Прощание звучит сладко, но с оттенком неохоты

Это конец. После долгих и мучительных лет далеко не безобидной игры в кошки-мышки, Фёдор, наконец, был повержен. Если бы не податливое тело под ним, Дазай бы и не подумал поверить, что демон, крадущий человеческую кожу, действительно покончен. Способность, обманывающая смерть, — настоящая головная боль, идеальная почва для предательских «а что если». Если убит его рукой — способность не сработает. Именно поэтому пальцы Дазая сейчас сжаты на шее Фёдора. Он не собирается рисковать. Признаваясь себе, он уже слишком много раз попадался на уловки — с больно высокой ценой, чтобы снова позволить себе ослабить хватку. Невзирая на всё, что твердит здравый смысл, все прежние истории о «конце» оказывались лишь сказками. Пощадите его ещё от одной. Тело под его пальцами было слишком осязаемым, слишком настоящим, чтобы быть иллюзией. Это должно быть реальностью — никаких больше уловок, никаких продолжений. Финал. Или… может быть, где-то в глубине души он тайно хотел, чтобы это оказалось иллюзией — как оправдание, чтобы игра продолжалась. В этом мире нет ничего, что стоило бы погони ценой затяжного страдания человеческой пустоты. Жизнь — не сказка, чудес не бывает. Однако Дазай не мог солгать себе, будто назойливое одиночество, вечно скребущееся в глубине разума, не стихало рядом с Фёдором. Каким бы разрушительным ни было это осознание. Но внутри он слаб. Мучительно слаб. Он стал бояться самого счастья — ведь оно причиняет боль душе, привыкшей к пустоте. Так что, возможно, всё и правда лучше закончилось вот так, прежде чем он успел привязаться слишком сильно. А может, и нет. Может, боль — лучше, чем пустота. Хотя бы потому, что она доказывает: ты ещё жив. Так или иначе, его единственное, робкое, почти трусливое желание так и осталось неуслышанным. Независимо от того, чего он хотел — это конец. На первый взгляд, все замыслы Фёдора рассыпались в прах. Растянувшийся на крыше полуразрушенного здания, затерянного Бог знает где, окровавленный, в синяках, с разрушенными и перехваченными планами — он просто не может иметь ещё один туз в рукаве. Но та уверенная улыбка… мягкий изгиб губ, совсем неуместный в последний момент, пропитанный грузом сожалений — она терзала Дазая тревогой, которую он никак не мог определить. Все пропитанные напряжением годы погони за этим моментом обрушились на него, как самый тяжёлый шторм. Все те насыщенные событиями годы, полные чего-то, — они почти заставили его забыть, каково это — чувствовать пустоту. Это было тяжело, но… весело. И теперь, оглядываясь назад, Дазай осознавал: он никогда не чувствовал себя настолько живым, настолько человеком, как рядом с тем, кто был ещё большим чужаком на этой планете, чем он сам. Присутствие Фёдора зудело избыточной яркостью, которой ему не следовало ощущать, отбрасывало тень напряжения, пробегавшего по коже — мета-эмоция, созданная для того, чтобы держать в узде… и отговаривать от следования зову сердца ради высшей цели. Этот навязчивый парадокс наконец закончился. Облегчение всё ещё не накрыло его. И, возможно, никогда не накроет. Дазай не надеялся, что Бог проявит милость. Не то чтобы он вообще верил в Бога — ни в искажённое видение Фёдора, восхваляющее гармонию, ни в какого-либо другого. Он просто верил в Его непредсказуемые прихоти. Прихоти, похожие на насмешку, обжигающие, словно кара. Каждый раз, когда он находил нечто, достойное того, чтобы удержать, оно исчезало сквозь пальцы. Дазай медленно сглотнул, обнаружив, что горло сжалось до боли. В ответ эхом напряг пальцы на шее Фёдора и надавил сильнее — отчаянная попытка удержать навязчивые мысли на расстоянии. Фёдор издал несколько беззвучных хрипов, но по-прежнему оставался пугающе тихим. Жизнь уходила из него, и всё же кожа под ладонями оказалась теплее, чем представлялось Дазаю — словно Фёдор оживал от его прикосновения, впервые и в последний раз. Судя по всему, чувство это было взаимным, подумал Дазай с непривычной горечью. Сузившийся взгляд встретился с угасающим взглядом Фёдора, миллион несказанных слов таяли на губах. Ты устал? Поэтому улыбаешься в свои последние мгновения? Ты рад, что всё закончилось именно так — что именно я дарую тебе столь долгожданную смерть? В том же духе, что и он сам, Фёдор, должно быть, не боялся смерти. Он боялся жизни, лишённой смысла — той врождённой пустоты существования нелюдя среди общества, переполненного живыми душами. Это чувство не отпускает: будто чего-то фундаментального в тебе не хватает, будто, несмотря на весь твой блеск, ты уродливо искажён в чём-то базовом, чего другим не понять. Для отрешённых душ, подобных их, сама жизнь становится источником боли — а потому её конец не может быть встречен ничем, кроме как вздохом облегчения. В этом отношении, признал Дазай, возможно, он ошибался. Может быть, Фёдор умирает без сожалений. А если они и есть, то их заслоняют едва заметные оттенки облегчения. В конце этой агонии, усеянной бесчисленными провалами, он обрёл счастье хотя бы в том, что всё наконец закончено. Дазай понимал это чувство — ведь оно отзывалось в нём самом извращённой жаждой избавления, скрытой под покровом смерти. Резкий порыв ветра развеял раздумья, вбивая их в дрожащее тело. Сибирская ночь щипала щёки. Что-то кололо кожу на руках — и в уголках глаз тоже. Морось, понял Дазай. При всей своей лёгкости, она ощущалась неожиданно тяжело. По щекам текли лишь капли дождя. Небо плакало — потому что он не мог. Ни один враг, сколь бы грозным или ничтожным он ни был, не сумел пробраться ему под кожу так, как это сделал Фёдор. Никто не заставлял беспристрастные дела ощущаться настолько личными. А потому близость должна была быть позволена. Эти болезненные уколы в груди возникли не на пустом месте — они были частью замысла. Нет ничего более интимного, чем убивать, душа руками: чувствовать, как жизнь уходит сквозь пальцы, держать чью-то смерть в ладонях. Ближе быть невозможно. Поэтому этот способ прощания с дьяволом, терзавшим его не только неразгаданными схемами, но и сердцем — более чем уместен. Хриплый сип едва не ускользнул от слуха. — Ты... сделал это... — прохрипел Фёдор, голосом, едва различимым шёпотом. — Ты и впр...амь п-победил меня… Нет. Это ты позволил мне. Дазай не был ни тщеславным, ни слепым. Он ясно отличал ошибки, рождающиеся из человеческой природы, от тех, что совершаются намеренно. Ошибки Фёдора принадлежали ко второму типу. Когда-то он мог бы допустить, что тот теряет хватку или поддаётся эмоциям, — но не после того, как узнал, откуда берёт начало этот дьявол. Он мог до бесконечности разбирать странности, сводить себя с ума, анализируя бесконечные варианты, но нутро вопило: Фёдор позволил себе проиграть. И потому победа ощущалась как горько-сладкая — бессмысленная, украденная. Она была украдена — но вовсе не в этом заключалась горечь. Дазай беззвучно фыркнул. Если бы всё можно было свести лишь к этому, то, может, и не ощущалась бы такая пустота в груди. Та самая бездна, которая никогда не станет меньше. Смерть Оды расширила её, а присутствие Фёдора удерживало в узде, подкидывая крошки запретной надежды. В глубине души Дазай знал, что всё закончится именно так, и потому не должен был чувствовать разочарования в том, к чему давно готовил себя умом. Но не сердцем. Нет, человек не может быть готов к тому, чтобы разорвать единственную связь, поддерживающую душу, — лишить жизнь последней искры. А может, он всё же был прав. Может, решение Фёдора действительно продиктовано эмоциями — просто не теми, что подобают злому гению, жаждущему Армагеддона. Как же было бы проще воспринимать Фёдора в этих упрощённых красках. Тогда бы нити нерастраченной, неосознанной тоски не тянули грудную клетку изнутри. Тогда бы он сам не чувствовал себя тем, кого душат. — Я не победил тебя, — твёрдо поправил Дазай, не намереваясь играть в притворство в последний час. — Я *не* победил тебя, и ты это знаешь. Губы Фёдора изогнулись в пустую оболочку улыбки. — Полагаю… знаю, — дыхание было поверхностным, голос — слишком тонким и слабым. Возможно, дождь и выдувающее всё живое ветром притупили чувства; возможно, Фёдор и вовсе ничего не произнёс — лишь беззвучно шевельнул губами. Взгляд Дазая сузился; хватка не ослабевала — не имела права ослабевать. Стоит впустить сомнение хотя бы на миг — и всё рухнет. Он подхватит Фёдора, заключит в переломное объятие и отречётся от жизни на свету ради той, что во тьме, — зная, что она его уничтожит. Тени ему к лицу, но он не способен жить в темноте. Свет обжигает Фёдора — ему остаётся лишь прятаться. В итоге им не суждено сосуществовать — разве что в мимолётных украденных мгновениях, когда солнце встаёт над горизонтом. Сейчас небо было окрашено в самый тёмный оттенок чёрного, и солнце даже не намекало на появление. Фёдор больше никогда не увидит, как оно светит. — Почему? — Дазай едва расслышал собственный голос сквозь яростный грохот сердца. — Почему ты сдался? — почему моё присутствие заставило тебя примириться со смертью? — А и правда, почему… — выдал Фёдор свою фирменную смешинку, но в ней не было и тени цинизма. Он звучал по-человечески — вызывающе, почти ласково. Парирование, как ни парадоксально, оказалось откровением. Отражая вопрос, Фёдор тем самым дал понять — ответ излишен, ведь он уже был внутри самого Дазая. На твоём месте я поступил бы так же. Ты — моё идеальное противостояние, а я — твоё совершенное оружие для давно желанного конца. Приступы ярости поднимали желчь к горлу. Охваченный странным отчаянием, Дазай сжал пальцы сильнее — в последней попытке оторваться от самого акта прощания с тем, кто заставлял кровь течь чуть быстрее… или, вернее, — с той самой онемелостью, скрывавшейся внутри. На самом деле его должно было пронзать чистейшее, невыносимое горе — настолько сильное, что психика инстинктивно блокировала его, охраняя пустоту, лежащую в самом ядре его сущности. Это осознание только добавило раздражения. Нет ничего, что он ненавидел бы сильнее, чем не чувствовать вообще ничего. Подстёгнутый притуплённой яростью, большой палец вдавился в дыхательное горло, вызвав удушливый кашель. Фёдор зажмурился, боль промелькнула на искажённом лице; затем он приоткрыл глаза — на ресницах дрожали слёзы, готовые упасть. Плакала не душа, а только тело, а значит, приписывать этим слезам больший смысл — абсурд. Но вот эта улыбка… безжизненная, но умиротворённая… именно она бесила больше всего. Он чувствовал себя обманутым. Он чувствовал многое — слишком многое, чтобы облечь в слова. Но больше всего — оставленным в мире, к которому он, в конечном счёте, был чужим. — Ты умираешь… и всё равно улыбаешься, — выдохнул Дазай, голос дрожал. — Я пытался понять тебя. До самого нутра. Сначала — как работает твой разум, чтобы остановить тебя… — он сглотнул, пытаясь сосредоточиться. Если бы мог, он бы провёл большим пальцем по этим обветренным, бескровным губам — чтобы убедиться, что глаза его не обманывают. Что эта улыбка действительно есть. Дазай вдохнул. — А потом — как ты думаешь, — эгоистично, ради себя, — признался он с тяжестью в голосе после короткой паузы. Сейчас нет смысла что-то утаивать. Ему остаётся только обнажить душу — когда уже не страшно, что хоть что-то из сказанного обернётся против него. — Как бы глубоко я ни копал, всегда оставался ещё один, более глубокий слой. Я так и не смог добраться до твоей сути. Это меня зацепило, — признание осталось несказанным, но Фёдор и так всё понял. Без близости невозможно предугадать разум другого; нельзя постичь, что им движет, без искреннего желания узнать человека за маской. Обладая проницательностью, Дазай редко испытывал трудности с тем, чтобы заглянуть в чужую суть. Разум Фёдора, однако, оставался непроницаемым — и при этом до странного знакомым, словно он смотрел на собственное отражение. Возможно, именно поэтому он так и не смог понять его до конца. Ощущение бессилия было мучительно непривычным. Оно опьяняло — ведь ограниченность заставляла его чувствовать себя человеком. — Даже в смерти ты остаёшься загадкой, — с удивительной лёгкостью признался Дазай в собственной слабости. Он скорее почувствовал, чем услышал, как Фёдор тихо усмехнулся. Его голова склонилась набок, тяжёлые веки медленно сомкнулись. Кожа начинала синеть, грудь больше не поднималась. Фёдор не проявлял ни малейших признаков жизни. Дазай не мог решить, хочет ли, чтобы тот задержался ещё хоть на мгновение — или, наконец, перестал преследовать его раз и навсегда. — Ты… спрашиваешь, — выдохнул он хрипло, едва связно. Собрав последние крупицы сил, Фёдор приподнял руку. — Вот тебе и ответ, — прошептал он и указал на свой лоб. — По… потому что я, нако…нец-то… — выдохнул Фёдор, голос его дрожал, будто растворяясь вместе с последним дыханием. Голос угас, так и не завершив мысль. Рука безвольно упала вдоль тела. Глаза закрылись — навсегда. Жизнь покинула его. Под ним больше не демон, а просто труп. Фёдора больше нет. Все вопросы, что годами жгли язык и терзали разум, навсегда останутся без ответа. Губы Дазая исказились в усмешке, в первую очередь направленной на самого себя. Как же в твоём духе — преследовать меня даже после смерти. Дазай молча смотрел, с опустошённым разумом, ожидая ответа, которому не суждено прозвучать. В молчании Фёдора не было ни ясности, ни освобождающего катарсиса украденного поражения. Всё, что он получил — это одна-единственная слеза, скатившаяся по безжизненной щеке. Она ничего не объясняла, но Дазай почувствовал, будто оказался на волосок ближе к разгадке под именем Фёдор Достоевский. Такая уязвимость — единственное, что демон в человеческой оболочке может себе позволить на смертном одре. Здесь нет последствий, неудобных вопросов или рычагов давления — ничего. Только тишина и нескончаемый дождь, который не смывает ничего — и уж точно не зависть Дазая. Ведь это — покой, которого ему никогда не достичь при жизни. Он медленно разжал пальцы, отпуская горло Фёдора, и лёгким движением коснулся собственного лба — так, как тот, вероятно, и собирался. Губы дрогнули, сложившись в задумчивую, печальную гримасу. У него не было причин улыбаться. Я ведь уже понял… не так ли? Никакого движения. Ни хитрых взглядов, ни остроумных реплик. Лишь вызывающая слеза, медленно скользящая по щеке. Дазай наклонился и поцеловал её. "Что если" — бессмысленно, сожаление не приносит ничего, кроме бесконечной спирали саморазрушения… но Фёдор заслуживает, чтобы ему простили хотя бы пару из них.