Любовь существа

Уже давно зашло за горизонт солнце, в доках стояла тишина. Пахло пылью, железом и гарью. Двойной черный как всегда справился со своей работой и успешно ликвидировал цель. С небес на землю, в буквальном смысле, спускался Накахара Чуя, "Бог" Портовой мафии, он посматривал на обломки в округе, тяжело дыша. Края его плаща чуть обгорели и, заметив это, юноша ударил по уже мёртвому подлецу ещё раз. Глаза наконец заметили темную фигуру в дыму смога. Дазай Осаму появился как призрак из дыма и грязи, как всегда неспешный и невозмутимый. —Ой, ёй..пёсик опять заигрался — юноша натянул игривую улыбку на лицо и осмотрел своего напарника и его окружение. Чуя посмотрел в глаза своего наглого партнёра и, тихо рявкнув нецензурную брань, подошёл ближе к Осаму. — ты должен знать, что Мори-сан будет опять ворчать... — Дазай, подождав когда напарник переведет дыхание, развернулся и направился к дороге — а я не буду помогать тебе с бумажными заморочками. Чуя ускорил шаг, увидев впереди припаркованный черный автомобиль — Зато работа сделана..А ты никогда и не помогаешь, буду благодарен, если, по-крайней мере, не будешь пихать мне свою часть. — отряхнув свою шляпу Накахара открывает переднюю дверь и садится, чтобы не видеть слишком обиженное лицо Дазая. Осаму привычным жестом достал сигарету и закурил, приоткрыв окно автомобиля, не обращая внимание на Чую, который из-за чувствительного тела не переносил едкий запах в таком узком пространстве. — Дазай, тупая ты скумбрия — Имбирь резко дёргается, поворачиваясь всем своим корпусом назад, в надежде дать напарнику леща. Но не успела на лице партнёра появиться его дурацкая ухмылка, как его тут же пробило судорогой. Осаму оперативно сложился пополам, прикрывая рот рукой, пока Чуя не понимал что происходит. — Эй, придурок ты чего?! Все в порядке? Ответь мне или я тебя удалю?!! — видя как плечи напарника неестественно напрягаются, Чуя разворачивается к водителю и кричит, чтобы тот ехал быстрее. Сзади раздается подавленный, хриплый кашель. —Дазай? — Чуя опять развернулся, смотря на задние сиденья. С Осаму последнее время и в правду было что-то не так, он чаще ускользал с работы, больше сидел в кабинете, что для него было крайне не привычно, а самое главное он стал как будто бледнее?. Накахара аккуратно положил руку на плечо брюнета и слегка надавил, приводя того в чувства. Спустя пары минут кашель прекратился, почти так же резко как и появился. Дазай выпрямился, сбросив руку Чуи со своего плеча, и отвернулся к окну, что-то сжимая в кулаке и убирая в карман пальто. Чуя не отвернулся и продолжал пристально смотреть на человека сзади. — Ха... Эй, Чиби, не парься, все в порядке. Неужели в твой маленький мозг помещаются не только знания о драгоценностях, но и забота обо мне любимом?)) — голос Дазай звучал устало и приглушённо, но тот всеми силами пытался заставить звучать его как надо. Рыжий шумно выдохнул, пытаясь избавиться от желания прикончить придурка. — Так...и что с тобой? Мне, конечно, не интересно, но если это один из твоих глупых способов самоубийства, то он выглядит довольно болезненно. Как по мне. — Чуя начал рассматривать своего напарника, видя не естественный блеск в его глазах и тяжёлую одышку, как после долгого боя. Мафиози всю дорогу проехал, сверля взглядом напарника, но тот, уставившись в окно, смотрел на убегающий город. Автомобиль подъехал к дверям Портовой мафии. Двойной черный вышел из машины и направился прямиком в лифт, Дазай всё время шел впереди, ни проронив не слово. Дверь в лифте закрылась и он наконец произнес — прекращай так пялиться на меня, а то вдруг кто что подумает..просто надышался дыма и смога, а после зашлифовал это тяжёлыми сигарами. Не парься. — Чуя ничего не ответил, да и не нужно было. Лифт остановился на нужном этаже и юноши пошли по длинному коридору. ****** В кабинете Мори все прошло как обычно. Чуя, разозленный из-за выходок напарника, рассказывал о событиях сухим выводом, с периодичностью вставляя свои мысли о Дазае. Осаму как обычно хмыкал и язвил в ответ, шлифуя это умным заключением. А в ходе "доклада" было предложено решение аккуратно переложить ответственность на конкурентов, паралельно этому оказывая материальную помощь от имени MCouurp. — Отлично, господа..— Мори радостно хмыкнул, утвердив план Дазая, и взял одну из папок на проверку. Кивнув самому себе, он произнес — Чуя-кун, твоя решимость как всегда впечатляет, и хоть я и не вижу, но ты должен сходить в лазарет и убедиться, что все в порядке, ведь ты ценный член нашей организации. — Огай поднял глаза от бумаг и посмотрел на Накахару, видя как тот утвердительно кивает. Переведя взгляд на, стоящего со скрещенными руками на груди, преемника. — Дазай- кун, а ты, будь добр, садись за бумаги и передай мне все детали по этому делу к концу рабочего дня. Дазай прищурил взгляд, выражая свое мнение по этому поводу, но ничего не сказав, направился к выходу из кабинета. Чуя, извинившись за него и поклонившись, проследовал за напарником. Идя на шаг медленнее Осаму, рыжий ударяет его ногой в шарнирный сустав и тот слегка сгибается —Что ты опять там нес, придурок!! Какое к черту "нецелевое расходование" в отличие от тебя я не отсиживался сверху, следя за обстановкой - Чуя сделал воздушные кавычки и ускорил шаг — что по твоему я должен был делать?! Попросить сдать их свое оружие и тихо сдаться..? Дазай закатил глаза, театрально вздохнув — Чу-Чу, не пыхти, никто тебя все равно в этом не обвинит, но ты не заметил, что некоторых поломок можно было бы и избежать. Хотя мне конечно плевать на кошелек босса... Иди давай к своему ветеринару. Осаму ухмыльнулся и сделал резкий шаг вперёд, чтобы не получить удар в голову, когда его снова схватил спазм, который по ощущениям стал резче и сильнее. Дазай замер, резко втянув в себя воздух и прикрыв рот рукавом пальто. А затем прозвучал кашель. Не тот хриплый приглушённый из автомобиля, а надрывный, рвущийся откуда-то из глубин лёгких. Чуя застыл на месте. Шок от ярости смыло ледяным ужасом. Он видел как трясется спина партнера, слышал этот жуткий булькающий звук, а рука инстинктивно потянулась вперёд. — Скумбрия, блять,что опять с тобой!?! Мне что взять тебя с собой к врачу? — услышав это, Дазай через силу проглотил следующий звук и отдернулся от напарника, параллельно убирая что-то к себе в карманы. —Не гавкай на меня, глупый пёс. Это просто остатки дыма ещё не вышли. Или аллергия? Я вроде как курил сегодня новую марку, нужно будет отнести ее в нашу лабораторию. — не успел Чуя моргнуть, как на чужом лице опять играла эта отвратительная ухмылка-улыбка. Он отвернулся и зашагал прочь по коридору, ступая чуть менее увереннее, чем обычно. Чуя стоял как вкопанный, а его кулаки были сжаты до побеления. Тревога клокотала внутри, смешанная с бессильной яростью. Дым? Аллергия? Это была наглая, очевидная ложь. Он чувствовал это. Также как чувствовал слабый, горьковато-сладкий запах, витавший в воздухе после приступа Сволочь…— прошипел Чуя сквозь зубы, глядя вслед удаляющейся спине. — Лживая, бесчувственная сволочь. Он развернулся и потащился в сторону лазарета, но мысли его были далеко. С образом бледного, кашляющего Дазая, судорожно прячущего что-то в свои карманы. С этим странным, зловещим запахом. Что-то происходило. Что-то серьезное. И его партнер, его вечный противовес, одна из частей сокуоку что-то делает и не желает рассказывать об этом. ****Сторона Дазая**** Дазай быстрыми шагами дошел до своего кабинета и запер его на ключ. Прислонившись к двери спиной, он судорожно начал доставать из карманов мелкие тёмно-синии лепестки и цветки глицинии, в перемешку с его кровью. Они казались хрупки и до ужаса красивыми, но Осаму без сожаления кинул их в мусорное ведро. Взяв себя в руки, исполнитель, готовый сесть за бумаги, протянул к лицу руку, чтобы убрать мешающиеся пряди, и случайно вдохнул сладковато-гнойный аромат, сразу вспомная свое рыжое безумие. Каждый яростный и раздраженный "взгляд" Чуи, возмущение и вера в него как в напарника был как удар потдых. Каждая критика и "почему ты ТАКОЙ? " Были удобрением на его могилу. Но Осаму просто не мог. Не мог по другому и это все чем он довольствовался на протяжении последних месяцев, а до этого последние три года. Напарник.. Как же Дазай любил и ненавидел это слово. Чуя был его. Был предан ему беззаветно, но никак человеку, а как партнёру. Готов был броситься под пулю, чтобы защитить не его, нет. Гения, стратега и правую руку начальника. Чуя был преданным человеком. Самым преданным из тех кого знал сам Осаму, но он был предан не ему, а его роли, образу расчётливого, смешного, но жёсткого манипулятора. Не человеку , который любил его дикой отчаянной любовью на грани с привязанностью. Не видел человека, что боготворил его человечность, в которой каждый раз сомневался рыжий. Дазай всё-таки убрал лишние волосы с глаз и сел за бумаги. Строчки ускользали от него. Осаму закрыл глаза. Он должен держаться, должен играть роль, пока его лёгкие ещё живы, и пока цветы не поглотили его полностью. Потому что признаться Чуи значило потерять все, разрушить те странные, но крепкие взаимоотношения которые между ними были. Шел третий час нудной бумажной волокиты, когда Дазай, наконец закончив и передав документы помощнику, бездыханно упал на изумрудный замшевый диван. Уставший мозг снова начал прокручивать свой первый тик. День когда мафиози понял и почувствовал. ******-----****** Это была обычная миссия, ничем не отличающаяся от всех предыдущих. Его напарник, его маленькая гончая, рвал противников в клочья с яростью торнадо, но и сам получил ранения – глубокий порез на боку, сломанное ребро, большую гематому на спине. Он стоял, опираясь на исковерканный металлический стеллаж, тяжело дыша, пытаясь подавить дрожь в руках. Адреналин отступал, оставляя только боль и леденящую усталость. Дазай зашёл на склад, вытирая чужую кровь с лица и проверяя окружение на наличие выживших. Его задачей на сегодня было зачищать хвосты и в отличие от кое-кого, он не будет показывать пальцами, сделал свою работу безупречно. Он готов был сделать едкое замечание на эту тему своему партнеру, но слова застряли в горле. Осаму увидел дрожь. Незначительную, почти незаметную, пробежавшую по спине Чуи, когда тот попытался сделать шаг. Увидел, как парень закусил губу, пытаясь заглушить стон, когда пальцы нащупали перелом. Увидел миг абсолютной, животной уязвимости в этих обычно пылающих яростью синих глазах, прежде чем их вновь затянула пелена спокойствия. "Как интересно.." — Дазай привык за всем следить и анализировать, и хоть он не раз замечал доброту и ненужную жалость к миру у напарника, но ни разу не наблюдал за таким видом его человечности. Напряжение, рыки и скулеж плохо замаскированный под спокойствие выглядело непривычным. Как скол на идеально отполированном ноже. —Хей, Чуя!! Закончил?) — голос прозвучал на удивление спокойней чем планировалось, без обычной язвительности. — если свалишься тут, я тебя не потащу )) Чуя оттолкнулся от стеллажа и пошел, ковыляя, с гордо поднятой головой, не обращая внимание на раздражающую особу. Но сново что-то резануло в груди, а лицо сжалось, когда он наступил на поврежденную ногу. Дазай молча последовал за ним, наблюдая за тем, как Чуя стискивал зубы из-за каждого шага, за тем, как его кулаки сжимались, чтобы не выдать слабость. В этот момент он казался юноше намного живее чем когда-либо. Слишком живым для этого места. И это зрелище вызвало в Дазае странное, почти забытое ощущение – трепет. Трепет перед чем-то неизведанным и интересным. Трепет перед Этим Человеком. После этой миссии мир Дазая зациклился. Он ловил себя за тем как следит за напарником. За тем как тот сидит на крыше, как курит, как защищает членов своего отряда даже если это глупо и как искренне грустит на их похоронах. Видел редкие, искренние улыбки, когда он разговаривал с Акутагавой, или когда кто-то из уличных псов доверчиво махал хвостом у его ног. Эти моменты, были вспышками красок в его картине мира, не вписывающиеся, настоящими. Однажды, после миссии, в которой Чуя принял на себя взрывную волну, чтобы прикрыть отход группы, Дазай пришел к нему в лазарет. Юноша сидел на койке пока его методично обматывала медсестра, лицо было бледнее обычного, но глаза по-прежнему горели синим пламенем. —Идиот – сказал Дазай, подходя ближе. Его голос звучал привычно насмешливо, но внутри что-то сжалось при виде свежих швов и бинтом. – Боишься, что морфин сделает тебя смешным? Не парься, хуже уже не будет.. — Чуя огрызнулся, но Дазай заметил, как его рука непроизвольно дрогнула от боли. И тогда Дазай сделал нечто нерасчетливое. Он протянул Накахаре пачку сигарет – дорогих, импортных, которые Чуя любил, но себе покупал редко. —Держи. Раз уж ты, как обычно, решил играть в героя, хоть покури нормально. Чуя удивленно посмотрел на него, переведя взгляд на пачку. — С чего вдруг такая щедрость? Там вместо табака сорняки? —Просто надоело смотреть, как ты куришь ту дешёвую гадость. Портишь репутацию Порта. — Дазай, не изменяясь в лице, развернулся обратно к двери. Какая очевидная ложь, он купил их специально для него, потому что знал как Чуя их любит, но не находил момента отдать. Потому что хотел... Помочь? Показать что ему не все равно? Не важно.. Рыжий отложил пачку, все еще хмурясь, но в глазах мелькнуло что-то неуловимое. Не благодарность – Сокуоку не говорили «спасибо». Но... признание жеста. Именно тогда "привязанность" Дазая, пока еще неосязаемая, пустила свой первый, хрупкий корешок. Он начал 'заботиться' о напарнике, в своем понимании, не как стратег о своем инструменте, а как тот, чье упрямое, яростное существование стало для него странно важным. Осознание пришло тихо, как удар ножом в темноте. Они сидели в баре после изматывающей операции. Чуя, уже изрядно пьяный, спорил с кем-то о автомобилях, его глаза горели азартом, лицо было оживленным, свободным от обычной маски гнева или отстранённости. Он жестикулировал, смеялся – настоящий, живой, такой каким Дазай видел его лишь в моменты их перепалок . Осаму наблюдал за ним, притворяясь, что пьет виски. И вдруг он понял, что этот огонь, эта неистовая "человечность", эта способность чувствовать так яростно и беззаветно – это то, что он любит? в своем партнёре больше, чем свою игру в бессмысленность, больше, чем саму жизнь, которую так презирал. Он любит Чую Накахару. Любит его ярость и его уязвимость, его слепую преданность делу Мафии и его нелепые увлечения, его силу и его боль. Любит его как единственный источник - маяк в мире фальши и манипуляций. Именно тогда случился первый приступ, казалось цветы росли в нем с первого знакомства в Суробаччи, но решили оповестить неудачливого садовода только, когда он сам их заметил. Именно тогда Дазай понял какой конец его ждёт. ******* Открыв глаза, Осаму понял что проспал на диване до утра. Взяв в руки телефон, он убедился в том, что его точно искали. Было только 11 часов, а ему уже звонил Мори-сан, Чиби и Хироцу. Отбросив надоедливый телефон, Дазай встал, потянулся и прошел в уборную. Было удобно, что у каждого высокопоставленного члена мафии кабинет был оборудован в подобие квартиры, только без кухни, со своими шкафами и даже ванной. Сделав все утренние дела и налив себе кофе, мафиози приступил к работе, ведь кто бы что не говорил, а спустя рукава он делал только бесполезные и незначительные вещи. Ещё раз просмотрев документ со сценарием и добавив туда парочку изменений, Дазай отправил его Чуи и его отряду на исполнение. Расплывшись по столу юношу шумно выдохнул и достал телефон, включая новую игру с каким-то побегом из комнаты. Наступало время обеда, которое Дазай бы и не заметил, если бы не вышел к своему помощнику, тот спешно одевал пиджак, хватая под руку дежурный зонтик. Брюнет посмотрел на уходящего мужчину и глупо моргнул. Вернувшись к столу Дазай первым делом открыл прогноз погоды, который показывал сильный дождь, которого, Осаму был уверен, вчера точно не было. "Ух....нужно было ещё раз посмотреть прогноз погоды, это точно собьёт мне график " И как и предсказывал Дазай уже к вечеру в его кабинет ворвался, промокший до нитки и злой как черт, Чуя. Осаму, сидя за столом погруженный в отчёты, не удосужился даже взглянуть на напарника. — Почему так долго, имбирь? — голос, как всегда звучал саркастично-спокойно, было слышно как его хозяин что-то усердно чертит на листах. — опять не смог пройти мимо очередной псины? Ты мокрый, не порть мне пол.. —Заткнись, придурок! – Чуя стряхнул воду с пальто прямо на пол, игнорируя ковер. —Твои чертовы схемы сработали позже, чем нужно! Я полтора часа торчал под этим ливнем, пока твои 'расчеты' совпали с реальностью! — Он подошёл к столу и оперся руками о столешницу, капли воды падали на разложенные листы. — Ненавижу дождь. И ненавижу тебя, когда ты вот так сидишь, сухой и довольный! Дазай наконец поднял на него глаза. Капли сверкали на рыжих ресницах Чуи, его щеки горели от холода и гнева, а мокрые пряди прилипли ко лбу. Он был ярок, как лесной костер под ливнем – шипящий, яростный, но не гаснущий. В груди у юноши знакомым холодным шипом ткнуло *что-то*. Он подавил рефлекторный отхрип, который мог спровоцировать кашель. —Ой, бедный пёсик сильно промок)).. – Дазай протянул руку, как будто собираясь коснуться мокрых волос напротив, но в последний момент передумав, схватил папку с отчётами. – Тебе нужен фен? Или просто поплакаться в жилетку? Ведь твоя жилетка сильно промокла. — Осаму сильнее сжал папку так, что его костяшки побелели. Боль в груди стала острой и навязчивой. "Он ненавидит меня. Ненавидит именно за то, что я делаю, что я умею лучше всего – за холодность, за расчет. И я люблю его именно за это – за его ярость, несовершенность.." — Ха...видеть тебя не желаю, отстань уже от меня Чертов демон.! – Чуя, рыкнул и ударил по столу, выпрямляясь и отходя к двери он прокричал тыча указательным пальцем в лицо напарника – Я пошел сушиться. И если ты опять накатаешь мне миссию под дождь, я тебя лично утоплю в ближайшей луже! —Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Как только та закрылась, Дазай схватился за грудь. Волна удушающего кашля накрыла его. Он судорожно вытащил из кармана темный шелковый платок и прижал ко рту. Тело сотрясали спазмы, когда приступ стих, он с интересом разглядывал платок. На темной ткани лежали красивые цветы глицинии, которые позже отправятся на помойку. "Он назвал меня демоном, хах..," – подумал Дазай с горькой иронией, стирая кровь с губ. – "а этот демон задыхается от любви к тому кого называют богом. Какой великолепный фарс." * ****** Время шло, а подозрения Чуи все росли. Каждый подавленный кашель Дазая, каждый новый намек на странный цветочный запах,который Чуя теперь выискивал сознательно– все это копилось, как грозовая туча. Но Дазай, казалось, нашел новую стратегию. Отчаяние от прогрессирующей болезни толкало его на рискованный шаг. Если времени осталось мало... может, стоит попытаться? Не напрямую, конечно. Осаму никогда не признается что никогда не любил и не умеет это делать и уж тем более показывать. Но знаки внимания... флирт... как у нормальных людей? Он часто использовал его для миссий и просто общаясь с прекрасным полом, наблюдал, как это делают возлюбленные в парках. Так что Дазай считал, что справится с этим, ведь изменится лишь адресат всех его шуточек и подкатов. Список был составлен. ****Пункт первый комплимент**** Дазай зашёл на крышу в то время, когда там обычно находился Чуя и неуверенно сел рядом, слишком близко даже для их дистанции. Рыжий с интересном посмотрел на собеседника. —Прекрасный вид, правда? – начал Дазай, его голос звучал неестественно громко. Он махнул рукой в сторону огней города. — Прямо как... как твои глаза, когда ты не злишься, Чиби, знаешь они такие же... горящие. Чуя поперхнулся дымом, откашливаясь, глядя на Дазая как на инопланетянина. В надеждах, что ему послышалось или почудилось. —Ты что,скумбрия, окончательно тронулся? Или это новая форма психологического давления? Снова пробуешь как лучше манипулировать мной? Прекращай, а?! Отвечай к чему это было или проваливай .. Дазай почувствовал, как горят его щеки. Никогда в жизни он ещё не чувствовал ТАКОЙ неловкости. —Я... я просто констатирую факт, – твердо, нахохлившись, сказал Осаму, сглатывая образовавшуюся слюну и отодвигаясь на безопасное расстояние. Горло сжал знакомый спазм. Он закусил губу, чувствуя, как бутоны глицинии царапают изнутри. Но Дазай не был бы собой, если бы сдался в самом начале, поэтому он начал выжидать новое время. ***Пункт второй подарок*** Дазай, выглаженном по такому случаю костюме, развалился в кресле напротив Чуи. Тот мрачно изучал прошлое своего нового поставщика. Дазай кашлянул, привлекая внимание, после, сделав вид, что поправляет галстук, неловко протянул через стол... коробочку с дорогим швейцарским шоколадом. Тот самый, который Чуя как-то обмолвился, что любит, года, наверное, два назад. —Что это, скумбрия? – Чуя поднял взгляд, нахмурившись. Он ткнул пальцем в коробку, как в подозрительный предмет. —Бомба замедленного действия? Или новая отрава? Придумай уже что-нибудь по оригинальнее..Последний раз когда я съел у тебя что-то, мне пришлось промывать желудок... Дазай почувствовал, как по спине пробежали мурашки от неловкости. Он не забыл об этом инциденте, Чуя часто отказывался от его странных подарков, но те никогда не несли сегодняшний смысл.. Неправильный старт. Он натянул свою фирменную улыбку. — Просто подумал, что твоему кислому 'имбирному' нраву не помешает сладость. Чтобы ты меньше огрызался. Ведь хорошие хозяева должны заботиться о своих питомцах)). Чуя фыркнул и отодвинул коробку. — Не надо мне твоих "подачек", мумия. Лучше бы сидел писал отчеты, а не фигней страдал.—Он снова уткнулся в досье, игнорируя подарок. В груди у Дазая знакомо зашевелилось, шип боли слегка пронзил легкое. Он отвернулся, подавляя кашель. *** Последней финальной попыткой стал журавлик. Обычный, отвратительный, белый, бумажный журавлик. Возвращаясь в прошлое он мог понять, что это была его вина. Опять. Чуя лежал на больничной койке в лазарете Порта, шел уже пятый день, а он только проснулся и пытался прийти в себя. Обычно восстановление после Порчи занимало меньше времени. "Видимо ублюдок ждал до последнего, прежде чем отключить его" — думал Накахара, пока боль не прошлась по всему телу от головы до кончиков ног. "Отвратительно " Но не прошло и десяти минут с его пробуждения как в палату влетел источник большинства его бед. Дазай ворвался в палату, игнорируя ворчание медбрата. Он был бледен, его глаза лихорадочно блестели, а вид Чуи вызвал в нем прилив иррациональной паники. Но не успел он и слово сказать, как рыжий обрушился на него. — Дазай, мать твою!! Почему?! Ну почему ты каждый раз тянешь так долго?!! Знаешь как это,Блять, больно. Ненавижу, ненавижу.!! Больше никогда тебе не доверюсь без прямого приказа босса. Дазай замер. Злость Чуи была обоснованной, он действительно как обычно тянул до последнего, наблюдая за всей гаммой эмоций партнёра, так что потерял счёт времени. Но он пришел, нет. Прибежал сюда чтобы сказать что-то важное... Что он был не прав, что испугался, что вид его крови начал сводить с ума. Но слова застряли в горле, перекрытые комом лепестков. Вместо этого он судорожно сунул руку в карман и вытащил... идеально сложенный бумажный журавлик. Тот что он делал после третьего дня, когда понял, что Чуя не просыпается. Он делал и делал его, каждый раз выкидывая в урну, находя у подопытного новые дефекты. —Вот... держи, – вместо слов он, не глядя тому в глаза, поставил на тумбочку свое творение, . — Он нужен для удачи и ....чтобы быстрее зажило. Его щеки горели. Это было глупо. Глупо и нелепо. Чуя посмотрел сначала на журавлика, а потом на Дазая, его лицо исказило удивление и раздражение. — Придурок...я понял, что ты пришел извиниться, но это не значит, что я обязан тебя прощать — прошипел Накахара — а теперь будь добр, свали. Не мозоль глаза. Дазай спокойно отошёл и вышел к двери. Боль накатывала плавно от каждого слова и действия, а в тишине коридоров раздался ужасающий долгий кашель. На мягкие ковры упали соцветия тёмно-синего цвета. Осаму не нужно было слышать, чтобы быть уверенным, что Чуя бурчит и проклинает его. Дазай прислонился к стене, глотая воздух, которого все не хватало. Каждая его попытка быть хоть немного искренним, хоть немного нежным, как он это понимал, оборачивалась фарсом и лишь отдаляла от цели. А цветы в его груди, подпитанные этой новой волной отчаяния и непонимания, цвели пышнее прежнего. ****** Наконец закончился дождливый сезон и можно было считать, что наступила весна. Иокогама расцветала вишнями, нежно-розовые лепестки сакуры кружились в воздухе, оседая на крышах и асфальте. Ирония не ускользнула от Дазая. Мир цвел, а он угасал. Дышать стало настоящим подвигом. Приступы кашля теперь были частыми и мучительными, срывающими голос и оставляющими его слабым и дрожащим. Все в мафии видели, что с их исполнителем что-то не так, но никто кроме Мори не знал, что все так серьезно. Темные платки были постоянно пропитаны кровью и тяжелыми, почти черными, цветами глицинии. Он похудел ещё больше, тени под глазами стали ненормальными даже для него, а движения – замедленными и неловкими. Маску холодной насмешки удавалось надевать все реже. Чуя наблюдал. Его подозрения переросли в уверенность, а уверенность – в постоянную, гнетущую тревогу, смешанную с яростью. Он видел как Дазай пьет какие-то таблетки, как стал чаще находиться с Мори в его кабинете или лазарете. Он приходил и спрашивал, буквально выбивая из некоторых ответы, но и Кое, и Мори и сам Дазай отвечали одно : Аллергия. Он не хотел, но видел, как Дазай тает на глазах. Видел его боль, когда тот думал, что никто не смотрит. Видел окровавленные платки, которые Осаму ни с того не с сего начал носить с собой на постоянной основе. Но больше всего его бесили эти... "попытки". Эти нелепые, неуклюжие жесты, которые Дазай, видимо, считал флиртом. Для Чуи же это было чистой воды издевательством. Над ним? Над ситуацией? Над самим собой? Он не понимал. Но это доводило его до белого каления. Все случилось в один миг, не резко, но и не плавно, а так как должно было быть ******* Новая миссия, штаб находящийся в загородном доме, специально для не утвержденных личностей. Тикали часы и столь блаженную тишину нарушал только хриплый, сдерживаемый кашель Дазая. Он сидел на стуле, кутаясь в пальто, хотя было тепло. Чуя стоял рядом, нервно прохаживаясь. —Эй, скумбрия – рыжий в конец не выдержал тишины. Его голос как всегда был резким. – Хватит уже ходить тут полутрупом и строить из себя непонятно что. Если уж подыхаешь, делай это тихо и без этих твоих... дурацких фокусов с подарками и взглядами! — Он не смотрел на Дазая, впиваясь взглядом в дверь, да переодически поглядывая в окно. Дазай вздрогнул. Слова "подыхаешь" резанули как нож. Он поднял на Чую глаза. В них не было привычной насмешки. Была только усталость и... что-то глубоко раненое. Он знал, что напарник не всерьёз, да блин, он сам готов ради него под пули броситься, но именно сейчас, именно сегодня это не казалось шуткой, а истинной в которую человек верит и бормочет по вечерам. Осаму неуверенно потряс головой. —Какие... взгляды, коротышка? – его голос уже давно стал хриплым шепотом. —Не прикидывайся идиотом! – Чуя резко обернулся, его голубые глаза пылали. — Ты пялишься как... как последний кретин! Или как тот пес у мясника, который выпрашивает кость! Это странно и противно. Прекращай, окей? Дазай сжал кулаки. Шипы в его груди впились глубже. "Он видел мои взгляды. Видел их, но считал только жалостью и насмешкой, и никогда большем." Боль и обида поднялись комом в горле, смешавшись с привычным удушьем. Он закашлялся, не в силах сдержаться, сгибаясь пополам. На пыльный деревянный пол упало несколько крупных, темно-синих цветов глицинии, похожих на крошечные гроздья, обагренные кровью. Чуя замер. Гнев сменился мгновенным, животным ужасом. Он видел цветы. Видел кровь. Видел, как трясется худое тело партнера. Все его подозрения, весь страх материализовались в этом жутком зрелище. —Что... что это? – его голос сорвался. Он сделал шаг к Дазаю, рука инстинктивно потянулась, но остановилась в воздухе. Осаму с трудом поднял голову. Слезы от кашля стояли в его глазах. Он смотрел на Чую – на его испуг, на его непонимание, на его ярость, которая все еще не покинула его черты. Он видел его человечность, наконец-то обращённую к нему. Ту самую, которую он так безнадежно любил, и которая убивала его. —Это... цветы, ...Чиби – прохрипел Дазай, горькая улыбка тронула его бледные губы. Брюнет поднял дрожащую руку, указывая на упавшие глицинии. — Растут... внутри. От... от невозможности." Он не смог сказать "от любви". Не смог. Потому что знал – Чуя не поверит. Или поверит, но это будет для него лишь большей обузой, потому что Накахара человек и он возьмёт на себя всю ответственность за Дазая. А тот так не хотел. —От невозможности чего?! – Чуя кричал теперь, его голос дрожал от смеси страха и ярости. Он схватил Дазая за плечи и тряхнул его. — Говори нормально, псих! Что это за хрень?! Это способность?! Как это остановить?! Прикосновение Чуи было как удар током. Такое горячее, живое, желанное... и такое родное. Дазай вскрикнул от внезапной острой боли в груди. Новый приступ кашля захлестнул его с невиданной силой. Юноша вырвался из хватки своего партнера, упав на колени, тело сотрясалось в конвульсиях. Он уже не мог скрывать, не мог сдерживаться. На бетон вывалился целый клубок переплетенных стеблей и цветов глицинии, пропитанный темной кровью. Это было чудовищно. Чудовищно красиво. Чуя отшатнулся, зажав рот рукой. Его лицо было искажено волнением и ужасом. —Боже... Дазай... что с тобой?! – его голос был чуть громче шёпота. Дазай с трудом поднял голову. Дыхание его было хриплым, прерывистым. Кровь стекала по подбородку. Он посмотрел на Чую – на его широко распахнутые, полные шока и непонимания глаза. На свой якорь омраченный страхом. —Это... конец игры, Чуя – прошептал Дазай, его голос стал едва слышен. Горькая улыбка стала шире. —Проиграл... по всем фронтам. Он попытался встать, но ноги подкосились, рухнув на бок, в кучу собственных окровавленных цветов. Последнее, что Осаму увидел перед тем, как тьма поглотила его, было лицо Чуи, склоненное над ним, искаженное ужасом, и его губы, шепчущие что-то – может быть, его имя, а может быть, просто "нет". Мир сузился до боли в груди, запаха глицинии и табака, и абсолютного, ледяного одиночества. Цветы победили. **********:****** Белый потолок. Резкий запах антисептика, перебивающий призрачный аромат глицинии. Монотонный писк аппаратов. Осаму приходил в сознание медленно, словно всплывая со дна черной, безвоздушной бездны. Каждое легкое движение отзывалось глухой, разрывающей болью в груди. Дышать было тяжело, мучительно – воздух втягивался со свистом, будто сквозь плотную, мокрую ткань. Он был подключен к кислороду, иглы впивались в вены, доставляя лекарства и питание. Он предполагал , что был в частной клинике, принадлежащей Портовой Мафии. В палате повышенной комфортности. В клетке. Первое, что брюнет увидел, кроме белизны стен, была фигура у окна. Чуя. Он стоял, отвернувшись, плечи были неестественно напряжены, а кулаки сжаты так, что, казалось, кости вот-вот треснут. Он смотрел не на город, а куда-то внутрь себя. В его стойке не было привычной ярости или уверенности. Была пустота. Окаменелая, ледяная пустота человека, столкнувшегося с чем-то, что сломало все его представления о мире. О себе. Дазай попытался пошевелить рукой. Пластиковый стаканчик на прикроватной тумбочке упал с тихим стуком. Чуя вздрогнул, как от выстрела, и медленно обернулся. Их взгляды встретились. В глазах Чуи не было гнева. Не было привычных насмешек или презрения. Там был ужас?... Глубокий, первобытный ужас, смешанный с непониманием и... виной? Виной, которая была ему совершенно не свойственна. Он смотрел на Дазая, прикованного к койке, бледного, как сама смерть, дышащего с хрипом, как на призрака. На того самого демона, который оказался способен на чувство, убивающее его изнутри. На того, кого он довел до этого. -Ты...– сорвавшийся голос Чуи был хриплым и чужим. Он сделал шаг к койке и остановился. – Ты... жив. Это не было радостью. Это была констатация факта, произнесенная с усилием. Дазай попытался улыбнуться. Получилась жалкая гримаса. —Разочарован, Чиби?..– его шепот был едва слышен сквозь кислородную маску. Каждое слово давалось ценой боли. – Опять не... не смог доделать... до конца. Чуя сжал кулаки еще сильнее. — ЗАТКНИСЬ!! – вырвалось у него, но крик был лишён силы, и больше походил на стон. Он отвернулся, схватившись за голову. —Захлопнись, псих... Не говори ничего... Я не хочу... Я не могу...я.. Он задыхался, словно цветы росли теперь и в его легких. —Ханахаки?... Любовь... ко мне? Это... это бред. Больной бред умирающего. —Да – просто сказал Дазай. Голос его был тихим, но предельно ясным. Больше не было смысла скрывать. Не было сил. — К тебе, пес. Ко всему... твоему пылающему... несносному... человечному...— Он замолчал, задыхаясь. Черные точки поплыли перед глазами. Чуя резко повернулся к нему. В его глазах бушевала буря – отрицание, гнев, страх, и сквозь них – щемящая, невыносимая жалость. —Почему?– прошептал он. – Почему ты ничего не сказал?! Почему ты просто... не ушел?! Дазай закрыл глаза. Улыбка на его губах стала призрачной. - Уйти... от тебя? – он выдохнул, и выдох превратился в хрип. — Не смог бы... имбирь. Ты... мой якорь... в этом море... серости... Даже если он... тянет на дно. Наступила гнетущая тишина, нарушаемая только шипением кислорода и хриплым дыханием Дазая. Чуя стоял, как истукан, не в силах пошевелиться, не в силах сбежать от правды, которая теперь висела между ними тяжелым, ядовитым облаком. Любовь Дазая была не шуткой, не манипуляцией. Она была реальностью. Реальностью, которая убивала его. Дверь палаты бесшумно открылась. Вошел Мори Огай. Его лицо было бесстрастным, как всегда, но в глазах светился холодный, аналитический интерес. Он подошел к койке, бегло взглянул на показания аппаратов, затем перевел взгляд на Чую, замершего у окна. —Мой знакомый любезно проконсультировал меня, основываясь на... симптомах, – начал Мори, его голос был гладким, как лезвие скальпеля. Он посмотрел на Дазая. — Как говорил ранее, ханахаки. Редкостный и интересный случай. И хоть, кое из-за кого мне и пришлось заниматься не слишком интересующей меня литературой — он спокойно перевел взгляд на Дазая и обратно — но прогноз, увы, неутешителен. Цветы глубоко укоренились. Легкие значительно повреждены. Он сделал паузу, смотря в глаза Чуе. —Есть два пути, Чуя-кун. Первый — Мори поднял указательный палец в белой перчатке — операция. Удаление цветов вместе с корнями чувств. Это спасет жизнь, но оставит... пустую оболочку. Тень Дазая-куна. Взгляд Мори на секунды стал тяжелее. —Второй... ты знаешь сам. Время ограничено. Дни, возможно недели. Исцеление через взаимность... маловероятно, учитывая обстоятельства. Мори посмотрел на Чую, ожидая реакции. Но тот не шевелился. Он смотрел в пол, его лицо было скрыто падающими на лоб рыжими прядями. Только его плечи слегка дрожали. —Выбор за тобой, Чуя-кун,– мягко добавил Мори. – Как за... объектом его чувств. И его партнером. Но надеюсь ты знаешь какой выбор правильный — поняв, что его услышали, босс кивнул и вышел так же бесшумно, как и вошел, оставив их наедине с невыносимой тишиной и решением, тяжелее свинца. Дазай снова открыл глаза. Он видел спину Чуи, видел его дрожь. Видел, как тот медленно поднимает голову и смотрит на него. В его глазах больше не было ужаса. Там была пустота. Бездонная, ледяная пустота человека, стоящего над пропастью. —Не... вини себя, придурок – прошептал Дазай. Слова стоили ему невероятных усилий. — Это... моя игра... Мои правила... Моя ставка...— Он попытался вдохнуть глубже, но воздух уперся в плотную стену цветов и боли. —Я... хотел умереть ... красиво... Чуя не ответил. Он стоял, глядя на умирающего партнера, на своего демона, на свою скумбрию, на своего напарника. На того, кто любил его до смерти. И в его синих глазах, обычно таких яростных, не было слез. Была только тишина. Тишина после взрыва. Тишина, громче любого крика. Он не знал, что выбрать. Он не знал, может ли он что-то выбрать. Он знал только, что мир, в котором Осаму Дазай мог любить, а Чуя Накахара – быть причиной его смерти, был миром, потерявшим всякий смысл. Он развернулся и вышел из палаты. Не оглядываясь. Шаги его гулко отдавались в пустом коридоре, растворяясь в тишине больницы. А за окном кружились лепестки сакуры, нежно-розовые, знаменуя приход весны. Весны, которую Дазай, задыхающийся в своем внутреннем саду смерти, уже не увидит. Или увидит – пустым, лишенным чувств и цвета, если выберет жизнь без любви. Оба пути вели в пропасть. И Двойной черный, неразлучные, вечные, стоял на краю, разделенные непониманием, преданностью и удушающими цветами, которые расцвели слишком быстро. ****"""""************ Дазай лежал в своей белой клетке, слушая мерный писк мониторов. Боль стала привычным фоном, дыхание – работой. Слова Мори висели в воздухе тяжелыми колоколами: операция... пустая оболочка... дни, недели... выбор Чуи. Он знал Чую. Знавал его преданность Мафии, его нерушимый кодекс чести, его ужас перед слабостью и чувствами, которые он считал непозволительной роскошью. Чуя не выберет его. Не выберет "любовь". Он будет бояться снова потерять дорогого, даже в минимальном значении этого слова, для себя человека. Поэтому он выберет функцию. Выберет живую тень Сокуоку, полезную для организации. Выберет пустоту, потому что пустота безопасна. Потому что пустота – это то, что Чуя всегда видел в нем изначально. Идея оформилась мгновенно, кристально ясно, как луч света в мрачном туннеле. Это был выход. Элегантный. Драматичный. И, главное, его. Его болезнь, его любовь, его боль – все превращалось в идеальное орудие самоуничтожения. Он не даст Чуе права решать его судьбу. Не даст Мори заполучить пустую куклу. Он уйдет сам, используя цветы, которые выросли из его отчаянной, отвергнутой человечности, как последний, горький каламбур. Позднее тем же днем Медсестра такая молодая, но уже с тенью усталости и нужды в глазах. Дазай поймал ее взгляд, когда она меняла капельницу. Его улыбка была слабой, но все еще обладала гипнотической силой отчаяния. —Прекрасный вечер, не правда ли? – прошептал он, его голос был хриплым, но до странного интимным. – Такой... живой. А я здесь, запертый, задыхаюсь в четырех стенах. Как будто мир уже кончился, а я забыл выйти. Медсестра промолчала, избегая его взгляда. -Знаешь... – продолжил Дазай, его пальцы слабо постучали по простыне. – Я бы отдал многое .. чтобы сейчас увидеть закат. В парке. У воды. Хотя бы один раз. Вдохнуть не этот лекарственный смрад, а... воздух. Настоящий.— Он закрыл глаза, изобразив муку, которая была не совсем игрой. —Последнее желание умирающего. Банально, но... что поделать. Он открыл глаза, смотря прямо на нее. Взгляд был глубоким, полным немой мольбы и обещания. — Ты могла бы помочь. Ненадолго. Очень тихо. Я знаю место. Никто не узнает. А я... – он наклонился чуть ближе, понизив голос до шепота, придумывая блеф на ходу – ...я знаю твои трудности. Ту проблему ... ее можно стереть. Навсегда. Одним движением. Просто... дай мне увидеть небо не больничный потолок. Искушение было слишком велико. Страх, жалость, алчность – Дазай сыграл на всех струнах. Он увидел момент слабости в ее глазах, мгновение колебания. Этого было достаточно. Старенький автомобиль подъезал ко в ходу в парк. Медсестра, дрожа, помогла Дазаю выбраться и покатила по дороге. Он был невероятно легким, тенью в черном пальто, наброшенном на больничную пижаму. Его дыхание было хриплым, прерывистым свистом в ночной тишине. Он оперся на ствол старого клена, благодарно кивнув ей. В его глазах не было страха, только странное спокойствие и... предвкушение. —Спасибо, – прошептал он. – Теперь иди. Быстро. Я сказал кое-кому и твою проблему скоро решат.. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, прыгнула в машину и уехала, растворившись в темноте. Дазай остался один. Тишину нарушали лишь шелест листьев, далекий гул города и его собственное, мучительное дыхание. Он медленно, шаг за шагом, опираясь на деревья, пошел к набережной. Луна, почти полная, серебрила воду залива. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим пресной водой, ивой и... жизнью. Жизнью, которую он так и не смог по-настоящему принять. Он нашел скамейку в тени огромной плакучей ивы и опустился на нее, как подкошенный. Боль в груди была всепоглощающей, каждый вдох – победой над удушьем. Но он улыбался. —Хах, как не красиво перед ней вышло — обречённо пробормотал Дазай, в его положении не было возможности просить кого-либо о таком виде одолжений в данный момент.. —Ну вот, Чуя..– прошептал он в пустоту, обращаясь к ветру, к луне, к призраку партнёра в своей голове. – Сам видишь? Я нашел выход. Без твоего выбора. Без пустоты.— Он закашлялся, сдерживаясь, чтобы не разорвать легкие. На темную землю у его ног упало несколько темно-синих бутонов. —Ты был прав... Я псих. Но даже псих заслуживает... красивой концовки. Он откинул голову на спинку скамейки, глядя на луну сквозь кружево ивовых ветвей. Воспоминания нахлынули, яркие и острые, как осколки стекла: ярость Чуи в бою, его звонкий смех, его преданность долгу, его слепая вера в партнёра.. Это было горько. Но уже не больно. Теперь это было просто... фактом. Как луна на небе. Как цветы в его груди. —Прости, пес..плохой из меня хозяин – прошептал он, хотя знал, что Чуя никогда не поймет, за что. За любовь? За смерть? За то, что не смог быть тем, кого Чуя хотел видеть? – Не смог... стать твоим настоящим партнером. Только... самоубийцей, который тебя доставал. — Еще один приступ кашля, сильнее прежнего. На колени пальто упала целая маленькая гроздь глицинии, тяжелая от крови. Он смотрел на нее почти с нежностью. —Зато.... ты можешь гордиться , что дал мне... идеальный способ уйти. Элегантно. С цветами. Без веревки и реки. Силы покидали его. Дыхание стало клокотать, свистеть. Воздуха катастрофически не хватало. Он чувствовал, как корни и стебли сжимают его легкие все сильнее, как бутоны распускаются внутри, заполняя все пространство. Мир начал плыть, темнеть по краям. Лунный свет стал размытым пятном. Он собрал последние силы, чтобы вытащить из кармана пальто один предмет. Не платок. Маленький, плохо сложенный, корявый журавлик. Другой, страшный и не идеальный, чей собрат наверняка оказался в мусорном ведре. Осаму аккуратно, на сколько мог, поставил журавлика на лавочку. —Вот... Чиби... – последний шепот, больше похожий на стон воздуха в разрушенных легких. – Для... удачи... Может... в следующей ж............... Он не договорил. Рука безвольно упала. Голова склонилась набок. Глаза, обращенные к луне, остекленели, но в них застыло не страдание, а странное, умиротворенное принятие. А на губах тень той самой горькой, ироничной улыбки. Тишину парка нарушал лишь шелест листьев и далекий гул города. Дазай Осему сидел на скамейке, как будто задремал. На его коленях и у ног лежали темно-синие, почти черные цветы глицинии, похожие на капли застывшей ночи. А рядом, на серой деревянной планке, под холодным лунным светом, стоял маленький бумажный журавлик – последний, неуклюжий, отвергнутый знак внимания, ставший символом неразделенной любви и идеально спланированного ухода. Удушье закончилось. Цветы наконец зацвели в полную силу, поглотив того, кто их вырастил. Сокуоку не стало. Осталась только тишина и легкий, горьковато-сладкий запах увядающей глицинии, уносимый ночным ветром с берега залива.