно хоть как-то компенсировать отсутствие связи с ней. Меня настигает оргазм в тот момент, когда Джебом приникает к спине Йери, а потом кончает ей в рот, мне же приходится вытащить член и излиться себе прямо на живот.       Конечно, неудивительно, что Ким убежала, протрезвев, настолько быстро, насколько могла, а я затаил обиду.       И конечно же, эта обида разрослась, когда я узнаю, что Йери оставила свой личный номер телефона ещё и Джебому.       Я вижу её в квартире стабильно пару раз в неделю, вижу её взгляд, полный унижения, вижу, как краснеют её щёки, как только она видит меня, вижу, как ей плохо с Джебомом, грызущим её шею, но ничего не могу поделать. Я просто закрываю дверь, оставляя их наедине и себя вместе с чувством вселенской обиды, и слышу, как стоны Йери, Йери, которая мне была так дорога, прорезают пространство. Слышу, как скрипит стол, кровать, как она называет его психом, а потом уходит из квартиры с круглой суммой денег. Я её не виню, но я злюсь, злюсь настолько, что мне хочется её убить. Хочется убить, на части разорвать, но чтобы она не досталась никому, кроме меня. Меня раздирают все чувства внутри, раздирают страшные ощущения, потому что одновременно я боюсь ей навредить и очень хочу, чтобы она пострадала, чтобы она не могла ни на шаг приблизиться к Джебому. Он не заслуживает Йери, не заслуживает того, чтобы она стонала под ним. И мне больно. Больно, больно, чертовски больно, и я не понимаю, чем заслуживаю такое наказание в лице девушки, которую полюбил. Меня разрывает на части, когда я думаю о ней, меня разрывает на части от желания, которое я не в силах контролировать.       К середине недели начинает раскалываться голова, и я понимаю, что нового сезона дождей не избежать. Не избежать мне и каждодневного ужаса, потому что Джебом становится сам не свой — в университете прилежный староста проводит много времени, а потом звонит по нужному номеру — и девушки, призванные его расслабить, заходят в наш дом. Но сегодня в наш дом Джебом даже не заходит, но его незримое присутствие напоминает мне о Йери, и я понимаю — нам надо поговорить. Что бы ни происходило между нами, разговоры — это самое лучшее, что я могу сделать, и потому я выхожу на лестничную площадку, закрывая за собой квартирную двери, и звоню Йери. Её контактный номер не помечен больше как «Ангел», просто — «Йери», и диалог выходит на редкость коротким — она заглянет через пару часов.       Ким Йери. Красавица Ким Йери. Ты, Йери, предавшая меня, входишь в наш дом в первый день дождя слегка потерянной, не зная, к чему готовиться, а я знаю. Для нас этот разговор будет пыткой, экзекуцией, и ничего хорошего не выльется.       — Извини, но ты для меня такой же клиент, как и все, я просто сказала то, что ты хотел услышать, — эти слова хуже лезвия по сердцу, эти слова хуже, чем вся моя жизнь, полная общения с отвратительными людьми. — Ты, наверно, совершенно не знаешь, кто такие проститутки.       — Твари, — выдаю я, и девушка отступает на шаг к стене. — Подлые, мерзкие твари, которые даже не будут считаться с твоими чувствами.       Она пытается укрыться в комнате Джебома, но не получается. Я хватаю её за локоть, бью наотмашь по щеке — но следа, слава богу, не остаётся, и вышвыриваю её из квартиры. Было бы больше сил — спустил бы с лестницы, да и хорошо, что легко отделалась, и я закрываю глаза руками, истошно крича. Она была моим идеалом, идеалом, который разбился, перестал быть хорошим, и меня тошнит от всего. От самой Йери, от её слов, от моих мыслей. Всё отвратительно, даже слишком.       Я еле привожу себя в порядок, когда заявляется Джебом, почему-то довольный до дрожи, что переламывает меня на куски, перемалывает в фарш. Я хочу ударить его, бить до потери сознания, до потери пульса, но вместо этого захлопываю дверь прямо перед его носом, говоря себе мысленно: «Боже, тебе двадцать четыре, а ты ведёшь себя как ребёнок». Да меня тошнит, что каждый пытается вынуть из меня все жилы, все чувства! Меня тошнит от того, что кругом происходит! Я просто хочу быть хоть капельку счастливым. Я просто хочу быть хоть капельку любимым.       Но Джебом больше не зовёт Йери. Ни завтра, ни послезавтра, ни послепослезавтра я её не вижу.       Но самого Джебома, на удивление, совсем скоро вяжут прямо во время пары и обвиняют в изнасиловании Кан Сыльги. И почему я не удивлён? Почему я не чувствую ничего, кроме возмездия, которое наконец-то вершится над ним? Конечно же, в то же время берёт мороз по коже, потому что он всё же посмел прикоснуться к Сыльги, да не просто прикоснулся — изнасиловал её, и я сам, лично никогда его не прощу за такой поступок. Гадины должны гнить в тюрьме.       Жаль, что я не сказал самому себе не быть гадом. Наверно, Йери была бы жива, если бы не пришла ко мне в седьмой день дождя.       Дождь устало барабанит по крыше, мои окна занавешены, я сижу в полной темноте. Мне больше нечего делать, да и делать ничего не хочется. Я устал. Морально. Наверно, именно поэтому у кровати валяются две выпитые бутылки вина, а по венам льёт дождём усталость. Были бы силы, наверно, хоть что-то по дому смог сделать, но звонок в домофон прорезает пространство. А на экране её лицо — Йери, Ким Йери, с растрёпанными распущенными волосами, в такой одежде, будто бы сбежала из эскорт-сопровождения самого президента. И так мерзко становится, так хочется кричать, что я впечатываю кулак в стену рядом с головой, а потом говорю ей:       — Проваливай.       — Нам нужно поговорить. Срочно! — и я всё же вдавливаю кнопку, разрешая ей в последний раз пройти в мой дом.       Последний — потому что больше не позволю. Последний — потому что больше никогда её не увижу. Последний — потому что я сам её убью. Сегодня же. Сейчас же. Много думать не надо — она пришла именно к Джебому, а не ко мне, чтобы «поговорить», но Им больше не появится в нашей квартире, я не пущу его в свою жизнь. Да, она пока налаживаться не собиралась, не хотела, но я знаю — если отпущу последнюю ниточку, что меня связывала с прошлым, то станет легче.       Йери не досталась Джебому, ведь его посадят обязательно. Йери не достанется мне, потому что я убью её сегодня. Не доставайся же ты никому, Ким Йери, ни Богу, ни Дьяволу, ни отцу, ни матери. Я стану твоим избавлением и твоей надеждой, стану твоим убийцей и исцелителем. Я настолько тебя люблю, насколько и ненавижу, и я не могу сдержать себя.       Но твои прикосновения к моим рукам, ласковые, будто ты пытаешься усмирить кота, который хочет лишь кусаться и царапаться, лишь ненамного отрезвляют. Совсем немного. Твои поцелуи уже ничего для меня не значат — ты променяла их на Джебома, которого не удержала даже сила закона. Сама ты больше ничего для меня не значишь.       — Я бы хотела сказать, что… что только ты относился ко мне нормально всё это время, — а у меня в душе болит так сильно, что я не могу даже прикоснуться к тебе. — Я… ну, я сглупила, когда сказала, что могу говорить что угодно, потому что я проститутка. Но я тоже человек, — она делает шаг ко мне, не зная, что меня трясёт от ярости, трясёт от злости, трясёт от беспомощности. — У меня тоже есть чувства.       — Уходи, — из последних сил говорю я ей, чтобы не сорваться. — Уходи, пока цела.       — Нет, я не уйду, Югём, милый, — она берёт меня за руку, и это новый удар — прикосновение обжигает, как клеймо. — Не в этот раз. Не в этот раз, когда я хочу быть с тобой. Я люблю тебя, Ким Югём, по-настоящему.       Она не понимает, почему я её бью. Не понимает, почему не позволяю к себе прикасаться, отталкиваю в сторону стены, не понимает, почему я хватаю ей за шею, говоря: «Хочу, чтобы ты сдохла». Мне не нужны её покаяния, мне не нужны никакие её слова, но когда она чувствует, что я настроен серьёзно, она начинает брыкаться. Ударов по бёдрам я не замечаю, но прицельный удар прямо в переносицу, которую она ломает с влажным хрустом, я чувствую слишком сильно. Глаза слепит ярость белой вспышкой, и я начинаю её головой считать стены: вот одна — коридорная, вот вторая такая же; вот все четыре стены моей комнаты вместе со столом, с дверью, с кроватью, где я отдал ей своё сердце. Я беру в руки канцелярский нож, она плачет, просит остановиться, просит дать ей уйти, потому что не заявит в полицию, сделает так, что мы обо всём забудем.       Что она уйдёт из моей жизни.       — Нет, милая, — я дышу на неё парами вина и понимаю: либо сейчас, либо никогда, либо я её, либо она меня, и потому всаживаю ей в живот канцелярский нож.       Она кричит, но я утыкаю её лицом в подушку, заламываю руки и наношу удары по всему телу, лишь бы глубже, лишь бы больше крови натекло. Бью её ножом и плачу громко, качаю головой, не могу остановиться, пока она не перестаёт кричать. Пока она не перестаёт двигаться.       Пока она не перестаёт дышать. Пока я не падаю рядом с её телом, убитый, как и она.       И я, чёрт побери, не знаю, что теперь делать.       Меня накрывает чувство вины, несоизмеримое ни с чем, что я когда-либо чувствовал, я закрываю глаза, жалея о том, что сделал несколькими мгновениями ранее, а потом кричу вновь, закрываю лицо окровавленными ладонями и наконец-то чувствую боль. Везде: в лице, в теле, в душе, где нет места ни прощению, ни оправданию. Я чудовище. Я такое же чудовище, как и Джебом, который воспользовался слабостью девушки, который просто взял и изнасиловал её.       Я расшториваю окна, впускаю в комнату отвратительный серый цвет волосы, воду, что бьёт по стёклам, а потом открываю одну из створок. Йери тяжёлая, настолько тяжёлая, что у меня вырывается из горла стон, полный боли.       — Прости, прости, прости, — шепчу бесконечно я, а потом переваливаю тело через подоконник, оставляя на нём кровавый след, и слышу лишь, как тело шмякается на землю. Вот и всё. Обряд инициации пройден. Я окончательно становлюсь чудовищем. Таким же мелким, ненасытным чудовищем, который натворит ещё много дел, пока его не остановят.       И вот я лежу на полу, захлёбываясь в крови и вине. И вине, что жжёт горло своей терпкостью — это то самое вино, которое мы пили вместе с Йери на мой день рождения. Оно уже выдохлось, оно невкусное, но если продолжить тиранить себя, то только так, только так травиться, убивать всё внутри, потому что ей было больно, а ты, идиот, не остановился.       Полицейские сирены приближаются, в мою дверь стучат, и, конечно же, я открываю, потому что мне скрывать нечего. Змея вины, душащая меня, превращается в один сплошной комок, когда меня просят пройти допрос. И конечно же, я знаю, что просто так не выкарабкаюсь. Я убил человека, чёрт побери, я убил Йери, это намного более тяжёлое преступление, чем изнасилование.       Я убил Йери в тот день, когда её отец наконец-то выплатил долг и она оказалась свободна. Я убил Йери в тот день, когда она была искренна со мной. Я убил Йери в тот день, когда она надеялась, что я приму её настоящие чувства, как человека. И мне нет прощения за это. Меня не следует прощать за такое. Я не достоин жизни, раз разбил доверие человека, который первым делом пришёл ко мне. Я облажался. Очень сильно.       Я люблю тебя слишком сильно. Пожалуйста, прости меня, Йери…