касаться

      Иногда я трогаю себя, словно незнакомка, женщина или девушка, столкнувшаяся впервые с половым опытом. Пальцы касаются кожи там, где обычно никто не видит, ползут по лодыжке, поднимаются по наружной стороне ноги и останавливаются на бедрах. Редко глажу шрамы на уровне выступающей тазобедренной кости и под животом: там мятая линия от сгиба кожи. Там проходилось тонкое выкрученное ночью лезвие, без нежности и желания, с адреналином и страхом, только рывками или медленно, но держась за правую руку левой и больно жмуря глаза, стискивая зубы. Я трогаю шею и за ней, тянусь по спине, укладываю на позвоночник ладонь тыльной стороной и сгибаюсь, щупая позвонки. Ничего не чувствую, когда касаюсь интимных мест, но смущаюсь, трогая губы или веки, уши, щёки.       Когда трогаешь другого, не чувствуешь, как сильно сжимаешь руки на запястьях, волосах, плечах при объятии. Не чувствуешь трепета, еле проводя кончиками пальцев по лицу и вискам. Когда целуешь в щёку и лоб не нервничаешь; думаешь о своем запахе изо рта при поцелуе в нос.       Успокаиваюсь, когда врач трогает грубо - тянет за руку, чтобы ровнее сел или почти бьет по спине, плотнее прижимая к аппарату флюорографии. Педиатр в детстве сжимает щёки, заставляя язык «выпрыгнуть» и опускает на него металлическую палочку, мучительно придавливая до рвотных позывов.       Отец касается моего носа своим и я чувствую что-то животное, приближённое к ярости и одновременно смущение, стыд за то, что происходит. Касаясь носа матери своим чувствую себя нездоровым, принуждающим кого-то к чему-то неправильному. Стесняюсь в шутку сжимать ноги друга, когда он широко проводит развернутой ладонью по ягодицам, в конце сжимая. Тогда я улыбаюсь в ответ, чувствую щекотку. Эти касания не несут подтекста, но когда руки к талии тяну я - хочется поморщиться и сблевать.       Бывает я тяну себя за волосы специально грубо, выдирая, морщась от звука. Долго убираю квартиру, прежде чем приедут навестить - в палате этого делать не приходится. Руки чешутся не от злости, стыда, чешутся не метафорично. Руки чешутся в прямом, склизком смысле вместе с кислым привкусом на языке. Не разрешают их трогать, связывают ладони, следят, не отводят зрачка, изучают, впитывают мое тело миллиметр за миллиметром. Никакого голода, желания, сострадания, горечи, восторга. Пустые хрусталики со скрипом скользят вдоль рук, перемешаются на бедра и ноги. Попросят развернуться и пялятся в спину, пересчитывают позвонки вслух. Спрашивают о моем самочувствии, мыслях, интересуются настроением и желаниями. Рубят с: «зачем?», «что Вы испытывали в тот момент?»; тише добавляют: «постарайтесь вспомнить больше». Вечерами я осматриваю их иногда в ответ, играю в свою игру, где я злой доктор. Я не считаю шрамы, позвонки и не прошу показать зубы или высунуть язык. Я не дарю на день рождения шапку, не предлагаю обновить прическу. Я смотрю сумасшедше, по-животному: разорву прямо сейчас это лицо, вцеплюсь в шею или сожму до синевы руки. Смотрю бездонно, также пусто, смело, безразлично.       На стуле напротив сгорблена некогда гордо высокая фигура старого друга. Я долго думаю, прежде чем вспомнить слово. Боязливо рассматриваю, медлю и на «три» бросаюсь с дрожащими руками. Кусаю жадно, пробую, смакую, отдаюсь вкусу. В конце собираюсь выплюнуть, но оно оказывается полезным и кто-то родной, не больно сжимая щёки, опрокидывает мою голову назад, заставляя его провалиться бесцеремонно в сердце, минуя препятственные гортань и трахею, скользит и счастливо кричит на окровавленном финише. Долго прихожу в себя, не понимая чуждую; теперь бесконечную теплоту в груди, льющейся по телу от прикосновений и слов, взглядов и жестов, достающую везде - в смущающихся ушах, безразличном паху и странных лодыжках. Глотаю, смотря в живые глаза напротив, пока они беспокойно задерживают взгляд на моих в ответ и прокусывают горло, опускаясь до кадыка с честной проверкой выполненной задачи. Я пялюсь без интереса на руки, без желания синевы, скольжу взглядом по алым коленям и старым кроссовкам, которые мы выбирали вместе. Огибаю плечи, ощущая на руках их крепкость и готовность к сражению. Копаюсь в волосах. Глажу нос и щёки, не забываю об ушах и шее.       Успокаиваюсь.       Проходят минуты или столетия после, мои зеленые цепляют движение чуть ниже койки и совсем скоро рассматривают чужие вскинутые в невинности ладони. Я очень хочу кивнуть, сказать или поцеловать. Сделать что угодно, лишь бы теплые и шершавые легли на мои плечи, делая все то же, что я делал глазами мгновение назад. Стараюсь не отрывать взгляд от чужого внимательного взора и выигрываю: дрожащие шершавые тяжело опускаются на макушку, спускаются по виску к щеке, заметно задевая ухо. Плечи, запястья, талия получают упоение перед светлыми коленями. Я чувствую, как глаза на миллиметр расширяются и отдаю искреннюю молитву Богу, чтобы это чувство смогло закричать вместо меня. Я поднимаю взгляд снова и смотрю долго, получая как вознаграждение испуганную улыбку уголками губ.       Когда-то я касался также свободно, как касались меня. Я врезался глазами в его, сплетались пальцы, путались волосы, мысли, языки. Когда-то я улыбался легко или незаметно, или слишком открыто и ярко. Смеялся до боли в горле и животе, до слез, тряски в теле. Когда-то я смешил, любил, доверял. Был счастливым или несчастным. Сейчас все это слито в один мой томный взгляд, больно упирающийся в чужой в попытке вернуть доверие, желание. Я не считал, сколько тянулось время с момента громкого удара печатью о мою девственно белую справку легкой, с маникюром рукой регистратора. Я не считал, сколько меня разглядывали и не запоминал количество позвонков. Когда он появился передо мной впервые, я считал самой мелкой единицей, лишь бы это не оказалось ложью. И когда «ложь» коснулась моих позвонков с тонким неуверенным взглядом в глаза, я глухо выдохнул, издав подобие звука впервые за всё время.       Я не могу догадываться, что он чувствует, но эгоистично надеюсь, что догадается он. Почувствует эту вспышку, покалывания в пальцах. Услышит выдох. После его ухода мои глаза прикрываются почти спокойно. Я укладываю руки друг на друга, глубоко дыша на спине, а его попросит задержаться мой лечащий психиатр. После сегодняшнего моего стона он приходил каждый день, после вопросов, трубок в рот и руки. Когда за окном темнело и начинали светиться фонари.       Через три месяца я сфокусировано мазну по скучной регистрационной стойке с моей новой дырявой справкой о выписке и рецептом. Немного легче того, что я принимал в течение первого затяжного депрессивного эпизода, намного легче того, чем меня накачивали полтора года в палате психоневрологического диспансера. Выйдя из больницы, я укутаюсь в куртку и, подавляя желание играть с падающими снежинками, подобно ребёнку, увижу Влада. Он будет вальяжно опираться тазом на задние двери новенького Мерседеса и материться под нос, с агрессией чиркая по колесу зажигалки мертвыми от мороза пальцами. Поднимет глаза на звук хлопающей закрытием железной двери и уронит не зажженную сигарету в снег. Ступит уверенно навстречу, долго всматриваясь в мою полуулыбку и блестящие от жизни глаза. Я протяну к нему руку аккуратно, слизывая шоколад снаружи конфеты, коснусь его пальцев своими. Он откусит и сплетет. Я сожму руку, незаметно оглаживая большим пальцем один раз, когда карамельная начинка потечет с приоткрытых губ. Он отвезёт меня в свою квартиру, угостит мясом, которое научился готовить в моё отсутствие. Я похвалю приобретённый навык, не разозлюсь и не поморщусь на вечернее напоминание о таблетках.       Я по-прежнему вздрогну от прикосновений кончиками пальцев к губам и трепещущим векам, розоватым ушам и пунцовым щекам. Я задержу взгляд на его руках, подставляя загривок под мягкие пальцы, и с выдохом закрою глаза, расслабляя тело.       - Таблетки и я рядом. Паллиатив?       Он шепнет не на ухо, не в лицо, не дрогнет и не моргнет. Скажет в пустоту, почти сухо, но с пробегающим между зубов интересом и рвущейся с языка детской надеждой. Я буду молчать сравнительно недолго и, разжимая затекшие зубы, отрицательно промычу. Он прильнет ближе, оставляя обжигающий след губ у виска, и не сожмет в объятиях сильнее, ожидая моего следующего хода, передавая лидерство в мои хлипкие, пропахшие больницей руки. Уверенно, без подсказок, советов и мудрых речей.       Я легко улыбнусь, будто заученно, тяжело тренировавшись год напролет. На контрасте, неуверенно дрожа и запинаясь перед классом при рассказе длинного стихотворения в тринадцать лет, придвинусь ближе. Посмотрю на конфету томно, представляя в голове ее яркий вкус, ягодную начинку и шипучую карамель, которая окажется сюрпризом. Прижмусь губами, ощущая чужие пальцы в своих волосах. Окунусь, чувствуя горечь провалившейся в желудок таблетки. Вздохну, приоткрывая рот для горячего карамельного языка. Закрою глаза, сталкиваясь улыбкой и зубами. Поймаю влажным ртом тихий, спокойный, едва дрогнувший в воздухе выдох и проглочу, пряча в лёгких. Пообещаю, что буду задерживать дыхание так долго, как только смогу. Он посмотрит мне в глаза, не больно сталкивая нас лбами и искренне серьезно кивнет, без улыбки.              Он поверит. Я сдержу клятву.