Красота заключается в первобытности

      Уилл Грем — мужчина лет 38-40 от роду — сидящий перед своим психиатром в мятой рубашке и старых потёртых джинсах, с явным "интересом" рассматривал одну из картин на стене за чужой спиной. Это была не обычная интерьерная безделушка, скорее тщательно подобранная копия музейного шедевра, выполненная чуть менее талантливым художником современности, но, по правде сказать, для профайлера она не стоила и трёх баксов, ведь никаких полезных (по его скромному мнению) функций не выполняла, лишь приносила эстетическое удовольствие её обладателю. Что-то на уровне.. той глупой пластиковой рыбы в рамке, что от одного нажатия на кнопку начинала петь. — Уилл?       Тактичное напоминание, отвлекающее от собственных мыслей, заставило перевести свой измученный взор к дорогому креслу напротив, избегая всякого зрительного контакта. Алая обивка в мягком свете ламп, казалось, была пропитана чьей-то кровью, липкой, горячей. Перед глазами начали всплывать тяжёлые образы уже умерших людей, оставляющих след собственной кровью на когда-то белом диване, превращая тот в трон для Ганнибала. И хотя эта мебель всегда была именно такого молочного оттенка, все же ассоциация явно отражала всю сущность сидящего на нем психиатра. — Вы предлагаете мне насладиться чужой смертью, будто это какое-то дорогое вино или аппетитный стейк. — В горле застрял ком, и вместе с этим животный интерес к такому повороту событий. — Я не.. — Люди смертны, Уилл. — Слова из его уст текли словно тихая, журчащая речка, спрятанная от лишних глаз в глуби леса, открывающаяся только тем, кто достоин увидеть творение природы. — Так задумал Творец, и мы ничего с этим не можем поделать. Вот только.. естественная смерть, какую назначил Бог для каждой беспокойной души, наступает, зачастую, не так как нам этого хотелось бы. Человек умирает животным, грязным и потерянным, а мы можем опредить Бога в его игре, сделав чью-то кончину более благородной. Это доброта. — Пауза будто надавила на профайлера сильнее, чем речь до нее. — Мы сделаем добрый поступок для случайного человека. — Вы просто собираетесь представить миру очередную картину. — Сухие губы встретились с собственными зубами. — И сопроводить её хотите богатым ужином. Вы не совершаете добродетель ради добродетели, только ради восторженных вздохов и хвальбы приглашенных гостей. Но ответа не последовало, вместо слов отлично играла тихая ухмылка на извечно спокойном лице доктора Лектора - тягучая, словно липкий страх в преддверии новой опасности. — Это не очень хорошая идея. — Думаете, мистер Грем? А я, как ваш психиатр, уверен, что это стало бы отличным упражнением на нашем сегодняшнем сеансе.

***

      Неизвестный человек лежал в луже собственной крови, захлёбываясь алой жидкостью, ещё пару мгновений назад спокойно циркулирующей по венам. И вот сейчас, безумно глядя вверх, в надежде найти в белом цвете потолка ключ к спасению, ему вспомнилась во всех деталях покупка обычного кухонного ножа, дешёвого и вечно тупого, какой убил его всего через пару лет с момента приобретения. Уилл стоял в стороне, остервенело сжимая в руке орудие пытки, пока сзади всего в паре шагов с упованием наблюдал Ганнибал, стараясь разглядеть в чужом выражении лица ту искорку наслаждения чужой болью. — Что ты чувствуешь, Уилл? Голос, словно раскат грома, прошёлся по стенам склепа, когда-то называемого домом. Рука в нежной ласке опустилось на напряжённое плечо, но тут же была истерично скинута одним резким движением. Грем не мог признаться самому себе как сильно ему нравится смотреть на угосающую под собственными ногами жизнь, просто не мог.. но этого и не требовалось, психиатр и сам все прекрасно понимал по одному лишь его взгляду на уже бездыханное тело. Чесапикский Потрошитель, до этого властительной статуей наблюдавший за последними хрипами Чарльза Ко‌ша — идеального кандидата на первое умышленное убийство своего пациента — вдруг оторвался с места, и теперь труп молодого мужчины лежал между двумя зверями той чертой, какую не следовало переходить, если только кто-то не хотел закончить это упражнение ещё одним трупом. — Ты хочешь оставить его так. — Красота заключается в первобытности. А что ещё более первобытно, чем агрессия и злоба? — Смерть. И, наконец, в свете луны, так поэтично освещающей небольшую сцену театра жизни и смерти, Ганнибал заметил оскал на чужом лице, какой он в последствии увековечит в своем дневнике как одно из самых прекрасных творений Господа.