На пути во тьму

Воздух особняка пах пыльцой драгоценных лилий и холодным камнем, пропитанным вековой магией. Он был чист, стерилен, как и все в этом сияющем кошмаре из белого мрамора и сверкающих кристаллов. Рейнира стояла у огромного окна своей спальни, глядя вниз, туда, где заканчивался свет и начиналась тьма. Стена, скрывающаяся мир нищеты была не так уж и далеко. Ее платиновые волосы, символ чистоты крови и власти, тяжелым водопадом ниспадали на спину, отражая лунный свет. Фиолетовые глаза, редкий дар ее рода, были полны не детского любопытства, а удушающей тоски. Сегодняшний совет отца звучал в ушах, как погребальный звон: — Рейнира, твое поведение на приеме было... неприлично свободным. Помни, кто ты. очередной скандал для семьи – хуже смерти. Словно ее смех, ее попытка поговорить с молодым алхимиком не о политике, а о звездах, были преступлением. Неужели я так и пропуду всю жизнь на золотом поводке? Почему отец может ехать куда захочет, а я нет? Так боится, что я в подоле принесу? Не думает, что я когда-нибудь просто назло это сделаю? Бред. Решение созрело внезапно, как вспышка запретной магии. Оно было безумным, самоубийственным, но оно дышало жизнью. Она сбросила шелковый халат, облачилась в простые, темные брюки и тунику из грубой ткани, купленные тайком у слуги. Платиновые косы она спрятала под глубоким капюшоном черного плаща. Сердце колотилось, как птица в клетке, но это был стук не страха, а предвкушения. Обходы стражников она знала. Лазейку в стене – старый канализационный сток, замаскированный иллюзией, – ей показала когда-то служанка, дочь которой умирала от обычной лихорадки. — Туда ходят господа, когда хотят... забыться, – прошептала та тогда с горечью. Рейнира почувствовала тогда волну стыда, но сейчас этот путь был ее спасением. Переход был отвратителен. Липкая грязь, невыносимая вонь гнили и нечистот. Она едва сдерживала рвоту, пробираясь в кромешной тьме. Но когда она вышла на другую сторону, ее охватило нечто иное. Шок. Давит, режет легкие. Воздух был густым, едким от дыма тысяч костров и дешевого угля, пропитан запахом гниющей пищи, пота и чего-то металлического, острого. Грязь под ногами не просыхала никогда. Деревянные лачуги лепились друг к другу, грозя обрушиться. Повсюду – люди. Низшие. Темные, рыжие, каштановые волосы, грубая одежда, лица, изрезанные усталостью и нуждой. Их магия была приземленной: парень неподалеку чинил сломанный нож, нагревая металл огнем, бьющим из его пальцев; девчонка шептала что-то над стаканом мутной воды, и жидкость на мгновение становилась прозрачной. Рейнира чувствовала их взгляды – настороженные, голодные, враждебные. Она сильнее натянула на голову капюшон. Но под шоком пробивалось другое. Жизнь. Яркая, неистовая, лишенная притворства. Крики торговцев, смех из распахнутых дверей таверн, грубая музыка, доносящаяся откуда-то сверху, ритм барабанов, бьющий прямо в кровь. Здесь не боялись громко говорить, громко смеяться, громко ругаться. Здесь жили, не притворяясь. Следуя за группой шумных молодых людей с темными волосами, она вышла на более-менее освещенную улицу. Витрины светились неоновым и магическим светом. "Клык Змея", "Плавильный Котел", "Гнездо Гарпии"... Бордели, таверны, игорные дома. Места, куда Чистые спускались, чтобы вкусить запретного плода в относительной безопасности – под охраной своих стражей или за толстыми стенами "элитных" заведений. Рейнира выбрала что-то попроще, что-то настоящее. "Потроха Дракона". Вывеска изображала корчащегося в агонии зверя. Внутри было душно, шумно, темно и воняло дешевым джином, потом и кровью. Дым застилал глаза. Она протиснулась к барной стойке, заказала первый попавшийся крепкий напиток. Он обжег горло, заставил закашляться, но затем разлился внутри теплой, развязывающей волной. Она наблюдала. За столиком два мужчины с каштановыми волосами и шрамами на лицах играли в кости, магия искрилась на их пальцах, пытаясь повлиять на исход. На крошечной сцене девушка с огненно-рыжими волосами пела о потерянной любви и грязи под ногтями. В углу пара страстно целовалась, не обращая ни на кого внимания. Это было грубо, грязно, опасно... и невероятно захватывающе. Наследница древнего рода выпила еще. Адреналин смешивался с алкоголем. Она засмеялась – громко, свободно – на какую-то глупую шутку соседа по стойке, низшего с добрыми глазами и гнилыми зубами. Она танцевала под дикую музыку, чувствуя, как тяжелые цепи Цитадели на миг ослабевают. Она была здесь никем. Она была свободна. Пусть на час. Но час прошел. Опьянение начало сменяться усталостью, а освобождение – тревогой. Взгляды на нее стали пристальнее, менее дружелюбны. Один тип с мутным взглядом и перекошенным лицом слишком близко придвинулся, его дыхание пахло гнилью. — А ты чья, красотка? Капюшон-то сними, покажи товар лицом... Рейнира отшатнулась, внезапно осознавая свою уязвимость. Сердце застучало уже от страха. Магию-то использовать она не могла по двум причинам: не могла контролировать её и так как-то почти свою комнату сожгла, а также из-за браслета, подаренного отцом специально после того случая, любой всплеск её магии поможет ему отследить её. Она попыталась отойти, но путь к выходу преградили двое других. Надменность, привитая с детства, прорвалась сквозь страх. — Отойди. Немедленно. Или на утро лишишься рук.– ее голос прозвучал резко, слишком чисто, слишком по-аристократически высокомерно для этого места. — Ого! Слышали, пацаны? Пташка зачирикала! – захохотал первый. Рука потянулась к ее капюшону. В этот момент дым у входа словно рассекло. Он вошел как гром среди ясного неба. Тень, ставшая плотью. Широкие плечи в потертой кожаной куртке, грубые сапоги, заляпанные грязью. Лицо скрывал полумрак и капюшон, похожий на ее, но более рваный. Но когда он повернул голову, свет от неоновой вывески упал на прядь волос, выбившуюся из-под капюшона. Рейнира замерла. Ледяной шок пронзил ее сильнее любого страха. Платина. Ослепительная, холодная платина. Цвет чистой крови. Он медленно обвел взглядом зал. Взгляд скользнул по мужчинам, окружавшим ее, и те, как по команде, отступили на шаг, лица сразу став осторожными, даже испуганными. Потом этот взгляд – тяжелый, пронзительный, полный немой ярости и... извращенного любопытства – упал на нее. Он видел ее шок, видел, как она инстинктивно вцепилась в свой капюшон. Уголки его губ под капюшоном дрогнули в усмешке. Не доброй. Ядовитой. Презрительной. Он сделал шаг в ее сторону. Каждый шаг был тихим, но отдавался гулко в неожиданно наступившей тишине таверны. Он остановился в двух шагах. Рейнира видела черты его лица в тени капюшона – высокие скулы, острый подбородок, линию челюсти, которые могли бы украсить любой портрет в центральной галерее. Но на этом лице не было ничего от холодной аристократической красоты. Оно было изрезано усталостью, шрамами и всепоглощающей ненавистью. Его голос был низким, хриплым, как скрежет камня о камень. Он произнес всего несколько слов, но они прозвучали громче любого крика: — Ну что, Птичка? Заблудилась? Он протянул руку – не для помощи. Для захвата. Рейнира увидела шрамы на костяшках. И в его фиолетовых глазах – таких же, как у нее, но лишенных сияния, выжженных дотла – она прочитала обещание боли и разоблачения. Ее побег в свободу обернулся ловушкой. И ключ от нее держал этот человек-загадка, этот чистокровный изгой, чей взгляд прожигал ее насквозь, смешивая ненависть с чем-то невероятно, опасно притягательным. Она не двинулась с места. Мир сузился до его протянутой руки и его глаз, горящих в темноте, как угли костра, на котором сжигали надежды. Его рука висела в воздухе между ними, как обнаженный клинок. Шрамы на костяшках, грязь под ногтями – детали, которые впивались в сознание Рейниры острее любого ножа. Она не двинулась, застывшая между инстинктивным желанием отшатнуться и парализующим шоком от его платиновых волос и фиолетовых глаз. — Выбор, Голубка, – его голос был тише, но от этого только опаснее. – Или моя рука, или их зубы. Он кивнул в сторону притихших, но все еще жадных приставал. В его глазах не было сочувствия, только холодное любопытство и глумление. Он знал. Знал, кто она. И это делало его предложение единственным выходом. Рейнира сделала шаг вперед, не касаясь его руки. — Я пойду добровольно, – выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Надменность была ее щитом, последним остатком от высшего общества, который она могла на себя накинуть.Деймон фыркнул, коротко и презрительно, но опустил руку. — Как знаешь. Только не отставай. Здесь темнота кусается. Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Рейнира бросилась за ним, чувствуя, как взгляды низших, полные ненависти и страха перед Деймоном, прожигают ей спину. Воздух за пределами "Потрохов Дракона" был лишь чуть менее спертым, но хотя бы здесь не было этой давящей толчеи. Он вел ее не к Стене, а глубже, в лабиринт трущоб. Здесь не было даже жалких неоновых вывесок. Только редкие, коптящие факелы, да тусклый свет из окон лачуг, затянутых грязной тканью. Запахи стали еще резче – нечистоты, болезнь, отчаяние. Они шли по узким переулкам, где тени сгущались в живые, угрожающие очертания. Рейнира видела сгорбленные фигуры у костров из мусора, слышала детский плач, доносившийся из темноты, чувствовала на себе голодные взгляды из-подворотен. Веселье таверны казалось теперь пошлым, поверхностным маревом. Это была настоящая изнанка ее мира. Грязь, в которой тонули жизни. — Весело было? – бросил Деймон через плечо, не замедляя шага. Его голос был как скрежет по стеклу. – Напиться дешевой отравы, потанцевать с нищетой? Почти как дома, да? Только без хрустальных фужеров и лицемерных улыбок. Рейнира стиснула зубы. — Ты не знаешь ничего о моем доме. Он резко остановился и обернулся. Его лицо, освещенное колеблющимся светом факела из ближайшего окна, было искажено гримасой ярости. — Не знаю?" – он шагнул к ней так близко, что она почувствовала исходящий от него жар и запах пота, дыма и металла. – Я знаю каждый камень вашей проклятой улицы. Знаю, как пахнет ваш страх, прикрытый духами. Знаю цену вашей 'чистоте'. Его глаза, такие же фиолетовые, как ее, горели холодным пламенем ненависти. — Ты думаешь, ты первая сияющая дурочка, которой захотелось пощекотать нервы в грязи? Видел я, как ваши братцы и сестрицы приползают сюда за порцией 'дикости', а потом скулят от страха и бегут обратно за свою Стену. Ты не особенная. Также вернешься на свои шелковые простыни, раздвинешь ноги перед тем, за кого твой папаня попросит и нарожаешь других, таких же, как ты. Его слова жгли, как пощечина. Но сквозь гнев Рейнира уловила что-то еще. Боль. Глухую, застарелую. И это обезоруживало сильнее его ярости. — Почему ты здесь?" – спросила она тихо, глядя прямо в его глаза, отбрасывая страх. – С такими волосами... такими глазами... Ты должен быть там. Она кивнула в сторону сияющего вдали контура центральной башни.Деймон замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то неуловимое – тень, воспоминание? – но тут же погасло, задавленное привычной ненавистью. Он оскалился, обнажив белые, слишком ровные для жителя Пепельников зубы. — Там? Среди тех, кто убил мою мать за то, что она осмелилась полюбить не того? Кто сбросил меня в эту грязь, как щенка, потому что моя кровь оказалась 'недостаточно чистой' для их гнезда?" Он снова фыркнул, но в этом звуке уже не было презрения, только горечь. — Ваша 'чистота' – это смерть, Голубка. Для таких, как я. И для вас самих, рано или поздно. Белая гниль лишь вопрос времени. — Что ты знаешь о Гнили? – вырвалось у нее. Деймон усмехнулся, но на этот раз усмешка была лишена злобы, лишь усталой безнадежностью. — Больше, чем твой глупый городской Совет. Больше, чем ты можешь вообразить. Он посмотрел на нее, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Но тебе это знать незачем. Ты вернешься в свою клетку, будешь примерной наследницей, и однажды твои прекрасные волосы тоже начнут выпадать клочьями. Он отвернулся. — Стена близко. Иди сама. Я и так слишком много времени на тебя потратил. Он указал на узкий проход между двумя обваливающимися домами. Рейнира колебалась. Страх звал бежать, немедленно, прочь от этого человека и его страшных слов. Но что-то еще – упрямство, жажда правды, странное, необъяснимое влечение к этому пламени ненависти и боли – удерживало ее. — Твое имя, – сказала она. Не просьба. Приказ. Он обернулся, удивленно приподняв бровь. — Деймон. Но тебе оно ничего не скажет, голубка. — Рейнира, – ответила она, не понимая, зачем это делает. — Знаю, – бросил он через плечо, уже растворяясь в тени переулка. – Спокойной ночи в золотой клетке, Рейнира Таргариен. Постарайся не умереть от скуки раньше, чем от Гнили. Она стояла, глядя ему вслед, пока его фигура не слилась с мраком. Его слова о матери, об изгнании, о Гнили висели в воздухе тяжелыми, ядовитыми облаками. Потом она побежала – к Стене, к лазейке, обратно в стерильный холод особняка. Но звуки отчаяния и образ Деймона – его платиновые волосы в грязи, его выжженные глаза – уже въелись в нее глубже любой болезни. Возвращение прошло незамеченно. Слуги спали, стража патрулировала другие сектора. Рейнира сбросила грязную одежду, сожгла ее крошечным, сконцентрированным всполохом своей магии (рискуя быть обнаруженной, но не в силах вынести этот запах), и погрузилась в ледяную ванну, пытаясь стереть с себя следы ночи. Но стереть мысли не удавалось. Она лежала в своей огромной, роскошной постели, уставившись в темноту под балдахином. Ваша чистота – это смерть. Белая Гниль – лишь вопрос времени. Его слова звенели в ушах. Она думала о матери, умершей от Гнили, когда сама была ребенком. О тетке, чьи волосы потускнели и стали выпадать. О страхе, который витал в воздухе Цитадели, как смог. И о том, что этот страх, возможно, был ложью. Орудием. Кем? Советом? Отцом? Отто Хайтауэром? Сон не шел. Каждое движение теней за окном заставляло сердце биться чаще. Деймон. Изгой и живое воплощение кошмара ее мира. И вместе с тем – единственный, кто говорил ей правду. Грубую, жестокую, но правду. Когда часы где-то в башне пробили третий час ночи, она услышала едва уловимый звук. Не скрип двери. Не шаги слуг. Что-то вроде... легкого царапанья по стеклу снаружи. Рейнира замерла, сердце колотилось, кровь стучала в висках. Она медленно повернула голову к высокому стрельчатому окну, затянутому тончайшей вуалью, смягчающей лунный свет. Там, на узком карнизе, за которым был только отвес стены и пропасть, мелькнула тень. Большая, знакомая. Окно было заперто изнутри сложным магическим замком. Но тень замерла, и Рейнира увидела, как слабая, чуть заметная дымка обволокла механизм. Послышался тихий щелчок. Ставня изнутри дрогнула. Рейнира вскочила на кровать, прижавшись к резным спинкам. Она собрала магию в кулак, готовая ударить, закричать... Окно бесшумно приоткрылось. В проеме, залитый лунным светом, стоял Деймон. Его платиновые волосы были собраны в небрежный хвост, лицо казалось еще более резким в холодном свете. На нем была темная, облегающая одежда, позволяющая двигаться бесшумно. Он пах ночным ветром, дымом и все той же опасностью. — Тише, голубка, – прошипел он, легко переступая через подоконник и оказываясь в ее спальне. Он запер окно за собой тем же темным магическим касанием. – Кричать будешь – привлечешь стражу. И тогда вопросы начнут задавать и тебе. Долгие, неприятные вопросы о том, где ты была сегодня. Он осмотрел роскошную комнату – гобелены, хрусталь, драгоценное дерево – с тем же выражением глумливой ненависти, что и в таверне. Но когда его взгляд упал на нее, сидящую в постели в тонкой ночной сорочке, в его фиолетовых глазах мелькнуло что-то иное. Оценка. Искра интереса, слишком острая, чтобы быть просто враждебностью. — Что... что ты здесь делаешь? – прошептала Рейнира, все еще сжимая в кулаке сгусток магии. Она чувствовала себя невероятно уязвимой. Деймон медленно подошел к кровати, не сводя с нее глаз. Как хищник. — Навещаю, – ответил он просто. Его голос в тишине комнаты звучал глухо, интимно. – Подумал, тебе может быть скучно в этой золотой тюрьме. А мне... интересно. Он остановился у самого края кровати, его тень накрыла ее. — Ты спросила, что я знаю о Гнили. —Ты отказался говорить. — Может, я передумал. Может, стоит тебе узнать, от чего ты на самом деле бежится по ночам за стеной? Или ты предпочитаешь верить сказкам твоего папочки? Он наклонился чуть ближе. Рейнира чувствовала его дыхание. Видела шрам над бровью, который не заметила раньше. Видела усталость в уголках его глаз, которую не могла скрыть даже ненависть. —Это ловушка? Тебя подослал Отто Хайтауэр? – спросила она, заставляя свой голос звучать твердо. — Все в этом городе – ловушка, Рейнира, – ответил Деймон. Его губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка. – Просто некоторые – интереснее других. Так что? Хочешь знать правду? Или будешь притворяться спящей? Он протянул руку – не чтобы схватить, а как вызов. Рейнира посмотрела на его руку, потом в его злые, но невероятно живые глаза. Она отпустила магию, разжав кулак. Страх все еще сжимал горло, но его перебивало что-то сильнее. Жажда. Жажда правды. Жажда этого – опасности, которую он олицетворял, обещания жизни, пусть и ядовитой. Она не положила свою руку в его. Но и не отдернулась. — Говори. Но если соврешь... я найду способ сделать тебе больно. Деймон рассмеялся тихо, хрипло. Звук был похож на скрежет камней. — О, голубка, я в этом не сомневаюсь. Он опустился на краешек ее кровати, не касаясь ее, но его близость наполняла воздух. — Так слушай же. И забудь все, что тебе врали с пеленок. Белая Гниль – не от нас. Она – от вас. От вашей 'чистоты'. От…нашей чистоты. И под мерцающим светом луны, в святая святых ее золотой клетки, враг начал рассказывать ей историю. Историю предательства, алхимии и лжи, которая могла стоить Рейнире всего – короны, положения, жизни. Но слушать его было страшнее и слаще, чем любой бал. А за окном, в сияющем городе Чистых, тикали часы, отсчитывая время до нового рассвета и до того часа, когда их опасная тайна неминуемо раскроется.