Вкусовщина

“Новый” Хикару отличается от “старого” так же сильно, как живое существо отличается от стихии. Раньше Хикару был как пузырьки в апельсиновой газировке летним вечером и искристое яркое чувство где-то чуть пониже солнечного сплетения, которое как воздух в легких выталкивает к поверхности, если нырнуть в реку. Другого человека, который бы ощущался так же, Йошики просто не знал. У Хикару был почти что вкус, который при встрече можно было почувствовать на языке. Нынешний “Хикару” подделка без вкуса и запаха. Наощупь как мокрая от соуса сырая курица, но помимо этого — пустое пресное пространство, наполненное воспоминаниями из прошлого, как нежилая комната в четыре татами картонными коробками, в которых нет ничего, а углы матов сходятся там в одной точке. Эти мысли чаще приходят к Йошики поздней ночью, когда он не может заснуть. Будто сравнение двух Хикару по кругу, снова и снова и снова, хоть как-то может помочь его сну. Да и нынешний “Хикару” ведь не Хикару вовсе. Только внешняя оболочка, манера говорить и память, а внутри что-то настолько другое, что слов правильных не подобрать. Если до исчезновения Хикару Йошики мучил один недуг, который зовется “дрочу на лучшего друга и не могу перестать”, то после — уже нет. Потому что это не является Хикару. Или… Тело-то ведь осталось? Мышцы, сухожилия, кости, кожа, мягкий мозг и круглые жидкие глаза, завернутые в обертку из век. Йошики прикусывает губу почти до крови и ругает, ругает, ругает себя за такие мысли. Как раньше ругал за то, что рука совершала движения вверх и вниз, а голова была полна пошлых фантазий. Он не должен был — ни сейчас, ни раньше. Это омерзительно, ужасно, противно, это пр… тно. Раньше Хикару был на вкус как лучшее, что существует в мире, как самый чистый звук. И Йошики уже начинает забывать все сравнения, что жили в его голове постоянно. Этот “Хикару” как пузырь в луже в сезон дождей — ничем не примечательный, специально и смотреть не станешь. Йошики еще помнит то, что ощущал внутри рукой: как будто попробовал радиоволну на вкус, словно вместо спагетти намотал на вилку скрипящую кассетную пленку. Как помехи, вибрирующие на жевательных зубах, а потом цепляющиеся за резцы. Даже если тело то же самое, этого мало. Вот Юки — она как звон фурина, а на вкус, наверное, как какигори с цитрусовым сиропом. Асако — аккуратные яблочные кролики, вырезанные из долек любящей рукой. В “Хикару” же нет ничего приятного. Йошики сворачивается клубком на влажных от пота простынях, но его тело всё равно реагирует, потому что, как и тело Хикару, оно всё ещё то же самое, с тем же самым изъяном. У стыда тоже есть вкус — как будто раскаленный металл в глотке и холодный пот на лбу, под носом и вдоль хребта от шеи до копчика. В отличие от обычного, человеческого чувства вкуса, этот вкус всегда с Йошики. От него хочется затянуть ремень, но не поясе, а на шее – и так крепко, чтобы пряжка безжалостно упиралась в кадык. От этого чувства по-настоящему хочется сбежать. Мысли Йошики возвращаются ко вкусу “Хикару” — он должен быть как пищевая пленка, которую хочется сжать зубами и тянуть на себя со всей силы. Как желудочный сок во рту после рвоты, как лизнуть сырой опавший лист, на котором сидит жирный слизняк, которого с одной стороны уже поджирают муравьи, как пытаться запихнуть кончик языка в розетку, чтобы попробовать электричество на вкус в первый и последний раз. Как самые абсурдные, опасные или невозможные вещи, какие только можно себе представить. Рот у Йошики вопреки всем сравнениям почему-то наполняется слюной, а рукой он лезет под резинку трусов. Стыда для того, чтобы прекратить это, недостаточно. Если “Хикару” укусить за щеку, то он, наверное, расползется на лоскуты, на жидкость без цвета и запаха, которая заполнила бы Йошики рот, нос и легкие, щекоча изнутри обещанием чего-то невероятного, что и представить нельзя обычным человеческим мозгом. Это было бы так же омерзительно, как и при… тно. У удовольствия вкус острой лапши и мяса, поджаренного тонкими ломтиками на гриле. Оно внутри и снаружи — на пальцах, простынях и белье. У “Хикару” всё же есть вкус, пусть и почти недоступный для того, чтобы его можно было описать правильными словами. У самого Йошики — нет, потому что он лижет свои испачканные пальцы и совсем, вообще ничего не чувствует.