Глоток в темноте

      Май 2012       Из угла гостиной доносился телевизор, из которого кто-то из старых эстрадных певцов надрывно исполнял свои главные хиты под бурные аплодисменты зала. Игорь слушал вполуха, откинувшись на спинку кресла.       Взгляд скользнул по столу, накрытому скатертью. Он был, как всегда, заставлен кружками, соленьями, тарелкой с парой остывших пирожков и графином, к которому дядя Федя уже не раз тянулся за настойкой.       Рядом под торшером сидела тётя Лена с вышивкой в руках, мелькая иголкой и забирая нитку то вверх, то вниз.       В их собственной квартире уже несколько месяцев шёл ремонт, и дом больше напоминал поле боя, здесь же, как в детстве, было спокойно и привычно.       Прокопенко поставил рюмку на скатерть и вытер усы.       – Ну что, ещё держитесь? – он глянул на них с доброй усмешкой. – Говорят, первый ремонт брак проверяет. Не разошлись там из-за обоев?       Сбоку хмыкнул Петя, и Игорь заранее знал, что тот сейчас скажет. Он с утра ворчал, что от него несло побелкой, хотя они закончили красить ещё два дня назад. Игорь не замечал, возможно, потому что сам пах не лучше.       – Да норм. Воняет правда, как в малярке, но зато пятно на потолке заделали. Я уж думал, оно съест меня когда-нибудь, – пожал плечами Петя и потянулся за пирожком. – С ванной бы чё ещё сделать.       Перед глазами предстали осыпавшаяся штукатурка и деревянные рейки, которые они с Петей замазывали гипсом, стоя на высокой стремянке.       – Ну некуда её переставлять, – ответил Игорь, потирая на пальце мозоль от шпателя. – Я тебе сто раз объяснял.       – Она стоит на кухне, – Петя повернулся к нему, и его голос стал чуть громче, с театральным отчаянием. – На кухне. Я в ней мыться должен или картошку чистить?       Игорь устало закатил глаза. Этот спор длился с первого дня ремонта. С первого дня Пети в квартире, если честно.       Тётя Лена подняла глаза от вышивки, и иголка на секунду замерла в воздухе.       – Петь, ты попробуй её сдвинуть, – она прикусила нитку зубами. – Она там ещё при царе стояла.       Прокопенко хохотнул, небрежно откинулся на спинку дивана и потянул за край закатанного рукава, открывая запястье.       – Сколько я над Костей из-за этой ванны ржал! – качнул он головой, всё ещё улыбаясь. – А она стоит себе, и хоть бы хны.       Он глубоко вздохнул, повертел в пальцах рюмку и посмотрел на Игоря тёплым взглядом. Игорь видел, как что-то изменилось в его лице. Смех ушёл, оставляя что-то другое, более глубокое.       – Хорошо вы нашли друг друга… – наконец он подал голос, который звучал как-то тише и медленнее. – Игорёк держит, Петька балует… Костя был бы рад. Очень рад.       Он замолчал, глядя в рюмку. Потом потянулся к графину, плеснул себе ещё и выпил, не чокаясь.       Игорь посмотрел на фотографию отца на зеленых обоях, с которой тот смотрел серьёзно, чуть хмуря брови.       Когда-то отец сидел за этим же столом, играл в шахматы с дядей Федей, обсуждая очередное дело, а Игорь болтал ногами, не доставая до пола.       Игорь попытался представить отца рядом с ними сейчас, как он хмурился бы на шутки Пети, но всё равно смотрел бы по-свойски и с теплом.       Был бы он правда рад за них? Принял бы? Игорь не знал. И уже никогда не узнает. Отец умер, когда Игорь ещё не думал о любви и о том, кем он мог бы быть.       Хотелось верить, что отец бы понял. Он был суровым, но любящим, всегда обнимал его так крепко, что, казалось, мог защитить от всего мира.       Палец снова обвёл сухую мозоль и надавил. Под кожей стрельнуло тупой болью, которая саднила уже несколько дней.       Если бы Игорь не стащил ту пулю, если бы отец не умер, если бы он не сбежал в Москву из пустой квартиры, если бы Петя не послушал своего отца и пошёл в адвокаты, то они бы никогда не встретились, не случилось бы этого вечера за столом.       Жизнь такая странная, такая непредсказуемая. Она забирает и даёт одновременно, не спрашивая, готов ли ты. И Игорь не знал, благодарить её или проклинать.       Он хотел бы просчитать её как партии в шахматы, но на деле она была похожа на игральные кости, в которых от тебя зависит лишь сделаешь ты бросок или нет.       Чужая ладонь провела по его бедру. Игорь моргнул и повернул голову, встречаясь взглядом с Петей. Он всегда замечал, когда Игорь слишком уходил в себя.       Петя слегка качнул головой, и Игорь кивнул в ответ с мягкой улыбкой. Накрыл руку Пети своей и почувствовал тепло, которое всегда возвращало его в реальность.       Через какое-то время Петя встал и потянулся, футболка приподнялась, обнажая полоску кожи.       – Пойду, покурю, – зевнул он, направляясь к балконной двери.       – Бросай курить, – привычно ворчнула тётя Лена, расправляя вышивку. – Сколько раз говорила.       Петя остановился в проёме и опёрся плечом о косяк.       – Это всё ваша настойка в голову дала, тёть Лен, – он с улыбкой положил руку на грудь. – Сами виноваты.       – Скажешь ещё, – отмахнулась она и подняла глаза от пяльца. – Лёгкие у тебя молодые, беречь надо.       Петя хмыкнул в ответ, толкнул балконную дверь и вышел, прикрыв её за собой. Тётя Лена проводила его взглядом, вздохнула и снова склонилась к вышивке.       Игорь остался за столом. Дядя Федя уже успел рассказать про старое дело, которое они вели ещё с его отцом, про соседей, про недавний ливень, сбивший яблоню на даче. Игорь кивал, краем глаза поглядывая на балконную дверь. Петя всё ещё не возвращался.       Взгляд дяди Феди, когда тот замолчал, стал мягче и чуть отстранённее, настойка уже сделала своё дело, хотя вряд ли он замечал это сам.       Игорь встал и вышел на балкон. Прикрыл за собой дверь, оставляя за ней звуки из гостиной и тёплый свет. Прохладный майский ветерок сразу скользнул под футболку.       Петя стоял, опершись локтями о деревянную раму, и смотрел куда-то вниз, на редкие машины. Сигарета тлела между пальцев, ветер шевелил русые волосы, цепочка поблёскивала в свете уличного фонаря. Он не обернулся.       Под ноги попала банка солений, Игорь отодвинул её ногой и подошёл ближе, вставая рядом и переводя взгляд на его лицо. С сигареты осыпался не стряхнутый вовремя пепел.       – Опять о мировом господстве мечтаешь? – Игорь тронул его локтем.       Петя моргнул, будто только сейчас заметил его, и шумно затянулся.       – Ага, почти уже, – он хмыкнул и выпустил дым вместе со словами. – Да про старика своего думаю вот. Сидим здесь как люди. Увидел бы нас сейчас, шею бы мне сломал…       Он попытался натянуть привычную улыбку, но она быстро спала.       – А тебе хорошо, – Петя повернул голову к балконной двери, из-за которой доносился приглушённый смех дяди Феди, а потом снова отвёл глаза на город. – Прокопенко как своего любят.       В груди укололо. Игорь знал, как трудно у Пети с отцом, как это до сих пор жгло его даже под слоем сарказма. Но сейчас задело другое, то, как Петя смотрел за стекло так, будто не считал это место своим.       Игорь хотел бы сказать что-то, но нужные слова всегда приходили позже.       Вместо этого он подошёл вплотную, обнимая Петю со спины, укладывая руки на его талию, и уткнулся носом в макушку, от которой пахло дымом, краской и чем-то родным.       – Они и тебя любят, – тихо сказал Игорь, почти в волосы. – Так что нам обоим повезло.       Петя откинулся назад и ближе прижался к Игорю, чуть опуская плечи.       – Повезло, – повторил Петя, потушив сигарету о подоконник и размазав пепел.       Игорь думал о том, как, несмотря на боль и потери, они с Петей как-то нашли друг друга. Даже если их отцы, живые и мёртвые, не всегда могли это понять.

***

      Ноябрь 2022       Холодный верхний свет падал на кухонный стол, выхватывая старые царапины, въевшиеся в дерево. За спиной что-то шипело на плите, пахло жареным мясом и старым деревом.       Когда-то этот запах заставлял его улыбаться ещё на лестнице, а теперь лишь напоминал о том, как много всего изменилось.       Игорь резал салат за столом. Руки двигались вяло, нож срывался, помидоры разъезжались под лезвием, а огурец крошился неровными кусками.       Тётя Лена подошла бесшумно. Её пальцы легли поверх его, останавливая нож. Она мягко забрала разделочную доску, на секунду задержалась и сжала его руку чуть крепче, чем нужно. Затем поставила перед ним тарелку с супом, и горячий пар ударил в лицо.       В глазах защипало.       – Ешь, Игорёш, – сказала она таким же тоном, каким когда-то уговаривала его есть кашу перед школой, будто он был для неё всё тем же мальчишкой.       Плечи сами собой устало опустились, а желудок сжался. Почему все пытались его накормить? Будто еда могла что-то исправить.       Он взял ложку и стал медленно водить ею по дну тарелки, чтобы создать хоть какую-то видимость того, что он пытался есть.       Дядя Федя сидел напротив, нарезая хлеб крупными и грубыми ломтями. Корка хрустела под ножом.       – Сам пришёл, а сидишь, будто тебя за шкирку притащили, – бросил он, отложив нож в сторону. – Выкладывай.       Дома стены давили, и он пришёл сюда, надеясь согреться теплом родной кухни. Но и здесь его преследовали воспоминания.       Он старался не смотреть по сторонам, чтобы случайно не наткнуться взглядом на шкаф, собранный вместе с Петей. На диван, куда они заваливались после тяжёлых дежурств, слишком вымотанные, чтобы возвращаться к себе. На полку, где раньше стояла их фотография. Он не знал, куда она делась. Может, спрятали, может, он убрал когда-то сам и не помнил.       – Да нормально всё, – отозвался он, не поднимая глаз. – Завал на работе. Устал.       Ложка рассекала поверхность супа, разводя кружочки жира. Тот, кто подписывал его рапорты, кто видел его на каждых дежурствах, конечно, знал, что это ложь, но других слов у него не было.       Прокопенко положил руки на стол, и Игорь услышал, как его пальцы коротко и глухо стукнули по дереву.       – Нормально у него, – повторил он с горькой усмешкой. – Я ж знаю, что он приходил. В участке слухи быстрее ветра. Чё он от тебя хотел?       Ложка замерла. Жёлтые кружочки медленно сомкнулись обратно в плотное кольцо, и Игорь почему-то не мог отвести от них взгляд.       – Развода, – выдавил Игорь, впервые произнося это слово вслух.       И вот спустя две недели оно наконец обрело вес и сделало всё более реальным. Бумаги, которые он подписал в переговорке, больше не были просто бумагами. Они значили, что Петя не вернётся, что Игорь ему больше не нужен, что он проиграл окончательно.       Дядя Федя откинулся на стуле и хрустнул пальцами, сжимая в кулак.       – После всего что ты для него сделал, он за бумажкой припёрся?! – резко возмутился он.       Игорь вздрогнул, и ложка звякнула о край тарелки от неожиданности.       – И ведь был в участке, ко мне даже не зашёл, – продолжил тот, и теперь в его голосе дрожало не только возмущение. – Кишка тонка, потому что в глаза посмотреть. Мы его в семью пустили! А он…       Игорь услышал, как дядя Федя сглотнул. В его словах было столько боли, что Игорь не знал, куда её деть. Он тоже хотел бы злиться, но внутри было пусто. Он молчал, глядя в остывающий суп, и всё ещё хватался за воспоминания, потому что это было всем что у него осталось.       – Федь, – оборвала его тётя Лена, стоя у плиты. – Не сейчас.       Прокопенко замолчал и провёл по щетине.       – Бог свидетель, не заслужил ты всего этого, – выдохнул он уже тише, почти устало. – Сначала отец, потом этот... – он осёкся, проглотив имя. – Я ж тоже виню себя. За то что не доглядел. За то что верил в ваши сказки. Не лез к вам, думал, что взрослые, сами разберётесь... А оно вон как вышло.       Иногда они с Петей приходили сюда, садились за этот стол, рассказывая о работе, о пустяках, прятали правду за гладкими фразами и удобным молчанием. А бывали дни, когда Игорь приходил один, потому что не мог оставаться в квартире, и отмахивался с натянутой улыбкой.       Он помнил вечер, когда наконец рассказал правду. Как дядя Федя сидел на этом же стуле, слушал, не перебивая, а в конце только и обронил: «Почему не сказал раньше?»       Игорь знал, что после того разговора что-то необратимо треснуло между ними. Что он потерял доверие дяди Феди так, что это уже не склеить, и это было ещё одной потерей, которую он так и не смог оплакать.       – Нельзя себя так заживо хоронить, Игорёк, – мягче, почти умоляюще произнёс Прокопенко, подаваясь вперёд. – Ты уже и так много времени на него потратил. Мы видели, как ты бился за него. Как разбился, когда он ушёл. Ты не виноват, что он выбрал не вас. Дальше жить надо. Хотя б ради тех, кто рядом. Димка с Юлькой вон, не просто же так к тебе тянутся.       Игорь продолжал смотреть в тарелку. Суп остывал, и на его поверхности образовалась тонкая плёнка, которую он снова и снова разбивал ложкой.       Да кому он такой нужен? Прокопенко терпели его, потому что обещали отцу, потому что чувствовали себя обязанными. Игнат общался по привычке. Дима с Юлей из жалости. Но рано или поздно и они поймут, что он безнадёжен.       Все хотели, чтобы он очнулся, и стал тем, кого они знали.       Но Игорь не знал, как им стать. А этот, теперешний, никому не был нужен. Он был тяжёлым и безжизненным балластом.       Они устанут. Устанут, потому что он ничего не мог дать им взамен, и тогда он останется один.       Зачем ему дальше жить? Чтобы что?       Раньше, когда у него была надежда, он цеплялся за бесконечные «может быть» как за нитку перед пропастью. Но теперь надежда умерла, и он не знал зачем теперь просыпался по утрам. Зачем шел на работу.       Он делал всё на автомате. Ноги сами несли его по делам, руки сами перекладывали папки, рот сам произносил нужные слова. Все дни давно слились в один серый, бессмысленный, бесконечный поток, в котором не было ни начала, ни конца.       Всё что осталось, это привычка делать вид, что он живёт.       Хотя какой смысл пытаться, если он уже не знал зачем? Никакого смысла, кроме «надо».       Кому? Для чего? Он не знал. Он просто продолжал вставать, потому что не встать было страшнее.       Игорь поднял ложку и поднёс ко рту. Суп был холодным и безвкусным, как всё остальное, что он пробовал в последнее время.