Pale rose

«Это Всего Лишь Поход В Ванную, Не Нужно Так Драматизировать.»

Он повторял это каждый раз, будто молитву. Проглатывая ком в горле и давя в себе все, что так и рвется наружу. Эту непростительную тошнотворную гниль. Нагнетая скорую боль, избежать которой уже не выйдет. Бетельгейзе переступает порог ванной. Просторная ванная тонет в белизне — плитка, гарнитура, ванна. Все ослепительно чистое, до тошноты стерильное. Как в операционной. У неподготовленного глаза от этой картины бы зарябило. Комната под стать хозяину. Он сам излучал мягкое свечение, становясь продолжением этой стерильности. Даже не удосуживается взглядом выключателя. Пусть будет темно. Ловит взглядом стоящую в углу комнаты вазу с букетом ярко красных роз, укрытую шторой, словно стыдливо припрятанный. Среди этой однотонной гармонии букет выглядел вульгарно. Хмурит брови, борясь с навязчивым и жестоким желанием срезать бутоны. Но оставляет его в покое. Может быть, вернется к этому позже. Проходит сначала мимо ванной, откуда поднимается плотный горячий пар. Затем, пошатываясь, к стиральной машине, складывает на нее пушистый халат и белое полотенце. И замирает, опираясь на нее. Не спешит — точно медлит. Пытается тянуть время в этой душной тишине, оттягивая неизбежное.

«Просто Смыть С Себя Грязь. Чтобы Легче Спалось.»

Вода должна была сварить его до костей, чтобы вся боль наверняка растаяла. Чтобы, едва коснувшись головой подушки, уснуть почти замертво. Он оборачивается в пол-оборота и скользит пустым взглядом по зеркалу. Не смотрит, а точно сверлит ненавистное ему отражение.  Свое отражение. Столь невыносимое. Он не может взглянуть на себя и без толики отвращения к своему телу. Белоснежная кожа, хрупкая фигура, длинные белые волосы, смазливое лицо, украшенное под левым глазом родинкой… Пожалуй единственный его изъян, на этом идеально чистом полотне. Словно фарфоровая кукла, он очаровывал окружающих одним только своим внешним видом. От него и правда было тяжело отвести взгляд. Он понимал почему.

«Так Что, К Чему Вся Эта Драма? Ведь В Конце Концов, Ничего Страшного Не Произошло.»

Только вот, фарфор легко разлетается на осколки от малейших ударов. Он отворачивается — взгляд больше не выдерживает. Не желает больше натыкаться на свои заплаканные глаза, утонувшие в неестественно черных смолистых слезах. Ведь плакать — значит признавать свою слабость. Не позволит себе видеть дрожь в собственных пальцах, будто это не поход в ванную, а медленный подъем на эшафот. Здесь Бетельгейзе оставался наедине с своими мыслями. Уязвимый. Раскрытый, как рана. Борясь в одиночестве с пережитыми чувствами стыда и унижения, хороня их внутри себя. Ведь нужно оставаться сильным.

«Ведь В Конце Концов. Он Всего Лишь Трогал Тебя.»

Одна эта мысль и ему от подступающей к горлу тошноты все тяжелее дышать.

«Много Раз. Неоднократно. Постоянно. До Сих Пор.

Вообще-то Ты Везунчик. Ты Знаешь Статистику? Миллионы Становятся Жертвами Изнасилования. А Ты... Можно Сказать, Легко Отделался.»

Спокойствие дает трещину и его свечение дрожит, как неисправная лампочка.  Озноб пробегает по коже и он обхватывает свои плечи, стараясь унять дрожь. Обнимает себя руками, словно если отпустит, то развалится. От обиды поджимает дрожащие губы, шмыгая. И изо всех сил старается сдержать новую волну слез. Чтобы ни в коем случае не дать себе признать, что происходящее его задевает.

«Всего Лишь Нужно Искупаться, Это Займет Не Так Много Времени. Соберись.»

Несколько глубоких вдохов, сопровождаемые всхлипами и ему удается отпустить себя. Не глядя забирает с полок несколько склянок. Проходит ближе к ванной, добавляет лаванды с морской солью. Делает все, чтобы скрасить пребывание здесь. Будто это место можно подсластить. Потому что каждый поход в ванную стал самым желанным завершением дня — и самой невыносимой пыткой. Белизна плитки слепила глаза — и только его руки дрожали, будто грязь, прилипшая к стерильным стенам. Он начал раздеваться медленно, нехотя стягивая с себя одежду, словно эта мягкая ткань могла быть его броней. Будучи полностью нагим, его тревога лишь усилилась, нарастала как снежный ком. Спешно опускается в горячую воду, не поднимая глаз. Чтобы ненароком не увидеть себя в отражении. Чем быстрее это начнется, тем быстрее закончится. Когда он приходит, проскакивает та же мысль. Бетельгейзе долгое время сверлит взглядом поверхность воды. По ней безмятежно плавали сиреневые лепестки, отдающие сладостью. Его взгляд скользит по бедрам и коленям, на коже которых красуются голубые следы от чужих рук. Неприличные. Неуместные. Грязные. И он срывается. Чистую гладь воды опорочивает густая черная слеза. Он поджимает ноги и закрывает лицо руками. Всхлип, жалкий и короткий, отзывается в ванной гулким эхом и разбивается об плитку. — Эй, Белль, — голос, как удар. Словно гром среди ясного неба. Следом — поцелуй в веко. Мокрый. Навязчивый. А Бетельгейзе только и думает о том, как хочет сорвать с себя кожу, лишь бы не чувствовать ничего из этого. Ни рук на своей талии, ни его губ на своем лице, ни теплого дыхания у уха. — Не делай такое лицо. Хмурость тебе не идет. Он снова загнал его в угол спальни. Стены, казавшиеся защитой, теперь давили, лишая воздуха. Дом перестал быть убежищем — даже здесь Ракша находил его. Они впервые встретились на фехтовальных занятиях. Тогда Ракша легко улыбался, подкидывал короткие остроумные шутки и бросал надменные комментарии в адрес других учеников. Бетельгейзе смеялся вместе с ним и верил, что нашел друга, которому можно доверять больше, чем кому-либо. Но подпустил его слишком близко, чересчур. Больше, чем следовало. Ракша склоняется к нему ближе, сокращая дистанцию между их лицами. Смуглый, высокий. С очень гипнотически голубыми… нет, точно синими глазами. Такими цепкими, сейчас рассматривающими его как добычу. Навевает воспоминания. Фехтовальный зал, звон металла, запах мела и ржавого железа. Ракша стоял напротив, вечно ухмыляющийся. Его глаза — цепкие, как когти. Они будто вгрызались в чужую неуверенность, подмечали каждую заминку и фиксировали ее. Взгляд давил, лишал дыхания, парализовал, как свет фар на ночной дороге. Раньше, Бетельгейзе думал, что они до безумия притягательны. Сейчас же, ловит себя на мысли — это нездоровый взгляд. Глаза не человека, а одержимого, голодного животного. В этом взгляде всегда было что-то хищное, настойчивое, требовательное. Он ловил, не отпускал. Как капкан. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты похож на девушку? Спальня сжалась до размеров клетки. Бетельгейзе вжимается в стену, насколько это возможно, чувствуя как руки Ракши спускаются с талии на бедра. Замирает, его пальцы немеют. Ему становится тошно. Все плывет. Сколько раз его внешность становилась темой для обсуждений? Сотни. Много было разных комментариев: завистливых, влюбленных, очарованных, пошлых, развратных, грязных. От мала до велика, но большинство из них утонуло в забвении его памяти, не оставив отклика. Лишь некоторые запомнились ему больше всего. Особенно из его уст. Именно Ракша всегда сравнивал его с женщиной. Подчеркивал, что он выглядит весьма миловидно и женственно. Часто. Почти что с восхищением. Через чур. С манией. Постоянно. По началу, его это лишь слегка раздражало, но он пропускал это мимо ушей. Затем хмуро подмечал, что его высказывания неуместны. Напоминая, что он не женщина. Потом перестал носить платья, уделяя внимание более закрытой одежде. Затем минимизировал макияж на своем лице. Позже яркие аксессуары остались пылиться на дне шкатулки. Потом и вовсе — перестал быть собой. Его слова давили на него, были такими противными и вязкими, что вызывали желания спрятаться.  Не вызывать восхищение, не слышать слова рожденные из зависти и пошлые неуместные комплименты его внешности. А быть для других чем-то большим, чем просто кукла с красивым лицом. Быть замеченным, услышанным. Он схватил мочалку и принялся яростно тереть кожу, стирая с нее отпечатки рук. Шершавый материал скрипел по пересохшей коже, оставляя голубые полосы и мелкие разодранные участки. Каждое движение причиняло жгучую боль. Кожа ныла, пульсировала, но он все равно продолжал тереть, пока дыхание сбивалось в судорожные всхлипы. Прибывая на грани истерики. В голове билось одно, судорожная и гневная мысль: стереть, стереть, стереть. Но чем сильнее он скоблил, тем грязнее ощущал себя. Его тело обладало уникальным свойством: словно люминесцентная ткань, кожа запоминала любое прикосновение. Будь то ткань, трение, долгий контакт с предметом... руки. Эти отметины не исчезали часами, превращаясь в клеймо на теле, которое каждый раз толкало его к новой истерике.

«Я Грязный. Я Никогда Не Стану Чистым Снова.»

Ему было тошно, обидно за себя. И противно. С себя. Стыд жег, а отвращение к себе душило. Тошнило от слабости, от невозможности дать отпор. Он замирал перед ним, словно зверек, парализованный хищным взглядом. Абсолютно беспомощный. Злоба к себе зрела медленно, питаясь чужими грязными словами и ложной лаской. И достигла своего апогея. Белая кожа пестрела голубыми следами рук, расцветая на ней как чума. Хрупкое тело дрожало, сжавшись на дне ванной. Холодный фаянс под лопатками казался невыносимо твердым, будто давил на него всей тяжестью. Грязь жила под его кожей, сколько бы усилий он не прилагал, чтобы ее смыть. Этот позор он прятал под одеждой глубже, чем эти отметины: там, где его никто никогда не увидит. Слишком грязно, слишком унизительно, чтобы облечь в слова. От бессилия он оперся лбом о бортик ванной. На мгновение взгляд упал на пестрый букет. Красные бутоны роз торчали из угла, словно насмешка над идеально белым пространством комнаты. Нежеланный след чужого присутствия. Памятный знак, в котором не было ни капли тепла. Он ведь даже не любил розы. И Ракша об этом знал. Он закрыл глаза и позволил воде забрать его. Теплое, тяжелое объятие сковало каждое движение. Легкая пелена скрыла следы на коже, замыла синяки и изъела позор. Все, что он так тщательно прятал под одеждой, наконец исчезло — хотя бы на мгновение. В груди все сжалось, но в этой сдавленности было что-то умиротворяющее. Словно сама ванна приютила его, спрятала от глаз, от стыда, от необходимости быть сильным. Униженный и пустой, позволил себе хотя бы здесь, в теплой воде — раствориться и исчезнуть.