In vino veritas. Or so they say.

      На улице противно барабанит по асфальту дождь. В баре пусто и тихо, и это не та приятная тишина, когда звенит воздух. Это давящее, гнетущее ощущение, будто ты — бабочка в паутине.       Сверкает молния. Можно было бы списать все на банальную усталость, да. Он не помнит, когда последний раз высыпался. Хотя это не то чтобы кого-то волнует.       Звон дверного колокольчика выдергивает его из его мыслей, заставляя поднять голову от бокала с Каберне. — Пути Господни неисповедимы, да? — фыркает юноша, скидывая с плеч промокшее пальто и вешая его на крючок у входа. — Из всех питейных заведений Кардиффа, мы оба оказались тут. — судя по кислому выражению и потухшим сизым глазам напротив, попытка пошутить удалась не очень. Ну и ладно. — Что там у тебя? Вино? — Приличное. Будешь?       Винсент пожимает плечами, садясь рядом с Люком за стойку. Они работают вместе всего полторы недели, едва ли хорошо друг друга знают, но… Теперь Винсент может сказать точно, вкусы в выпивке у них схожи.       Вином особенно не напьешься. Оборотов маловато, да и пьют его не для того, чтобы быть в щепки. Так думал Люк. Но юный помощник гримера после нескольких бокалов был уже хорошо нетрезв. Если не сказать пьян. — Редко пьешь? — зачем-то спрашивает Люк, окидывая взглядом собутыльника. Тощие запястья и щиколотки, бледный и невысокий, почти миниатюрный. Совсем не в его вкусе. Хотя, если на одну ночь… Хм. Волосы короткие, жженые, цвета мокрой соломы. Глаза большие, наивные, почти такие же, как небо за окном, ситцево-голубые. Губы тонкие, бледные. Уши немного растопырены, но совсем даже не отталкивающе. Веснушки на носу, скулах и лбу. Не знай он, решил бы что перед ним в лучше случае студент первокурсник, в худшем — старшеклассник с пубертатом. Но нет. Ему двадцать семь. — Ну, не часто… — бормочет он, икая. — Я вообще не люблю пить. Но вино люблю. Вкусно.       Люк едва заметно улыбается. — Ясно.       Разговор тухнет. За окном все еще льет проливной, и в баре пахнет алкоголем и мокрой землей из-за приоткрытого окна. Бармен куда-то скрылся.       Делая глоток терпкого бордового напитка, Люк вздыхает. Винсент теребит пальцами пуговку на сырой рубашке, кусает нижнюю губу нервно. Он в очередной раз ловит себя на мысли, что Эванс… красив. Как-то непозволительно. Незаконно. Бесчеловечно красив.       Работать с ним — сплошное мучение, но чертовски сладостное. И Винсент один из тех на площадке, кто имеет полное право касаться этого лица. Прямого носа. Аккуратного подбородка и челюсти. Щек, слегка впалых и иногда колючих из-за щетины. Высокого лба.       Вообще, Винсент не гей. Так он себе говорит. Часто говорит. Он абсолютно натурален, натуральнее творога в магазине. И на мужчин он никогда не заглядывался, хотя работа порой обязывает. Но…       Это, мать его, злополучное «но»! Всегда есть какое-то но. И в этот раз у него даже есть имя. Люк Джордж Эванс.       Винсент одергивает себя лишь когда понимает, что Люк заметил его взгляд и теперь смотрит на него в упор. Неловко кашлянув, юноша отворачивается, разглядывая преувеличенно-заинтересованно барную стойку. Что за древесина? Сосна?       Люк усмехается. Боже, ну что за ребенок? — Сыграем? — внезапно даже для себя предлагает Эванс. — А? — Винсент выглядит почти контуженным. — Давай сыграем? Две правды, одна ложь, — сизые глаза отблескивают из-за вспышки молнии.       Винсент кивает, несмело соглашаясь. Был бы опытнее, знал бы, что не стоит играть с алкоголем и малознакомыми людьми, тем более и с тем и другим одновременно, но что имеем.       Играют с попеременным успехом. Пьют почти по очереди. — Твоя очередь, — Люк делает глоток из почти пустого бокала. — Ладно, кхем… — он прочищая горло, заставляя пьяный мозг думать. — Так, ну… Я… Я до сих пор сплю с игрушкой… У меня проколоты соски, и… Меня однажды ужалила медуза. — Ммм… — Эванс ненадолго задумывается. — Второе — ложь? — предполагает он. — Не, третье.       Люк пьет, но может сдержать удивленного кряхтения. — У тебя соски проколоты? Серьезно?       Винсент кивает, пожимая плечами. — Мне было девятнадцать, и нет, мне не стыдно, — усмехается он. — Я хочу это увидеть… — Внезапно улыбается Люк, сверкая свинцовыми глазами почти по-хищному. Возможно, будь он трезвее, Винсент отказался бы, но… Ведомый вином, он не стал останавливать Эванса, когда тот под дождем ловил такси, и даже не попытался придумать отговорок, что вообще не в его характере.       Около дома Люка они задерживаются. Актер достает пачку сигарет, ловко прикуривает, листая что-то в телефоне. Снова сообщения от него. Черт…       Винсент оглядывается, впитывая как губка все, что его окружает, пока взгляд не останавливается на высокой фигуре в двух шагах. Волосы мокрые и из-за этого мило вьются, топорщась в разные стороны.       Засунув телефон в карман брюк, Эванс щелчком отправляет бычок в лужу, второй рукой ероша влажные пряди с уже заметной сединой. Стареет. — Пойдем? — он кивает в сторону двери, приглашая ночного гостя войти. Тот неловко плетется следом на ватных ногах.       Винсент понимает, что его типа… снимают. Если это считается съемом. Считается? Он не знает. Но уверен, что он здесь явно не чаю выпить.       Они садятся в кухне, Люк открывает холодильник, поджимая губы. Ну, не густо… Но можно сделать сэндвичи. Или яичницу. — Ты голоден? — спрашивает он, ловя себя на мысли, что ему правда зачем-то важно это знать. Винсент мотает головой, прижимаясь затылком к стене. У него слегка плывет в глазах, но в целом он почти в себе. Если не считать, что он дома у своего, вроде как, коллеги, время уже за полночь, и они, вроде как… Вроде как что?       Люк закрывает холодильник и садится напротив. Его рука тянется через стол, касаясь бледных и слегка дрожащих пальцев. Холодные. — Замерз? — Немного.       Снова молчание. Люк поджимает губы. Он и сам не знает, что делает и зачем. Он уже почти полгода как свободный человек. И за все это время у него ни с кем ничего не было. А хочется. Очень хочется, если уж честно. Настолько, что порой это больно. И, конечно, проще было бы пойти в клуб и снять там какого-нибудь парня, на одну ночь, никто никому ничего не должен, схема проверенная, но… сидящий напротив юноша, почти мальчишка, потерянно озирающийся по сторонам, кажется ему сейчас куда соблазнительнее.       Он ненавязчиво гладит костяшки пальцев гримера, вспоминая сколько раз эти руки уже касались его прежде. Винсент никак не отвечает, но руки не отдергивает. — Ты как будто нервничаешь, — фыркает Эванс. — Нет, п-просто… — он краснеет, поднимая взгляд к потолку, будто молится. — Я… Я н-не гей, — заикаясь, бормочет. Люк криво усмехается. — Ага. Поэтому ты пялился на мою задницу, думая, что я не вижу, да? — Винсет хнычет, багровея и немного сползая по стулу, будто желая спрятаться под столом. — Я не пялился, я… Это не так… — жалобно протестует он. — Просто…       Люк встает, обходит и садится на корточки перед ним. — Слушай, эй, — он осторожно берет его за руку. — Все нормально, ты можешь уйти если хочешь, но… Ты ведь добровольно пришел, и… — взгляд свинцовых глаз красноречиво падает на пах гримера. — Кажется, хочешь продолжения. Я…       Винсент думает. Напряженно и пьяно. И ход рассуждений — странный. Ведь… Если он просто попробует, это же ничего не значит? Правильно? Он просто экспериментирует… И… Люк прав, он всегда может уйти. Его ведь тут не держат. Он сам приехал, добровольно. — Я… Учти, я никогда ничего такого не делал, — вздыхает юноша, чертыхаясь про себя.             Он реально собирается переспать с мужиком? Боже…       Люк улыбается, беря обе руки Винсента в свои и прижимаясь губами к фалангам.       Они не спешат. Пусть это и невыносимо, Эванс не совсем рехнулся. Он вполне отдает себе отчет, что парнишка не просто девственник, он совсем ничего не знает.       Сидя на диване в гостиной, Люк осторожно держит Винсента у себя на коленях, гладя по щекам, объясняя некоторые основные вещи. Что-то из серии — «Краткий экскурс в мир гей ебли заказывали?». Лицо юноши то бледнеет, то краснеет, но в штанах становится все теснее. Это забавный парадокс. Ему и стыдно, и хочется. И непонятно, что выигрывает — стыд или желание. — Мы можем этого не делать, — успокаивает Эванс. — Просто фрота будет достаточно, я… Ни к чему не буду… — Я… я не против попробовать, ну… — Он краснеет, не зная, как правильно это сказать, чтобы не выглядеть глупо. — Ну, с проникновением… — Ты уверен? — Люк тут пятнадцать минут распинался, что это может быть больно, неприятно, долго. А этот не-гей кажется или не слушал, или отчаянно хочет что-то кому-то доказать. — Да. Один раз живем, верно? — нервно смеется Винсент, внутренне проклиная себя. — Ладно. Я буду делать все медленно, и… если захочешь остановится, говори. Я остановлюсь.       Он тычется лицом в шею юноши, губами ища точку пульса, щекоча тонкую алебастровую кожу кончиком носа и короткой щетиной. Винсент ахает, сжимая плечи Люка и запрокидывая голову. Боже… Они правда это сделают?       Губы Люка блуждают по его коже, поджигая, его руки сжимают бедра сквозь ткань джинс. В комнате становится жарко, дышать труднее, будто сам воздух становится горячее. Винсент расстегивает рубашку непослушными пальцами, скидывая ее с плеч на пол и начиная расстегивать рубашку Эванса. Тот усмехается, помогая раздеть себя и раздевая его. Сплетающиеся руки, трение тел, тепло и запах чужой кожи.       Винсент слегка дрожит, порой нервно облизывая сохнущие губы, а Люк не знает, имеет ли право его целовать. Широкая ладонь актера нежно гладит поясницу, забравшись под все ещё влажную рубашку, большой палец неуверенно оттягивает выпирающую резинку трусов. Второй рука неспеша расстёгивает ширинку. Гример слегка дергается от звука застёжки-молнии, но не отстраняется, лишь напрягается, вновь закусывая губу.       Вздыхая, Люк отстраняется, осторожно и окончательно избавляется от рубашки на худощавом теле, откладывая ее на пол. — М-мы тут это будем… делать? — бормочет Винсент, делая глубокий вдох. Голова все ещё кружится, но уже не ясно — от вина или от парфюма мужчины, на чьих коленях он сидит. — Можем перейти в спальню, — пожимает плечами Эванс, немного хмурясь. — Если так тебе будет проще.       Винсент кивает.       Люк вздыхает, послушно поднимая парня на руки и перенося в спальню. Все же, снять парня на ночь в клубе было бы проще.       От одежды оба избавляются быстро. Вернее, Люк быстро избавляет их обоих от остатков оной. Оставшись в одних серых боксерах, гример заметно тушуется, отводя взгляд и густо краснея, так, что в полумраке его веснушки становятся совсем незаметны за румянцем. Это даже мило.       Люк гладит его по бледной груди, отмечая, насколько парень и правда худой. На аккуратных розовых сосках поблескивают небольшие штанги. На лице актера против воли расплывается ухмылка, и он не может справиться с внезапным порывом слегка потянуть. В ответ на это с искусанных губ срывается тихий стон, а лицо напротив становится совсем пунцовым. — Приятно? — почти издевательский шепот. Винсент кивает, едва слышно всхлипывая. — У м-меня… ч-чувствительность повышена… — выдыхает он, сглатывая. — Учтем.       Широкая шершавая ладонь скользит вниз по плоскому животу, очерчивая едва заметный рельеф мышц. Несмотря на свою худобу, парень был мягким. Каждое прикосновение к нему было приятным, теплым. Люк нетерпеливо вздыхает, ныряя рукой под изношенную ткань старых серых боксеров и касаясь возбужденной влажной плоти. Винсент утыкается ему в плечо лицом, приглушая стон.       Медленные ласковые движения вверх-вниз заставляют гримера тихо поскуливать, кусая губы. На ткани трусов уже заметно темнеет небольшое пятнышко. Люк неспеша вытаскивает руку из-под белья, но лишь за тем, чтобы стянуть это самое белье вниз, а после и вовсе снять с дрожащего тела. Винсент не сопротивляется, лишь бросает несмелый взгляд вниз, на свое совсем оголенное тело. От смущения хочется спрятаться, провалиться под землю или хотя бы укрыться. Люк же оглядывает его почти с благоговением. Каждое подрагивание члена у плоского живота, каждый вдох и выдох, от которого двигается пресс. Он аккуратно укладывает партнера на прохладные простыни, отчего тот извивается и недовольно сопит. — Не передумал? — уточняет актер, стягивая трусы и доставая из ящика прикроватной тумбочки целлофановый квадратик и пузырек смазки. Винсент мотает головой, пытаясь контролировать дыхание. Сердце бешено стучит, неугомонно гоняя кровь по телу. — Хорошо. Ляг чуть на бок. Будет немного холодно.       Винсент послушно поворачивается, чувствуя себя чертовски уязвимо и смущенно. Люк наносит смазку на пальцы, слегка растирая их, чтобы согреть вязкую жидкость с легким специфическим запахом. Неспеша поднеся пальцы к чужому заду, он на пробу толкается средним пальцем в тугое кольцо мышц. То нехотя поддается, впуская первую фалангу в тесный жар чужого тела. — Не больно? — участливо и нежно спрашивает Люк, целуя в плечо. — Н-нет… Только давит… — бормочет юноша, облизывая в сотый раз губы. Отчего-то глядя на это Люку страшно хочется его поцеловать. Эти розовые, потресканные, слегка приоткрытые в частом дыхании губы… — Попробуй расслабиться.       Винсент пробует. Очень старается. И постепенно это получается, палец толкается глубже. Под приглушенный стон в подушку Люк медленно вставляет второй палец, слегка разводя их на манер ножниц внутри горячего тела. Прогресс.       Собственный стояк начинает отвлекать, и Эвансу приходится силой воли концентрироваться на растяжке. Медленно, очень медленно, он разрабатывает тугое кольцо мышц, постепенно проталкивая пальцы глубже, а в животе у гримера будто катушка Теслы — так же покалывает и тепло, аж дрожь по телу.       Люк то и дело справляется о самочувствии парня, подушечками пальцев надавливая на упругие горячие стенки, и в один момент задевают сосредоточие удовольствия. Он уже не впервые делает нечто подобное, но такую реакцию видит впервые…       Винсента слегка подбрасывает, он вскрикивает, зажимая рот рукой и почти плача. Его член дергается, пачкая плоские живот прозрачной влагой. Его тело кажется ватным, непослушным. Ощущение такое, будто он вот-вот обмочится. Ноги дрожат сильнее, а Эванс, будто издеваясь, все трет, давит, дразнит… — Приятно? — с легкой усмешкой интересуется актер, на пробу толкаясь пальцами в уплотнение. Винсент сжимает в руках простыни, тычась лицом в подушку и хныча. — Д-да… — раздается едва различимое сквозь наволочку. — Очень…       Когда внутрь помещается уже третий палец, Люк осторожно достает пальцы из тугого жара чужого тела, на что слышит недовольное сопение в перемешку со стоном. Игнорируя это, он привычным движением вскрывает и раскатывает презерватив по члену, щедро смазывает его, сосредоточенно кусая губы, и… входит. Медленно, неторопливо, хотя сдерживаться уже практически больно. Разгоряченное тело встречает его упрямо тугим жаром, отчего он закусывает губу, сжимая мягкие бедра и осторожно толкаясь.       Винсент стонет, услужливо поворачиваясь, чтобы было удобнее и жадно цепляясь в подушку, зарываясь в нее лицом сильнее. Эванс замирает, давая ему привыкнуть к своим габаритам и параллельно с этим поглаживая полутвердый член рукой. Совсем не упал — уже хорошо.       Двигаться он начинает лишь тогда, когда сам парень несмело толкается назад, показывая, что готов. Сначала неглубоко, аккуратно, но с каждым движением все глубже, смелее, размашистее. Звук соединяющихся тел заполняет спальню, смешиваясь с рваным дыханием, приглушенными стонами и тихим утробным рыком. Винсент и сам не замечает, как начинает подстраиваться под ритм, двигаясь навстречу, что-то несвязно бормоча в мокрую от слез подушку. А это даже приятно… даже хорошо. Он наслаждается этим и даже почти готов признать, что он возможно самую малость гей. — Я-я… Я уже почти… — скулит он, оторвав голову от подушки, чтобы глянуть назад, и облизывая губы. Люк смотрит на него затуманенным взглядом потемневших глаз, чувствуя, что его накрывает по полной. Рука сама зарывается в непослушные влажные волосы цвета соломы, оттягивая их, заставляя изгибаться сильнее, меняя угол проникновения. Он вонзается в него почти безумно, слишком увлеченный, чтобы думать о последствиях. Да, у кого-то завтра будет болеть зад… Но сейчас их обоих, говоря откровенно, это не слишком-то и волнует.       Винсент мычит, чувствуя, как напрягается живот, как в сладком экстазе содрогается тело, а ощущение наполненности становится всеобъемлющим. Его мышцы тисками сжимают чужой член, а сам он сейчас больше похож на месиво из стонов, всхлипов, скулежа и рваных вздохов. Ему так хорошо, что в глазах темнеет, а голова кружится. На пылающих щеках блестят слезы.       Простыни безбожно испачканы и смяты, в спальне ощутимо витает запах секса — пот, вино, терпкий запах одеколона и недавно выкуренных сигарет. Винсент без сил падает на простыни, наплевав на то, что живот теперь тоже грязный. Ему по-любому нужен душ после этого.       Люк же, толкнувшись еще несколько раз в обмякшего парня, крепко закрывает глаза, сильнее сжимая чужую талию, входит до упора, тяжело дышит и негромко рычит. Его тоже трясет. Давно у него ничего не было, слишком давно… Тело предательски ломит от удовольствия, мышцы гудят от напряжения, дыхание сбито ко всем чертям.       Он медленно, почти лениво выходит, отчего Винсент ахает, так же лениво снимает презерватив, завязывая его на автомате, и падает рядом с обессиленным юношей, сгребая того в охапку и утыкаясь лицом в волосы. Тот все еще слабо дрожит, доверчиво прижимаясь к крепкому телу коллеги, а теперь уже и не только коллеги, тычется носом в шею, сопит, согревая дыханием и без того горячую, влажную от пота кожу. Жарко. Очень жарко. Они оба мокрые, уставшие, все еще пьяные. Но двигаться сейчас сил нет, а потому они так и лежат несколько долгих минут, приходя в себя, пытаясь отдышаться и уложить произошедшее в голове.       Люк приходит в себя первым, немного отстраняется, заглядывая в блестящие от влаги, замутненные глаза, чертыхается про себя, не в силах оторвать взгляда — встрепанный, тяжело дышащий, дрожащий и такой уязвимый. Эвансу даже жаль, что в процессе он не оставил на алебастровой коже отметок: ни засосов, ни укусов — они бы так хорошо дополнили этот вид сейчас. И черт, будь он хоть сто раз проклят, он хочет видеть его таким снова и снова, каждое чертово утро, день, вечер. Отчего-то в голове у актера стали вырисовываться непристойные образы… На кухонном столе… В душе… В самых разных позах… Он видел его, хотел видеть его.       Повинуясь порыву и понимая, что будет себя за это корить утром, он притягивает Винсента к себе, мягко, но требовательно припадая к приоткрытым и истерзанным губам, сминая их, проникая языком во влажный плен чужого рта. Винсент неумело отвечает, касаясь колючей щеки, опаляя дыханием кожу. Он никогда прежде не целовался с парнем, но, кажется, это в тысячи раз приятнее, чем все его предыдущие поцелуи…       Они отстраняются друг от друга почти смущенно, хотя, казалось бы, смущению тут уже не место. Люк помогает парню встать, придерживая, ведет в ванну. — Я и сам бы мог… — неуверенно бормочет Винсент, стоя под обжигающими струями воды в душевой, пока его спину осторожно трут мягкой мочалкой. — Это меньшее, что я могу сейчас сделать — позаботится о тебе, — упрямо фыркает Люк, снова зачем-то целуя, понимая, что под конец был все-таки слишком груб для первого-то раза… Боже, звучит так, будто он уже и следующий раз запланировал. От этого осознания на щеках актера, отчего-то, появляются бордовые пятна румянца.       Винсент покорно стоит под потоком горячей воды, позволяя себя мыть. И когда Люк доходит до зада, это оказывается очень кстати. Из-за смазки там все липкое и скользкое, и сейчас это уже не так приятно и доставляет ощутимый дискомфорт. Про застывшую на животе сперму парень старается вообще не думать — вот уж ее-то точно придется оттирать.       В спальню они возвращаются заметно посвежевшие. Несмотря на скованность и боль в теле Винсент даже настаивает на помощи в смене постельного, и ему ответственно поручают держать подушки и одеяло, пока Люк переворачивает матрас и перестилает простынь. После, умостившись рядом, они молча лежат, обнявшись. Все-таки, осознавать они оба будут это ещё долго. И если Люку хотя бы отчасти к такому привык, то вот для Винсента первый секс с мужчиной и лишение девственности — это все-таки событие неординарное. Эванс это понимает, поэтому участливо молчит, играя с волосами на загривке и лишь иногда искоса поглядывая на притихшего юношу.       Дождь за окном, кажется, утих.