Между страхом и обожанием...

Александр Христофорович Бенкендорф чувствовал себя старым. Не просто старым — выжатым, словно лимон, из которого выцедили каждую каплю сока. Годы службы, бесчисленные доклады, бесконечные интриги — все это давило непомерным грузом на плечи. Обычно он держался, прятал усталость за маской непроницаемой вежливости, но сегодня… Сегодня чаша переполнилась. В полумраке кабинета, освещенного лишь тусклым пламенем камина, на столе мерцал недопитый графин коньяка. Бенкендорф сделал еще один глоток, чувствуя, как обжигающая жидкость растекается по телу. Это было не по-генеральски, не по-бенкендорфски, но сейчас он не мог себя контролировать. — К черту всё! — проверяя очередной доклад, вскрикнул Александр Христофорович, откидывая перо на стол, закрывая уставшее, осунувшиеся лицо в ладонях. — К чёрту!.. Руки затряслись от перенапряжения, от усталости, от недосыпа. Но он делал всё для России, для Империи, для Николая Павловича… — Для Николая Павловича… — смакуя, отозвался жандарм, тяжело вздохнув, делая очередной глоток алкоголя, который дурманил мысли. Николай… Александр вспомнил его голос. Такой статный, но справедливый одновременно; такой леденящий и огненный… Бенкендорф был готов на всё ради Императора: — Но Вы, Ваше Величество… Не видите меня… Не видите во мне… — слова на замыленный глаз и затуманенный разум государственными делами, и, наварное, алкоголем, не попадались. Александр не мог сформулировать мысль сам себе… Какой кошмар! — Как же я… Постарел… — заключил Бенкендорф и поднялся, подошел к окну: в отражении стекла он увидел не себя. Он увидел разбитого, разваленного, избитого делами старика… Вся эта суматоха убивает его, убивает тихо, безболезненно… — Ужас… — выдохнул он. — Господи… Как же устал… — уже громче, словно молитва. Граф сглотнул и миновал расстояние, идя к столу, перехватывая дрожащей рукой перо и бумагу. И, поддавшись внезапному порыву, начал писать. Что? Не доклад, не отчет — письмо. Письмо, которое никогда не будет отправлено. Письмо, адресованное… императору. Николаю Павловичу…

«Ваше Величество, Николай Павлович… — начал он, иронично усмехнувшись. — Позвольте старому слуге излить свою душу, зная, что эти строки никогда не достигнут Ваших глаз. Хотя, возможно, именно поэтому я и пишу.

Вы помните, Ваше Величество, когда мы впервые встретились? Я был полон энергии, жажды служить России, служить Вам. Я видел в Вас реформатора, сильного правителя, способного привести страну к процветанию. Но… кажется, я ошибся.

Я вижу лишь жандарма, Ваше Величество. Тень, преследующую тень свободы. Я — Ваш верный пес, готовый по Вашему приказу рвать любого, кто посмеет поднять голос. Но… разве это все, чем я должен быть?

Я устал, Ваше Величество. Устал от постоянной подозрительности, от интриг, от лжи, пропитавшей каждый уголок двора. Я помню, как горел желанием перемен, как мечтал о справедливой России…

Вы видите во мне лишь генерал-адъютанта, начальника Третьего отделения. Но есть и другая сторона, Ваше Величество. Сторона, которая любит искусство, литературу, которая тоскует по искренности и человеческому теплу. Но Вы не хотите ее видеть. Вам нужен лишь верный инструмент, и я им стал. Но… какой ценой?

Иногда, Ваше Величество, я думаю о том, что было бы, если бы я просто ушел. Сбежал в какое-нибудь тихое поместье, где мог бы читать книги, гулять по лесу и слушать пение птиц… Но я не могу. Я слишком привязан к Вам, к России, к этому проклятому долгу.

Простите меня за эти слова, Ваше Величество. Я знаю, что они неуместны и недостойны меня. Но сегодня… сегодня я просто очень устал. Мне просто хотелось, чтобы Вы хоть на миг увидели во мне человека, а не только генерала Бенкендорфа, вашего верного жандарма.

Я не могу сказать тебе правду, мне страшно от себя, бывает я забываю себя. Ведь без мундира — я ничто!.. — граф переступает грань; ведь никто это письмо не увидит, а именно здесь он может высказать свои мысли и чувства.

Я пью. Да. Каждый вечер. Ты называешь меня своей правой рукой, но никогда не смотришь в мои глаза, однако они могут показать куда больше… Ты не спросил никогда, как я живу, как мои дела — и я тебя понимаю. Ведь сам никогда не расскажу такого.

Я служу, чтобы быть рядом с тобой, молчу, чтобы ты не отверг меня — скрываю свою любовь к тебе. Я живу! Я живу для того, чтобы ты когда-нибудь посмотрел на меня не как на преданного жандарма, а на человека! Чтобы ты разглядел… Меня…

Преданный Вам до последнего вздоха,

Александр Христофорович Бенкендорф.»

Бенкендорф, совсем размякший от коньяка, бормотал что-то невнятное. Комната плясала перед глазами, предметы двоились, а в груди ныло от тоски. Не от тоски по родине, не от усталости от государственных дел — тоски по Николаю. По Императору, которого он боготворил, любил до безумия, до самозабвения. Любил не как подданный — как человек. Он уронил перо, и чернила расплылись кляксой на незаконченном письме; жандарм сжал зубы, а после отрывисто выдохнул. Буквы танцевали, складываясь в слова, которые он никогда не решился бы произнести трезвым. Слова, полные восхищения, преданности и… желания. Желания просто прикоснуться, ощутить тепло его руки, услышать его ласковый голос. В голове шумело, и Бенкендорф, спотыкаясь, поднялся с кресла. Он хотел подойти к камину, бросить в огонь это безумное письмо, пока его никто не увидел. Пока его не увидел Император. Но ноги подвели его. Он поскользнулся на пролитом коньяке и рухнул на пол, сбив стоящий рядом столик. И тут — тихий скрип двери. Граф вскинул голову, сначала не понял, кто к нему пришел — подданный? Дворецкий? Было слишком темно либо это он был так пьян и разбит. Бенкендорф поднял голову, силясь сфокусировать расплывающийся взгляд. Император… Свет от камина играл на лице Императора, делая его черты одновременно властными и обеспокоенными. — Александр Христофорович? Что случилось? — голос Николая звучал тихо, но очень отчётливо и в нем чувствовалась искренняя тревога; он прошел в кабинет и закрыл дверь, подходя ближе, выставляя руку вперёд. В ответ Бенкендорф глупо улыбнулся, пьяно и бессмысленно. — Ваше… Ваше Величество… — пробормотал он заплетающимся языком. — Как… как хорошо, что Вы пришли… Он попытался встать, но голова кружилась, и граф снова опустился на пол, чувствуя себя ничтожным и беспомощным. — Позвольте… позвольте мне… — он протянул дрожащую руку к Николаю, словно утопающий к спасательному кругу. — Просто… просто прикоснуться… Все предостережения, все рамки приличия рухнули под напором хмеля и желания. Разум покинул его, оставив лишь безотчетную потребность в близости, в тепле, в хоть капле внимания от того, кого он боготворил. Николай замер, остолбенел, наблюдая за ним. Он видел пьяного, растерянного Бенкендорфа, его потускневший взгляд, в котором отражалась не только хмельная расслабленность, но и глубокая тоска. — Бенкендорф? — сорвалось с губ опешившего государя; он чуть отошёл и заметил рядом с разлитыми чернилами и лужей коньяка на дорогом ковре — лист бумаги, смятый, как мусор, но почему-то, когда Александр помутневшим взглядом глянул то на него, то на этот лист, кажется, чего-то испугался? Скрыть своей непонятной опаски не получилось и Бенкендорф потянулся к нему сильнее, дабы Император забыл об этом. Он ухватился за полы его мундира, вцепился пальцами в дорогую ткань, словно боясь, что Николай Павлович исчезнет, растворится в ночи. — Николай… — прошептал он, впервые позволив себе эту неслыханную вольность. Имя сорвалось с губ пьяным шепотом, полным отчаяния и обожания. — Просто… просто обнимите меня… — Император распахнул глаза, видя унижения жандарма. Александр прижался лицом к его ногам, ища утешение в его присутствии. Ему не нужно было ничего больше. Просто ласки, просто тепла, просто знать, что он не одинок в этом мире интриг и лжи. — Александр… Николай стоял неподвижно, словно парализованный. Он чувствовал прикосновение пьяного генерала, его сбивчивое дыхание, его отчаянную потребность в утешении. Это всё так непохоже на него… Александр Христофорович Бенкендорф, опьяненный не только коньяком, но и безумным, годами подавляемым желанием, словно марионетка, подчинялся влечению, тянувшему его к Николаю: его руки дрожали на теле Императора и он ничего не мог с этим сделать. В голове стучало, перед глазами плясали тени, но все это меркло перед лицом Императора, чье появление в его кабинете казалось нереальным сном. — Ваше… Ваше Величество… — прошептал Александр, хватаясь за полы мундира Николая, словно за последний шанс спастись от одиночества и тоски. Он не просил милости, он молил о близости, о прикосновении, которое могло бы развеять мрак, окутавший его душу. — Я очень устал… — Александр Христофорович… — тихо произнес государь. — Все хорошо. Я здесь, — его рука так мягко прошлась по волосам уставшего Бенкендорфа. Николай опустился на колени, охватив его плечи и Бенкендорф почувствовал, как лед в его сердце начинает таять. Впервые за долгие годы он ощутил не только власть и величие Императора, но и человеческую заботу, сочувствие, тепло. Николай Павлович не отстранился, не оттолкнул, не произнес ни слова упрека. Он просто обнял его, позволяя ему выплакаться, выговориться, выплеснуть всю боль и тоску, накопившиеся в душе. Голова, как показалось Императору, у Бенкендорфа была свинцовой, он просто опустил её к нему на плечо и что-то нечленораздельно промычал. Вдруг Бенкендорф, словно очнувшись, дрогнул и потянул Николая за собой. — Ваше Величество… Николай… Пойдемте… — пробормотал он, поднимаясь на ноги, шатаясь и опираясь на Императора. — Пойдемте… в мою спальню… Там тепло… и… мягко… — его слова отдавались и вырывались отрывками, неполноценно, но оставлять Бенкендорфа здесь одного — было непозволительно. — Александр Христофорович, Вам нужно отдохнуть. — Николай отозвался твердым тоном, заставляя поднять на него глаза. Когда Николай кивнул, как бы утверждая свои слова. — Идёмте… Бенкендорф, словно под гипнозом, слабо хватил руку Императора и повел за собой, в спальню, в укромный уголок, где можно было забыть о долге, о приличиях, о мире, полном интриг и лжи. Николай Павлович, конечно, догадывался, что его преданный жандарм не понимал, что говорит и не осознавал, что делает. Но пьяный разум, казалось рисовал ему картины близости, утешения, надежды на мимолетное счастье. Николай не успел опомниться. Бенкендорф тянул его через кабинет, мимо немногочисленной прислуги, бросавшей на них удивленные взгляды. Зимний дворец был темным и свет свечей отражал в глазах жандарма не только усталость. Император, сгорая от стыда, послушно следовал за ним, чувствуя себя участником какого-то абсурдного кошмара. Александр Христофорович Бенкендорф, уже не просто пьяный, а почти потерявший связь с реальностью, казалось, полностью растворился в безумном желании. Коньяк бурлил в его крови, усиливая и без того сильное влечение к Императору. Он тянул Николая в свою спальню, не заботясь о последствиях, не думая о приличиях. — Александр Христофорович, — в моменте Николай остановился и немного потряс Бенкендорфа. — Вам нужно поспать. — На это Бенкендорф лишь вяло помотал головой и расплылся в улыбке. — Не… Нет… Когда они оказались в полумраке спальни, под мягким светом ночника, Бенкендорф окончательно утратил самоконтроль. Он смотрел на Николая, и его взгляд был полон обожания, мольбы и какой-то отчаянной, почти безумной любви. Николай же, напротив, казался застывшим: он не мог поверить, что перед ним его обычно собранный, статный Александр Бенкендорф — всё сменилось расхлябанностью и какой-то странной тягой… В глазах государя бушевала буря противоречивых эмоций: гнев, отвращение, страх и, возможно, где-то в глубине души — любопытство. Он стоял, словно статуя, не двигаясь и не говоря ни слова, словно пытаясь остановить надвигающуюся катастрофу. Бенкендорф подошел ближе, шатаясь и хватаясь за спинку кровати для равновесия. Он протянул руку, пытаясь коснуться лица Николая, но тот резко отшатнулся; в нос бил резкий запах коньяка, который выпил жандарм. Который он пил весь вечер… — Ваше Величество… Николай… — прошептал он, протягивая к нему дрожащие руки. — Позвольте… позвольте мне… показать Вам… как я Вас люблю… — Александр Христофорович, остановитесь! — прорычал Николай, его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Вы не понимаете, что творите! Вы пьяны! — Николай схватил его за плечи, но не увидел ничего вразумительного, не было того Бенкендорфа, на лице генерала сейчас была пьяная, благодарная улыбка, излучающая непомерную любовь ни к России, а к нему самому. — Ложитесь-ложитесь спать незамедлительно, а я, так уж и быть, забуду обо всём, что Вы говорите. Бенкендорф опустил руку, и через мгновение слезы покатились по его щекам. Пьяный стыд и отчаяние захлестнули его с головой. — Александр Христофорович… — Император попытался превести в чувства своего дорогого соратника. — Завтра на трезвую голову поговорим, сейчас бессмысленно, — уверенно продолжил, но был остановлен, когда собирался покинуть покои жандарма. Генерал резко, где только силы взял, перехватил ладонь государя. — Останьтесь… — тихий шепот пробрал его; Бенкендорф глядел на него мутным взглядом. — Просто… останьтесь… со мной… — уже умолял; его обычно громкий и властный голос теперь перебивали тихие, почти неслышные и сиплые выдохи. Николай покачал головой и сжал губы в тонкую линию, вновь подходя ближе к генералу. Тот едва держался на ногах. — Александр, послушайте меня, Вы пьяны. А когда человек пьян — его язык развязывается… — Николай осекся, но продолжил. — То, что Вы говорите сейчас — безумие и пьяный бред, не более. Бенкендорф шатнулся: — Я понимаю, Ваше Величество… — прошептал он сквозь слезы. — Я все понимаю… Я знаю, что это безумие… Но я ничего не могу с собой поделать… Я… Я люблю Вас…всем сердцем… всю свою жизнь… Граф без стыда рухнул на колени перед Николаем, хватаясь за подол его мундира. Руки дрожали, но держал он крепко. — Я прошу Вас, Ваше Величество… — он перешел на пьяный хрип. — Не отвергайте меня… — молил он, его голос дрожал от рыданий. — Я готов на все… лишь бы быть рядом с Вами… Николай стоял неподвижно, словно ледяная глыба, глядя сверху вниз на ужасно пьяного соратника и молча смотрел на унижающегося перед ним генерала. В его взгляде не было ни сочувствия, ни жалости, только гнев и отвращение к жандарму. Бенкендорф продолжал молить, целовать подол его мундира, и его пьяные признания звучали все более отчаянно. Вдруг, словно не в силах больше выносить это зрелище, Николай схватил Бенкендорфа за плечи и грубо поднял его на ноги. — Прекратите, Бенкендорф, иначе Вас будет ждать суровое наказание! — закричал он, тряся Бенкендорфа так сильно, что у того закружилась голова. — Вы генерал Императорской армии! Как Вы смеете унижаться передо мной?! Бенкендорф испуганно замолчал, глядя на Николая с нескрываемым страхом. — Худшее наказание для меня, Николай Павлович… — Император громко дышал, хмуря брови и глядя на несвойственного ему генерала. — Это… То, что Вы не замечаете во мне чувств к Вам… Я для Вас кто? Кремень, да? — его слова звучали всё более несвязно. Он качал головой, опираясь на стул. — Нет… Нет, Ваше Величество… Я же люблю Вас, по-настоящему… — Бенкендорф расплылся в улыбке. Искренней, настоящей, правдивой. В этот момент он был счастлив. Хоть на мгновение, в пьяном забытье. Николай отошел на два шага назад, поражённо оглядывая Бенкендорфа с ног до головы. Он остановился, глядя на жандарма с нескрываемым изумлением. Он видел пьяного, растерянного Бенкендорфа, его покрасневшее лицо и мутный взгляд, в котором плескались тоска и мольба. Бенкендорф всё-таки протянул руку и коснулся щеки Николая. Пальцы дрожали, но прикосновение было нежным, почти трепетным. Он провел ладонью по щеке, спускаясь к подбородку, и замер, словно боясь разрушить это мимолетное чудо. Император затаил дыхание. Он чувствовал тепло тела Бенкендорфа, его запах коньяка и одеколона. Он видел в его глазах не похоть, а мольбу и отчаянную потребность в близости. Жандарм сверкнул глазами и вдруг отбросил все принципы и условности, стыдливо коснулся губами губ Николая. Поцелуй был робким, неумелым, но полным нежности и обожания. Он прильнул к ним, словно к источнику жизни, впитывая тепло и утешение. — Побойтесь Бога, Бенкендорф! — рванул Николай, однако понимал, что генерал уже точно не в себе. — Не могу, не могу, Ваше Величество… — жандарм опять подошёл вплотную, к лицу государя. — Поверьте, Николай… — он снова говорил, повторял имя Императора, как заведённый. — Я всё могу отдать, лишь бы быть подле Вас… Бенкендорф обхватил Николая руками, прижимаясь к нему всем телом. Он чувствовал биение его сердца, его тепло, его силу. — Знаю, что грешен… Но разве я могу с собой что-то сделать…? Я ведь так люблю Вас… И эти слова, пьяные, искренние, полные страсти, словно выстрел, пронзили сердце Императора. — Всё это грех, Ваше Величество… — он чуть ли не выл, прислоняясь к холодному мундиру государя. — Но… — не успел договорить. Николай опешил и резко дернул назад, оттолкнул его от себя и, с трудом сдерживая ярость, начал расстегивать свой мундир. Его руки дрожали и пуговицы с трудом поддавались. Он делал это резко и нетерпеливо, словно стремясь покончить с этим как можно быстрее. — Если вы так хотите этого… — рычал он, глядя на Бенкендорфа со злостью. — …то получите! Но знайте, это будет ваша последняя ошибка! Александр затаил дыхание, наблюдая за Николаем. В его пьяном мозгу не укладывалось происходящее. Неужели… неужели Император действительно ответит на его любовь? – Ваше Величество… — выдохнул Бенкендорф, словно из последних сил, этот звук почти растворился в тишине комнаты. Он отшатнулся, словно от удара, спиной упираясь в край кровати. Ноги подкосились, он пошатнулся, чуть не потеряв равновесие, словно пьяный матрос на палубе во время шторма. В глазах плескался страх, смешанный с исступленным желанием. Он знал, что происходит, понимал, куда всё движется, и этот ужас смешивался с восторгом, парализуя его волю. Когда мундир полетел на пол, сброшенный небрежным движением, сердце Бенкендорфа забилось с бешеной скоростью. Он видел, как расправляются сильные плечи Императора, как на ткань ложатся отблески камина, делая её цвет еще более насыщенным и глубоким. Затем Николай начал торопливо, почти яростно расстегивать рубашку, пуговицы летели в разные стороны, звеня, словно колокольчики, отсчитывая последние мгновения перед падением в пропасть. Ткань, не выдержав напора, рвалась под его нетерпеливыми пальцами, обнажая сильную, мускулистую грудь, покрытую легкой дымкой темных волос. Это зрелище опалило Бенкендорфа, заставив его задохнуться от восхищения и страха. – Что же Вы робеете, мой дорогой жандарм? – голос Николая прозвучал в кабинете громко и властно, словно раскат грома. Но в этой властности слышалось и что-то другое – насмешка. Николай шагнул к нему, приближаясь, словно хищник, выбравший свою жертву. Он стоял, возвышаясь над ним, величественный и пугающий, и Бенкендорф не мог отвести от него взгляда. – Вы же этого хотели? Запретные слова, как проклятие, сорвались с губ Бенкендорфа, словно выпущенные из клетки дикие звери. Он больше не мог сдерживать свои чувства, они переполнили его, вырвались наружу, подобно потоку лавы. – Я люблю Вас… – прошептал он, повторяя это признание, словно молитву. Его взгляд был прикован к глазам Николая, в которых он видел собственное отражение – отражение своей любви, своей отчаянной жажды. В этот момент в глазах Бенкендорфа Николай увидел не преданного слугу, не начальника Третьего отделения, а раненого, изголодавшегося по теплу и ласке человека. Человека, отдавшего всю свою жизнь служению другим, и теперь, наконец, позволившего себе проявить свои истинные чувства. – Очень… Руки Императора, грубые и сильные, резко толкнули его, и Бенкендорф, потеряв равновесие, неуклюже рухнул на кровать. Пружины жалобно скрипнули под его весом, а сознание на мгновение помутилось. Император оказался рядом с ним, на смятых простынях, лицом к лицу с пьяным от любви и страха Бенкендорфом. Он смотрел на него сверху вниз, властный и невозмутимый, но Бенкендорф видел в его глазах борьбу, смятение, сомнение. Николай был не только Императором, но и человеком, терзаемым теми же чувствами, что и он сам. Николай лишь сжал губы в тонкую линию, в который раз слушая это признание, которое одновременно грело его сердце и пугало до глубины души. – Вы же понимаете, что пожалеете после? – спросил Император, наклоняясь ближе, его дыхание опалило лицо Бенкендорфа. Его голос был тихим, но в нем звучала сталь. Он испытывал его, проверял, давал последний шанс отступить. – Чего же Вы испугались сейчас? – почти насмешливо спросил он, видя состояние своего жандарма: его распахнутые глаза, полные страха и надежды, его ошеломленный взгляд, в котором читалась любовь и отчаяние. Николай сощурился, рассматривая каждую черточку его лица, словно пытаясь запомнить его навсегда. Затем, внезапно, он обнял Бенкендорфа, прижимая его к себе крепко, словно боясь потерять. Бенкендорф почувствовал, как тело Императора дрожит, как его собственное тело охватывает жар. Он больше не думал о последствиях, о долге, о чести. Он просто хотел быть с Николаем, ощущать его тепло, его близость, его любовь. — Ваше Величество… — Бенкендорф, сломленный алкоголем и переполняющей его запретной любовью, больше не мог сдерживаться. Он целовал его в шею, плечи, грудь с жадностью, которая испугала бы его самого в трезвом уме. Каждый поцелуй был мольбой, признанием, попыткой выразить всю глубину его чувств, всю благодарность за то, что Император, наконец, здесь, рядом. Николай не оттолкнул его, но и не ответил. Он замер, позволяя пьяному генералу утопать в его прикосновениях. — Какие же это унижения… — процедил Император сквозь стиснутые зубы, и слова эти едва достигли сознания Бенкендорфа. Он был слишком поглощен близостью Николая, слишком оглушен шумом крови в ушах. — Как же Вы мне после в глаза смотреть будете?.. — Голос Императора звучал, словно далекое наваждение, призрак вины, который Бенкендорф был не в силах сейчас разглядеть. Мысль о стыде, о последствиях, была похоронена под лавиной пьяного желания и многолетней тоски. Николай стоял, внутренне разрываясь, готовый отдать себя, чтобы унизить Александра, чтобы показать ему, насколько он слаб и зависим от его милости, от его власти. В объятиях опьянения пелена застила глаза Бенкендорфа, подавляя остатки разума и совести. Он больше не чувствовал ни стыда, ни страха. Все, что осталось — это Николай, его тело, его запах, его близость. Николай, до того смотревший на генерала с отвращением, вдруг схватил его за плечи и грубо притянул к себе. Его губы набросились на губы Бенкендорфа с яростью, с отчаянием, с какой-то первобытной злостью. Поцелуй был жестоким, требовательным, больше похожим на наказание, чем на проявление любви. Николай кусал губы Бенкендорфа, сжимал его челюсти, словно пытаясь раздавить в нем эту дерзкую, невозможную любовь. Бенкендорф не отстранился. Он отвечал на поцелуй с такой же страстью, с такой же отчаянной потребностью. Он обхватил Николая руками, прижимая его к себе, словно стремясь раствориться в нем, стать его частью. И вдруг в этом жестоком, мучительном поцелуе… Николай почувствовал что-то другое. Что-то, что заставило его сердце бешено заколотиться, а разум помутиться. Он почувствовал не просто пьяную похоть, идущую от его генерала, а нечто гораздо большее, гораздо глубже — искреннюю, преданную, нежную любовь, которую Бенкендорф скрывал за маской верности и долга. Он почувствовал то, чего ему так не хватало всю жизнь — тепло, близость, искреннее восхищение, которое не было продиктовано страхом или необходимостью. Сопротивление, которое так долго держало Николая в ледяном панцире, дало трещину. Он отпустил губы Бенкендорфа и откинул голову назад, тяжело дыша. На его лице, которое только что выражало гнев и отвращение, теперь читалась борьба, смятение, страх. В глубине его глаз мелькнула искра, которую Бенкендорф не видел раньше — искра уязвимости. — Александр Христофорович… — произнес он сдавленным голосом, и Бенкендорф вздрогнул, поднимая затуманенный взгляд на Императора. — Со стыда сгорать будете… Александр вяло улыбнулся, уже не понимая смысла слов, не осознавая всей тяжести последствий. Его пьяный разум был слишком занят ощущением близости Николая, чтобы беспокоиться о будущем. Улыбка эта, кроткая и беспомощная, заставила сердце Николая болезненно сжаться. Он увидел в ней не дерзость, не неповиновение, а лишь пьяную усталость и невысказанное желание быть любимым. Император, словно под гипнозом, протянул дрожащую руку и принялся расстегивать мундир Бенкендорфа. Пуговицы с трудом поддавались, словно сопротивляясь этому вторжению, этому нарушению всех установленных правил. Когда верхняя часть мундира была расстегнута, Николай нетерпеливо распахнул ее, обнажая сильную, но уже тронутую временем грудь. Морщины, шрамы, седые волосы — все это было свидетельством прожитой жизни, полной трудов и лишений. Дрожащие пальцы Николая коснулись лица Бенкендорфа, скользя по щекам, по подбородку, зарываясь в густые, поседевшие волосы на затылке. Этот ответ, это прикосновение, были сигналом, разрешением, подтверждением того, что все происходящее — не просто пьяный сон, не просто мимолетная слабость. Это было признание, пусть и невысказанное, что и в его сердце есть место для… чего-то большего. Бенкендорф затаил дыхание, словно ожидая удара, но на этот раз страх в его глазах был смешан с надеждой. Он смотрел на Николая снизу вверх, с обожанием и трепетом, готовый принять любое его решение, любую его волю. — Устали Вы, Александр Христофорович, от трудов бренных.? — шепот Николая, низким баритоном, словно бархатом, коснулся уха Бенкендорфа, пробегая по его телу волной бунтующих мурашек. Император видел все в его глазах сейчас: обычный стержень внутри переломился, уступая место человеческой тревоге, изношенности и давней, невысказанной боли. — Безумно устал… Постарел, Ваше Величество… — прошептал Бенкендорф, закрывая глаза и полностью отдаваясь во власть государя, в его руки. Он больше не сопротивлялся, больше не пытался скрыть свои чувства. Он просто хотел быть рядом, чувствовать его прикосновение, знать, что он не одинок. — Да как же… — Горячее дыхание Императора опалило кожу шеи Бенкендорфа, а затем его губы настойчиво впились в его губы, подчиняя его себе, как казалось до селе, стального жандарма себе, показывая, что в его руках он всегда будет мягким и податливым, словно воск. Поцелуй был уже не грубым и жестоким, а нежным и ласковым, словно Император пытался залечить все его раны. — Тогда староват ты и для таких забав, дорогой мой… — шепнул Николай, отстраняясь на дюйм, и лукаво улыбнулся, глядя на растерянного Бенкендорфа, ожидающего продолжения. — Но что поделать, с пьяного спроса нет… — Николай облизал губы, словно пробуя его вкус, и снова прильнул к его губам, увлекая в безумный танец, где не было места ни долгу, ни власти, ни стыду, а только страсть и любовь. В полумраке спальни, освещенной лишь мерцанием камина, нагие тела сплелись в запутанном танце, словно два заблудших корабля, нашедших друг друга в бушующем океане страсти. Кожа к коже, дыхание в дыхание, сердца, бьющиеся в унисон. Николай, отбросив маску холодности и безразличия, словно тяжелые доспехи, отпустил на волю свои желания, и в его глазах вспыхнул первобытный огонь. Но даже в этом пламени похоти, в глубине его взгляда мерцала какая-то нежность, робкая и нежная, словно он пытался скрыть свою растущую привязанность к этому пьяному генералу, к этому верному слуге, к этому… любимому человеку. С упоением, с каким тонет в грехе, Николай потянулся к тумбочке, нащупывая в темноте знакомую, гладкую поверхность пузырька. Его пальцы скользнули по стеклу, ощущая прохладу и гладкость, словно предвкушая запретное наслаждение. – Жасминовое масло, – прошептал он, почти неслышно, словно произнося заклинание. На его губах появилась легкая, почти ласковая улыбка, которая тут же погасла, словно боясь быть увиденной. Этот аромат, чувственный и обволакивающий, казался ему сейчас самым подходящим – нежный, но в то же время, пьянящий и возбуждающий. Бенкендорф, как он знал, придавал значение подобным мелочам, ценил изысканные ароматы и деликатные прикосновения. Николай вылил щедрое количество масла на свою ладонь. Жидкость, прохладная и шелковистая, приятно скользила по коже, вызывая ответное тепло внизу живота. В этот момент он чувствовал себя не всесильным Императором, вершителем судеб миллионов, а обычным мужчиной, охваченным безумной жаждой обладания, желанием разделить с другим человеком запретное наслаждение. И это чувство, несмотря на всю его опасность, ему нравилось. Оно освобождало его от бремени власти, давало возможность почувствовать себя живым, настоящим. Опустившись на колени между разведенными ногами Бенкендорфа, Николай пристально посмотрел на него. На лице Александра застыло выражение пьяного блаженства, будто он уже предвкушал наслаждение. Его глаза, обычно полные трезвой оценки и проницательности, сейчас горели каким-то детским восторгом, словно он ждал подарка. – Ваше Величество… – прошептал он, и в его голосе звучала такая любовь, такая преданность, такое обожание, что Николаю стало неловко. Он чувствовал, как его сердце сжимается от вины, от осознания своей власти над этим человеком, от страха причинить ему боль. Но тут же он отбросил это чувство, словно назойливую муху, сосредоточившись на предстоящем наслаждении, на желании утолить свою похоть. – Ох, мой милый Бенкендорф… Что же ты со мной делаешь… – пробормотал Николай, качая головой и усмехаясь. На лице генерала скользнула слабая улыбка, словно он услышал его мысли. Со всей нежностью, на какую был только способен человек, привыкший повелевать и подчинять, Николай аккуратно стал втирать масло в задний проход Бенкендорфа. Он делал это медленно, осторожно, чувствуя, как расслабляются мышцы, как кожа становится мягкой и податливой, готовой принять его ласки. Он ласкал его, гладил, массировал, словно готовил к самому сладкому, самому запретному приключению, которое только можно представить. Из горла Бенкендорфа вырвался тихий стон, невольно, словно признание в слабости. Тело сотряслось от легкой дрожи, свидетельствовавшей о нарастающем возбуждении. – Николай… – гортанно произнёс он его имя. В этот момент, поддавшись безумному влечению, Бенкендорф, словно во сне, спустился чуть ниже. И он, не сдержавшись, грубо провел пальцем по губам Бенкендорфа, пытаясь стереть с них это пьяное выражение блаженства, словно наказывая его за слабость. Ему хотелось, чтобы тот страдал, мучился от желания, от невозможности обладать, но, в то же время, он жаждал доставить ему наивысшее удовольствие, утолить его жажду, погрузить его в пучину наслаждения. Он был раздвоен, терзаемый противоречивыми чувствами, похотью и нежностью, властью и любовью. – Silence, Benkendorf. C'est ce que tu voulais, non? – прорычал он ему на ухо, прикусывая мочку. Резкая французская речь не впилась в сознание, но граф блаженно кивнул. Закончив с унизительной, но завораживающей подготовкой, Николай окинул взглядом разверзшийся перед ним вид. Член Бенкендорфа, освобожденный от пут ткани, предстал во всей своей красе. Он был набухшим, напряженным, пульсирующим жизнью, словно живое существо, жаждущее прикосновений, жаждущее утолить свой голод. На пурпурной головке сверкала одинокая капелька смазки, словно искушающее приглашение к греховному соитию, к падению в бездну наслаждения. Неожиданно для самого себя, Николай наклонился к лицу Бенкендорфа, нарушая интимное пространство, сокращая дистанцию до минимума. Запах коньяка, крепкий и пьянящий, не спугнул его, а наоборот, разжег еще больший огонь в его крови. Раскрасневшийся, почти обезумевший от желания, жандарм криво улыбнулся, увидев лицо государя так близко, так соблазнительно, так опасно. – Есть время остановиться, мой драгоценный жандарм… – прошептал Николай ему на ухо, его голос пронёсся над Александром так быстро и тихо, что тот едва смог разобрать слова. Это был последний шанс отступить, последний миг, когда они могли свернуть с этого пути, ведущего в неизвестность. Но Бенкендорф не хотел останавливаться. Он был опьянен властью Николая, его близостью, его прикосновениями. Он был готов отдать всё, лишь бы продлить этот момент, лишь бы почувствовать себя достойным его любви. Не боясь больше ничего, отбросив все сомнения и угрызения совести, он приподнялся на локтях и жадно взглянул на обнажённое, молодое тело Императора. Он рассматривал его, словно произведение искусства, словно божество, сошедшее с небес. Затуманенный похотью взгляд Бенкендорфа скользнул по его груди, по его плоскому животу, по его узким бедрам, пока, наконец, не остановился на его члене, гордо возвышающимся над ним. И в этот момент в его глазах вспыхнул неподдельный восторг, перемешанный с обожанием и благоговением. – Поистине Императорский размер, Ваше Величество… – выдохнул он с трепетом, и медленно поднял взор на раскрасневшегося, возбужденного Императора, ожидая его реакции. Николай ощущал, как под этим обожающим взглядом крепчает его естество, как напряжение нарастает. Он не мог отвести взгляда от Бенкендорфа, завороженный его страстью, его любовью, его безумием. Как будто загипнотизированный, Бенкендорф потянулся к нему рукой, осторожно, обхватывая его член. Николай вздрогнул от этого прикосновения, словно пораженный электрическим током, и почувствовал, как его тело охватывает волна обжигающего возбуждения. – Александр… – тяжело выдохнул Император, его голос сорвался на крик, он не мог больше сдерживать свои чувства. – Разве это дозволено, Ваше Величество? – прошептал Бенкендорф с хитрой улыбкой, в его голосе звучала легкая насмешка, граничащая с дерзостью. – Чтобы я, генерал, ласкал самого Императора?.. – в этот момент он балансировал на тонкой грани, непозволительно близко к краю пропасти. Николай сощурился, пытаясь скрыть свое смятение и возбуждение. Он не ответил, не разрешил, но и не запретил. Он лишь прикрыл глаза, отдаваясь во власть прикосновений Бенкендорфа, позволяя ему делать то, что он так отчаянно желал. Бенкендорф массировал его член с пьянящей нежностью, с безрассудной страстью и с каким-то невероятным, врожденным мастерством. Он ласкал его головку языком, касаясь ее кончиком, вызывая у Николая дрожь во всем теле. Он целовал его мошонку, вдыхая его запах, сводя его с ума от желания. Николай простонал, царапая кожу жандарма короткими ногтями, выгибаясь в спине, словно под ударом тока. Его тело охватила дрожь наслаждения, сотрясая его от головы до пят. Он чувствовал, как его разум покидает его, растворяясь в волнах удовольствия, оставляя лишь животные инстинкты, лишь жажду, лишь похоть. Он был потерян, забыт, но ему было хорошо. Ему было невероятно хорошо. — Саша… — прошептал Николай, и тут же дрогнул всем телом, словно очнувшись от наваждения. Он остановился, замер, испугавшись собственных действий. Стыд, вина и отрезвление мгновенно сменили пелену похоти, застилавшую его разум. Николай медленно открыл слипшиеся от истомы глаза и, тяжело дыша, прислонился к горячей коже графа. — Ваше Величество?.. — выдохнул Бенкендорф. Он не смел вдохнуть, боялся нарушить эту хрупкую тишину, боялся спугнуть этот волшебный момент. Голос Николая, как колыбельная, прошелся по всему его телу, вызывая дрожь и трепет. Николай не стал ничего говорить, не нашел подходящих слов. Он лишь кивнул в ответ, подтверждая свою принадлежность, устраиваясь поудобнее и напором своего тела укладывая Бенкендорфа на живот, словно подчиняя его своей воле. И тут, в этот миг короткой передышки, он понял, что всё-таки граф красив своей особой, зрелой красотой. Пухлые губы, припухшие от поцелуев и возбуждения, мягкие, пусть и тронутые сединой волосы, влажная от жара кожа, источающая пьянящий аромат желания. Он прерывисто дышал, напряженно ожидая дальнейших действий, словно приговоренный, стоящий на эшафоте. Николай коленями развёл зажатые, дрожащие ноги Александра, обнажая его уязвимость, и наклонился к уху, обжигая его горячим дыханием. Нежные волоски на затылке вздрогнули от этого прикосновения, вызывая небольшую дрожь во всём зрелом теле. — Ты же хотел этого, Александр… — его голос прозвучал язвительно и одновременно томительно, напоминая о наглости и дерзости жандарма, проявленной несколько минут назад. Это было своеобразной местью, игрой власти, проверкой на прочность. — Ваше… Величество... — выдохнул он и содрогнулся, когда Николай, медленно и мучительно, проник в него одним пальцем. Он стал двигаться, аккуратно и осторожно, вслушиваясь в тихие вздохи Александра, пытаясь уловить малейшее проявление боли или дискомфорта. Бенкендорф тяжело дышал, сминая руками шелковое покрывало под собой, словно пытаясь удержаться на краю бездны. Его тело напряглось, мышцы сковало судорогой, но он молчал, сдерживая стоны и крики. Второй палец проник тяжелее, расширяя вход, заставляя тело привыкнуть к инородному вторжению. Николай стал двигать ими, как ножницами, стараясь расслабить дрожащего под ним Александра, избавить его от напряжения и страха. Бенкендорф громко вдыхал и даже начинал негромко постанывать, не в силах сдержать нарастающее возбуждение. — Николай… — пьяный хрип вырвался из его горла непроизвольно, словно мольба о пощаде. — Не мучайте… — теперь в его голосе звучала мольба, отчаянная и искренняя. Император наслаждался тем, что слышал и видел. Ему нравилось ощущать свою власть над этим сильным и волевым человеком, видеть его уязвимым и беззащитным. Ему нравилось слышать его стоны, чувствовать его дрожь, видеть его любовь в его глазах. — Ты же жаждал этого, Бенкендорф… Тебе не нравится? — голос был мягким и дразнящим, словно он играл с ним, словно кот с мышкой. Николай оперся на свободную руку и начал ласкать шею жандарма, целуя, покусывая, вдыхая его аромат. В общем-то он ласкал всё, до чего только мог дотянуться губами, выцеловывая каждый сантиметр его кожи, словно отмечая его как свою собственность. — Коля… — это имя, вырвавшееся из его уст, было невиданной дерзостью, нарушением всех правил и границ. — Прекрати..! — выгибаясь в спине, вскрикнул жандарм, когда в ход пошел третий палец, заполняя его целиком и полностью. С каждым новым толчком он сжимал губы в тонкую линию, пытаясь сдержать стоны и крики. Из его горла вырывались лишь сдавленные мычания, свидетельствующие о боли и наслаждении, слившихся в едином порыве. — Мы перешли к неформальностям, Саша? — Николай опустился ниже. — Прекрати… — почти проскулил пьяные слова мужчина, и в его голосе уже не было ни дерзости, ни гордости, лишь отчаянная мольба о пощаде. Но Николаю отчего-то хотелось мучить его дольше, продлить это наслаждение, заставить его страдать и умолять. Он закусил губу, сдерживая рвущийся наружу стон, потому что сдерживаться становилось всё труднее, с каждой секундой, с каждым новым прикосновением, с каждой новой лаской. Его пальцы властно скользнули глубже, отыскивая сокровенную точку, надавливая на простату, будто играя на струнах музыкального инструмента. — Коля… — не выдержал Бенкендорф, сломленный его властью и нежностью, это имя сорвалось с губ. Он перешел на хриплый вздох, вжимаясь лицом в подушку, словно пытаясь спрятаться от собственного стыда и безумия. Николай замер, словно в нерешительности. Эти слова, произнесенные пьяным шепотом, пропитанные покорностью и обожанием, подтолкнули его к краю пропасти, за которым его ждали только безумие и гибель. Он нащупал член Бенкендорфа, ощущая его твёрдость, обхватил его своей рукой, отчего тот промычал не то от боли, не то от наслаждения. Николай, отбросив последние сомнения, отбросив остатки скромности, подчиняясь лишь зову похоти и любви, продолжил. Он вошел в Бенкендорфа, плавно и неотвратимо. Раздался громкий стон, разорвавший тишину ночи, за которым последовал короткий, заглушенный крик. Граф задрожал всем телом, будто охваченный лихорадкой, сжав простыни в кулаках, пытаясь удержаться на краю бездны. Николай остановился, давая ему привыкнуть к новым ощущениям, давая его телу шанс адаптироваться к его вторжению. Он наслаждался стонами Бенкендорфа, каждым его вздохом, каждой дрожью его тела. Ему нравилось чувствовать себя всесильным, владеть им безраздельно, видеть его уязвимым и покорным. Он вглядывался в лицо Бенкендорфа, пытаясь прочитать в нем хоть что-то, кроме усталости и боли. Но в его пьяных глазах по-прежнему отражалось лишь обожание, безграничная любовь и преданность, словно он готов был отдать ему всё, без остатка. Постепенно боль начала стихать, уступая место давящему ощущению полноты, словно он был заполнен им до краев. Бенкендорф попытался расслабиться, отдаваясь во власть Императора, позволяя ему делать с собой всё, что тот пожелает. Николай, убедившись, что граф больше не сопротивляется, что он готов принять его, начал двигаться. Толчки были медленными и осторожными, он боялся причинить ему слишком много боли, боялся сломать его, разрушить эту хрупкую идиллию. Но в каждом движении чувствовалась сила, власть, контроль, словно он заявлял свои права на его тело и душу. — Хорошо… Ваше Величество… — прохрипел Бенкендорф, выгибаясь в спине и извиваясь под ним. Николай продолжил двигаться, постепенно наращивая темп, чувствуя, как его орган скользит по влажной, сжатой плоти, вызывая у него не только боль, но и странное, почти лютое наслаждение, словно он был и палачом, и жертвой одновременно. Бенкендорф стонал, царапая простыни ногтями. Его тело извивалось под Николаем, отдаваясь ему без остатка. Он шептал какие-то бессвязные слова, пропитанные пьяной любовью и покорностью. — Александр…? — Николай тихо позвал графа, боясь нарушить хрупкое безмолвие, воцарившееся между ними. Но тот лишь что-то невнятно мычал, как во сне, и, невозможно было поверить, что этот некогда сильный и неприступный, как крепость, жандарм, этот символ власти и порядка, теперь дрожит под ним, обезоруженный и беззащитный. — Ну что же ты притих, Бенкендорф?... — Я… — он сглотнул, словно пытаясь проглотить свои чувства, когда Николай Павлович стал медленно входить и выходить, заполняя его собой, изучая его тело, наблюдая за его реакцией, за его действиями. — Мне так хорошо, Ваше Величество… — прошептал он, с трудом выговаривая слова. — Я не думал, что может быть так… — его голос дрожал от восторга и недоверия, будто он не мог поверить в то, что с ним происходит. Тихие стоны, хриплые вздохи и сдавленные крики заполняли покои Бенкендорфа, как зловещая, но сладостная мелодия греха. Николай водил пальцами по разгоряченным бёдрам графа, чувствуя, как напрягаются его мышцы, как ускоряется его дыхание, как он уже готов излиться, отдать себя в его власть. Плавные, ритмичные движения заставляли их обоих стонать от удовольствия. Громкие слова признаний смешивались с поцелуями и нежными проклятиями, словно они молились и грешили одновременно. С каждым толчком удовольствие становилось все сильнее и сильнее, невыносимым, мучительным, пока, наконец, не достигло своего апогея. Бенкендорф закричал, его голос сорвался на визг, выгибаясь в спине и сжимая простыни в кулаках. Его разум помутился, словно затуманенный пьяным бредом, и он перестал контролировать себя, отпустив все тормоза. — Ваше Величество… — из горла вырвался протяжный, истошный крик, словно он высвобождал из себя вековую боль. Граф впился ногтями в простынь ещё сильнее. Николай сам был на грани, чувствуя, как его рассудок покидает его, подчиняясь животному инстинкту. В этот момент, словно потеряв остатки самоконтроля, словно срываясь с цепи, он ускорил движения, вошел в него глубже, толкаясь с яростью и безумием. Его толчки напоследок стали безжалостными, будто он пытался вырвать из тела Бенкендорфа душу, забрать его с собой в бездну, уничтожить его и себя одновременно. — Бенкендорф… — залепетал он, как безумец, перебирая пальцами его спутанные волосы, целуя его шею, шепча его имя как молитву. Когда Александр, обессиленный и опустошенный, упал к нему на плечо, отдавшись в его власть, Николай замер, чувствуя, что мир вокруг него рушится. Наконец, после мучительной задержки, его прорвало. Он извергся, излившись глубоко внутрь Бенкендорфа. Но после также внезапно, с отвращением и ужасом, выйдя из него, он оставил и свои следы на теле мужчины, словно клеймо позора. Секунда, один громкий, дрожащий выдох, и он, Император Николай Павлович, самодержец Всероссийский, обессиленный и опустошенный, рухнул рядом с Александром Христофоровичем на смятые простыни, как поверженный в бою, словно проигравший войну самому себе. Он лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя лишь усталость и отвращение к самому себе, к своим чувствам, к своим действиям. Что он наделал? Куда он привел их обоих?

***

Лучи солнца, прорвавшись сквозь неплотно задвинутые портьеры, безжалостно высветили беспорядок в спальне Александра Христофоровича. Пустые бутылки из-под коньяка, разбросанная одежда и смятая постель свидетельствовали о бурной ночи, воспоминания о которой мутным потоком всплывали в голове Бенкендорфа, перемежаясь приступами тошноты и стыда. Он с трудом приподнялся с кровати, ощущая каждую мышцу своего тела. Жуткая головная боль лишь усиливала чувство неловкости и страха. Сердце бешено колотилось в груди, отсчитывая секунды до неминуемого возмездия. Вспоминая обрывки событий прошлой ночи, Бенкендорф с ужасом осознавал масштаб содеянного. Он был пьян, безумен, но как он мог позволить себе так унижаться перед Императором? Его признания, его прикосновения, эта безумная смелость… Все это казалось кошмарным сном, от которого хотелось поскорее проснуться. – Какой ужас... И вот, словно в ответ на его страхи, дверь в его покои тихонько приоткрылась, пропуская в комнату высокую, стройную фигуру. Николая. Бенкендорф похолодел. Увидев Императора, он почувствовал себя преступником, пойманным с поличным. Он попытался натянуть на себя одеяло, но руки тряслись так сильно, что он едва не уронил его на пол. Николай, как всегда, был безупречен. Строгий мундир подчеркивал его подтянутую фигуру, а во взгляде не читалось никаких эмоций. В руках он держал смятый лист бумаги, и Бенкендорфу не нужно было гадать, что это такое. Его пьяное письмо, словно приговор, ждало своего исполнения. — Ваше… Ваше Величество… — пролепетал Бенкендорф, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Простите… Я не знаю, что на меня нашло… – оправдания посыпались одно за другим. Николай молча подошел к кровати и остановился в нескольких шагах от нее. Его взгляд, словно луч прожектора, пронзил Бенкендорфа насквозь, заставляя его съежиться от стыда. — Я прочитал его, — произнес Император ровным, бесстрастным тоном, словно речь шла о каком-то государственном документе, а не о признании в любви. — Я прочитал каждое слово, Александр Христофорович. Бенкендорф опустил глаза, не в силах выдержать этот тяжелый взгляд. Ему казалось, что сейчас решается его судьба, его жизнь. Николай протянул руку и протянул ему сложенный лист бумаги. — Перечитайте, — сказал он, его голос смягчился. — И подумайте о том, что Вы написали. Бенкендорф взял письмо дрожащими руками и принялся читать. С каждой строчкой стыд все больше захлестывал его. Он не мог поверить, что позволил себе такую откровенность, такую дерзость. Закончив читать, Бенкендорф с надеждой посмотрел на Николая. — Ваше Величество… — прошептал он, надеясь на милость, хотя понимал, что милость в таком положении… — Я… я понимаю, что заслуживаю наказания. Я готов принять любую кару… Николай долго молчал, словно обдумывая каждое слово. Затем, неожиданно для Бенкендорфа, на его губах появилась слабая улыбка. — Кару? — переспросил он, и в его голосе зазвучали едва уловимые нотки иронии. — А разве я похож на палача, Александр Христофорович? Бенкендорф растерянно посмотрел на него и отрицательно мотнул головой. — Я… — начал он, но Николай перебил его. — Не нужно оправданий, — сказал он. — Я знаю, что Вы были пьяны. Я знаю, что Вы не контролировали себя. В этот момент Николай подошел ближе и присел на край кровати. Он наклонился к Бенкендорфу и тихо прошептал ему на ухо: — Но я также знаю, что в каждом слове этого письма — правда. Я знаю, что Вы любите меня… Бенкендорф вздрогнул от этих слов, словно от прикосновения электрического тока. Он не мог поверить, что Николай знает его тайну, что он не только не гневается, но и… принимает ее. — Ваше Величество… — прошептал он, его голос был полон смятения, стыда и надежды. Николай отстранился и посмотрел ему в глаза. — Не бойтесь, — сказал он, и в его взгляде промелькнула нежность. — Я не собираюсь Вас наказывать. Я прощаю Вам всё, Александр Христофорович. Бенкендорф облегченно выдохнул. Страх, сковавший его тело, постепенно отступал, уступая место чувству благодарности и… необъяснимой радости. — Я не достоин вашей милости, Ваше Величество… — прошептал он. Николай усмехнулся и покачал головой. — Достойны, Александр Христофорович, достойны… — сказал он. — Вы были верным слугой, преданным другом. И я ценю это. Затем, словно опомнившись, Николай поднялся с кровати и отошел к окну. Влажные от воспоминаний губы Николая тронула едва заметная улыбка, когда он продолжал, словно играя, поддразнивая и смущая Бенкендорфа: — Но не думайте, что я забыл о том, что произошло прошлой ночью, — произнес он, глядя в окно, в голосе было слышно удовлетворение. — Я помню все, Александр Христофорович. Каждое ваше слово, каждое ваше прикосновение. Бенкендорф почувствовал, как краска заливает его лицо. Он с ужасом подумал о том, что Николаю известно обо всем, что он натворил в пьяном бреду. Николай повернулся к нему, и в его глазах вновь зажглись те странные искорки, которые Бенкендорф заметил еще прошлой ночью. — Я помню, как Вы умоляли меня… — прошептал Николай, и его голос наполнился дразнящими нотками. — Я помню, как Вы касались моего тела…как Ваши губы… — Николай замолчал, словно подбирая слова, или, скорее, наслаждаясь замешательством, которое вызвал у Бенкендорфа. Тишина, нависшая в комнате, казалась густой и осязаемой. Бенкендорф не знал, куда деть глаза, и, казалось, чувствовал, как с каждой секундой кровь приливает к лицу все сильнее и сильнее. Стыд жёг его изнутри, смешиваясь с глухим, невысказанным желанием, которое нагло поднимало голову, несмотря на его попытки подавить его. Наконец, Николай, словно сжалившись над ним, прервал это мучительное ожидание. — Впрочем, это не имеет значения, — небрежно бросил он, махнув рукой. — Прошлое должно остаться в прошлом. По крайней мере, этот эпизод. Он отвернулся от окна и направился к двери. — Но, — добавил он, уже стоя на пороге, — впредь, Александр Христофорович, будьте осторожнее с коньяком и своими желаниями. И помните, что Император всегда наблюдает… С этими словами Николай покинул спальню, оставив Бенкендорфа в полном смятении. Что это было? Прощение? Предупреждение? Или… приглашение? Пьянящая смесь стыда, надежды и страха затопила душу старого генерала. Он понимал, что его жизнь никогда уже не будет прежней. Бенкендорф готов был браться за голову. В последующие дни Николай словно забыл о произошедшем. Он общался с Бенкендорфом сдержанно и уважительно, как и раньше, не позволяя себе ни единого намека на их бурную ночь. Бенкендорф, в свою очередь, старался вести себя как можно более незаметно, избегая лишних контактов с Императором. Но, несмотря на внешнее спокойствие, в душе Бенкендорфа бушевала буря. Он постоянно думал о Николае, о его словах, о его прикосновениях. Он пытался понять, что же на самом деле чувствует Император, и какое место отводит ему в своей жизни. Он терзался сомнениями, страхами, надеждами. И все же, несмотря ни на что, он продолжал любить Николая, как и любил всю свою жизнь — преданно, безответно и самоотверженно. Однажды, поздним вечером, когда Бенкендорф уже собирался ложиться спать, к нему в покои прибыл посыльный с императорским указом. Запечатанный конверт с вензелем Николая поверг Бенкендорфа в трепет. Вскрыв указ дрожащими руками, он прочитал: «Генералу от кавалерии Бенкендорфу надлежит прибыть завтра в покои Его Императорского Величества к десяти часам вечера в парадном мундире и при полном параде.» Сердце Бенкендорфа бешено заколотилось. Что это значит? Чего хочет от него Император? Он не спал всю ночь, терзаясь в догадках и предчувствуя неладное. На следующее утро Бенкендорф, как и было приказано, облачился в парадный мундир, украшенный многочисленными орденами и медалями. Он стоял перед зеркалом, глядя на свое отражение, и не узнавал себя. Он казался себе старым, измученным и жалким. Но, собравшись с духом, он направился в покои Императора. Его шаги отдавались гулким эхом в длинных коридорах дворца, словно отсчитывая секунды до его гибели. Когда он подошел к дверям покоев Николая, его сердце бешено заколотилось. Он остановился на мгновение, пытаясь успокоиться, и затем, собравшись с духом, постучал. Дверь тихо отворилась, и на пороге появился Николай. Он был одет в простой домашний халат, но его взгляд был пронзительным и строгим. — Входите, Александр Христофорович, — произнес он и его голос отдавал ледяным холодом. Бенкендорф вошел в покои Императора, готовый к любому исходу. Он чувствовал, что сейчас решается его судьба. Александр огляделся. Покои, освещенные лишь светом свечей, казались пустынными и безжизненными. На столе, заваленном бумагами и книгами, стоял наполовину выпитый бокал вина. Николай подошел к нему и остановился в нескольких шагах от него. Он долго смотрел ему в глаза, словно пытаясь прочитать его мысли. — Я вызвал Вас сюда, Александр Христофорович, — произнес он наконец. — Чтобы напомнить кое-что… Сердце Александра Христофоровича бешено колотилось. В глазах Императора, в полумраке покоев, плескался огонь, и этот огонь обжигал, лишал воли. Он не понимал, чего ожидать, но готов был ко всему — к почестям, к опале, даже к смерти. — Чтобы напомнить Вам об одном, — повторил Николай, его голос, низкий и бархатистый, словно оплетал, лишал возможности сопротивляться. — О Вашем письме. О Ваших словах. О Ваших чувствах. Бенкендорф вздрогнул. Он думал, что эта история забыта, похоронена под слоем официальных отношений и показного равнодушия. Но теперь, видя перед собой гневного, но в то же время и невероятно притягательного Императора, он понимал — расплата неизбежна. — Ваше Величество… — процедил он, пытаясь сглотнуть ком, застрявший в горле. — Я… я понимаю… Я готов… — Готовы? — перебил Николай, в его голосе послышалась издевка. — Готовы к чему? К наказанию? К унижению? Или… к тому, о чем так страстно умоляли меня в ту ночь?... Бенкендорф опустил глаза, не в силах выдержать этот прожигающий взгляд. Стыд, словно ядовитый змей, свернулся клубком в его груди, отравляя каждую клеточку тела. Николай, словно наслаждаясь его замешательством, сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Его дыхание опалило щеку Бенкендорфа, и по телу старого генерала пробежала дрожь. — Нет, Александр Христофорович, — прошептал Николай, приближаясь к его уху. — Я не собираюсь Вас наказывать. И унижать тоже. Я собираюсь… исполнить Ваши желания. Бенкендорф вздрогнул. Поднять глаза ему помешал страх. Неужели это возможно? — Вы… Вы шутите, Ваше Величество? — прошептал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая надежда. Николай усмехнулся, при этом продолжая смотреть на старого генерала. Его глаза, полные огня, заглядывали в самую душу. — Разве я похож на шутника, Александр Христофорович? — проговорил он. — Сегодня я хочу, чтобы ты был откровенен. Хочу чтобы ты раскрыл все свои самые сокровенные желания. И если они совпадают с моими — они будут исполнены. — Я Ваш верный слуга, Ваше Величество. Моя жизнь принадлежит Вам, — с трепетом выдохнул Бенкендорф. — Не смей, — выплюнул государь, его глаза сверкнули внезапным огнём. — Я жду искренности, а не лести. Так что, чего ты хочешь? Бенкендорф зажмурил глаза, собираясь с мыслями. — Я… Я хочу быть нужным Вам. Хочу видеть, что мои труды не напрасны. Николай поморщился. — Это не то. Думай лучше. Неужели у тебя нет грязных мыслей?... Лицо Бенкендорфа исказила гримаса. Неужели государь хочет, чтобы он признался в своей похоти? Но врать сейчас было нельзя. Бенкендорф дрожал и сердце билось так сильно, что в виски отдавало. — Я хочу Вас... Хочу чувствовать Ваше прикосновение.... Хочу, чтобы Вы владели мной... Хочу… чтобы Вы любили меня. Закончив, Бенкендорф почувствовал, как в его глазах появляются слезы. Сейчас решалась его судьба. Николай, услышав эти слова, придвинулся вплотную к Бенкендорфу и опалил его ухо своим дыханием. — Что же, Александр Христофорович. С первым и вторым я могу тебе помочь. А вот третьего я тебе обещать не могу. Хотя, — задумался он, — кто знает, что нам уготовят следующие ночи…? Только время покажет, изменится ли что-то после этой ночи. Но одно было ясно: полуночное письмо, написанное в пьяном угаре, пробило брешь в броне, окружавшей сердце императора. И, возможно, эта брешь станет началом чего-то нового, чего-то… человеческого.