"Всё нормально"

      Адам привык спать в машине или в шатающемся больничном кресле, опрокидывать за дежурство по десять чашек мерзотного горького кофе, не следить за языком и заполнять бездумно бумажки. Путаться в датах, именах, пропускать буквы и целые слова, а потом, матерясь, переписывать заново. Иногда, когда мозг начинает уже плавиться от терминов, а глаза перестают видеть цвета, кроме кроваво-красного и стерильно-белого, Адам вспоминает о Гарри. Гарри ждёт в их натопленной двушке, сидит сгорбившись за компьютером и жарит тосты с сыром. Звонит иногда, но Адам не успевает взять трубку или отмахивается стыдливо парой заготовленных фраз: не могу говорить, перезвоню потом, буду поздно.       Гарри знает Адама наизусть. Но он не знаком с доктором Кеем, болезненно худым мальчишкой в голубой хирургичке и тапках с въевшимися пятнами крови, никогда не видел его потерянных глаз, пронзённых каким-то животным ужасом, пока губы под маской бесшумно бормочут ругательства.       У Адама который год всё нормально. Он привык оставлять проклятую хирургичку, стетоскоп, скальпель и щипцы за порогом их съемной квартирки за несколько миль от больницы. Ему мерещится сигнал тревоги и пищание пейджера, он проводит экстренное кесарево во сне (всегда, мать твою, неудачно), подскакивает по несколько раз за ночь в холодном поту. А рядом спит Гарри, натянув одеяло до самого носа. С утра он снова проснётся один. Адам усмехается бесцветно, пьёт успокоительное и прижимается к Гарри спиной. Так немного спокойнее и даже получается уснуть.       Ноябрьским утром Адама передёргивает от холода, в больнице противно сквозит, а ледяная вода обжигает ладони и предплечья. Кея здесь, кажется, терпеть не могут, но он не возражает – ему и самому не нравится, во что он превращается. Доктор Кей забывает поесть, хрустит шеей и пальцами, остаётся сверхурочно и жалеет, что у него нет ещё одной пары рук или хотя бы глаз на затылке. Он плюётся желчью в акушерок, слишком часто закатывает глаза, натянуто улыбается пациентам и ошибается. А ещё он плачет в туалете и в раздевалке, пока переодевает залитую кровью одежду, но об этом говорят только покрасневшие веки и отёкшее лицо.       В больнице никто не знаком с Адамом, который засыпает за завтраком и в машине, но не спит толком по ночам, который носит растянутые свитера и дурацкие клетчатые рубашки, а вечерами ластится по-кошачьи к единственному человеку, который всё ещё на его стороне. Пока что.       Сегодня Адам опять приедет домой на своей трухлявой машине, которая заводится только с третьего раза, запнётся о собственные ноги, будет неприлично долго искать ключи по карманам и обнаружит обязательно росчерк запёкшейся крови на руке. Ему откроет сонный Гарри, заключит в тёплые объятия и позволит на пару секунд уснуть на своём плече. Спросит, как дела на работе, и получит в ответ дежурное "всё нормально" сквозь зубы. Гарри кивнёт соломенно-кудрявой головой и улыбнётся, делая вид, что поверил, а Адам успокоенно вздохнёт. И это будет повторяться снова и снова ровно до того момента, когда два мира Адама начнут трещать по швам, сотрётся тонкая грань, а ноги балансирующего на канате задрожат.       Гарри за завтраком увидит в глазах мягкого, податливого Адама что-то железное и совершенно неживое, а тот, ковыряя вилкой яичницу, в какой-то момент замрёт и, дёрнувшись с отвращением, не станет доедать. Убежит в один конец – на работу, наказав не ждать его и ложиться спать вовремя. А доктор Кей будет язвить, срываться и ошибаться, ошибаться, ошибаться, а потом глотать жадно воздух в подсобке, висеть на проводе со службой поддержки, которая умудряется искусно бить под дых. Он будет сжигать все мосты и смотреть, как от него медленно отворачиваются, исчерпывая последние остатки понимания.       Акушерки и младшие ординаторы увидят, как на лице доктора Кея трескается наспех слепленная маска, а за ней показывается ребёнок, который просто хочет отпраздновать помолвку, поспать без приступов тревоги, поесть тостов с сыром и вдоволь проплакаться. Но он машинально принимает роды одни за другими, шатается, вставая со стула, потому что темнеет в глазах, и пялится бессмысленно в одну точку, потому что в голове только блядские две жалобы на его имя. Иногда Адаму кажется, что только его бытие так безжалостно топчет и насилует, хотя понимает прекрасно, что у любого врача жизнь далеко не сахар.       В этот день Адам убьёт пациентку. А потом будет видеть в каждом встречном лице её черты и давать себе пощёчины всякий раз, когда перед глазами начнут толпиться отвратительные в своей реалистичности кадры. Чёртова невнимательность, хроническая усталость и трясущиеся от десяти чашек мерзкого кофе руки. Адам умрёт вместе с ней. Он не вспомнит, как глубокой ночью дошёл до дома, как ему снова открыл Гарри, который зачем-то всё-таки ждал, чтобы снова заключить в свои тёплые домашние объятия. Но в этот раз на привычный вопрос Адам впервые ответит честно. И разрыдается.