Жалость

Ему думалось, что он спит или бредит. Фаенон никогда не был настолько резким и настолько нежным одновременно, у Анаксы были нехорошие подозрения, что с ним что-то не так, однако Фаенон вел себя почти как всегда, не был горячее или холоднее обычного и соображал вполне здраво. Так ему казалось. Нет, конечно, ученики его еще никогда не звали на «важный-важный и сверхличный разговор», его никогда не просили не перебивать и никогда не просили дождаться окончания рассказа. Ему, признаться честно, было тогда безумно волнительно, отчасти тревожно, почти до тошноты. Фаенон говорил, говорил много и долго, и Анаксе было его жалко, и Анаксе хотелось его пожалеть, подбодрить, предложить варианты, будто бы он до конца понимал, сколько мук-страданий-пыток перенес Спаситель. Анакса всегда сомневался в своем таланте поддержки. Еще больше он сомневался в своем умении понимать, что происходит в голове его ученика. Он вечно заставлял Анаксу хмуриться в сомнении. Впервые, кажется, Фаенон своим вопросом заставил удивиться. « Учитель, я ведь вам нравлюсь? » У Фаенона глаза тогда ярко-ярко блестели. Анакса это хорошо помнит: и ощущение чужих горячих рук, сжимающих его плечи сильно-сильно, почти болезненно, и печаль-жалость в его глазах, и долгие-долгие речи о безграничной любви, и долгое-долгое молчание, за которое Анакса, по сути, должен был определиться с ответом, и трепет последующих касаний, и слезы, и почти лихорадочно-алые щеки Фаенона на пару со столь же лихорадочным «Я люблю вас». Он все помнит. Хорошо помнит. Все, что тогда сделал Фаенон, сейчас ощущается фантомно и мимолетно, повторяется всяко, как он вспоминает начало их диалога. Скорее его монолога. Анакса со словами так и не нашелся, его голова впервой опустела — впервые его не поедали рассуждения о возможных исходах, осознание скорой смерти, впервые в его голове не всплыло понимание, что, если он скажет Фаенону простое-краткое «да», он сделает хуже. Сколько ему осталось? С две недели? Конечно, частично разложившееся тело неспособно продержаться дольше. Так говорила Керкес, Анакса и без нее прекрасно понимал, что волен считать секунды до смерти. Но молчание он ответом никогда не воспринимал, и учеников своих учил тому же, и пусть Фаенон только попробует принять молчание за согласие — Анакса его безжалостно застрелит. Ему нужно отказать, потому что иначе Фаенон не сможет продолжить спокойно жить. Это, наверное, очень-очень больно: видеть, как твой любимый умирает на твоих же глазах, сделает это счастливо и гордо и ни о чем не будет жалеть. Фаенон будет полностью беспомощен, потому что ему не дадут времени осознать, он испугается и отвернется — как делал с миллион раз до этого. Но Анаксе хочется уважить свои чувства разок-другой. Даже если так поступать нельзя, ибо это попросту негуманно. Он так хорошо это осознает, что больно понимать — на чувства он права не имеет, и не должен, кажется, иметь, потому что для профессора главным всегда является благополучие его учеников. Все его коллеги согласятся с этим, ибо Анакса ответственность брал добровольно. Нельзя жаловаться. Даже если очень хочется. Чуть больше, чем жаловаться, хочется жаться к чужому телу. Ему печально, впервые больно физически и очень-очень тяжело. Где-то в душе он ощущает неподъемный камень, и нет, это точно не ядро пламени, оно намного легче и ни разу не мучило его печалью — только больным осознанием. Не самостоятельно, конечно. Ядро не может мучить и жечь, не может решать, что ему ощущать, оно просто есть, оно просто дает ему связь с титаном, которая ему, на деле, не так уж и нужна, так что Анакса волен сваливать всю вину на себя. Вновь волен сваливать всю вину на себя. Это почти жалко, но он знает, что жалость — недостаточное чувство для описания, так что Керкес должна помочь ему, конкретизировать, подсказать и назвать более подходящее слово, потому что Анакса совершенно не поэтичный, а она все-все-все знает, правда же? Правда? Или, может, с ним даже сам титан разума становится бессильным? Зато Фаенон всегда все о нем знает. Он даже не пытался с ним сблизиться, просто отчего-то Каослана очень-очень наблюдательный и очень на нем зацикленный. В пределах разумного, конечно же. Так что он всегда знает, что, когда и как сделать. Сейчас тоже знает. Почти наверняка. Да, Фаенон, сожми его в объятиях крепко-крепко, ибо иначе ты навсегда его потеряешь. Фаенон отмучился тридцать три миллиона раз, столько же раз он видел смерть Анаксы. Она всегда была одинакова, в ней ни детали не менялось, посему он наверняка знал, в какую секунду ему отвернуться, а в какую прикрыть глаза, дабы по яркости света не догадаться, что это — конец, что Анаксы более нет, что все, о чем он старательно распинался часами, пропало вместе с его ядром пламени. Он не сможет поменять его решения, судьба его учителя неизбежна, даже Анакса с этим смирился. Даже Анакса в это поверил. Потому он неумело сжимает спасителя в объятиях, потому он смутно ощущает, что слышит всю эту историю не впервой. Странно, ибо его воспоминания должны были стереться. Фаенон гладит его очень осторожно, ему печально от подобной нежности — он ее не заслужил, потому что он не знает, что такое страдания. Он видел много-много смертей, но сравнимо ли это с тем, что пережил его ученик? — Ты всегда признавался мне в любви? — Только в этот раз. И в прошлый. И сотней циклов ранее… Мне казалось, это поможет сохранить тебя. Фаенон такой наивный и свято верующий в лучший исход для них, что Анаксе его попросту жаль. Нельзя надеяться на лучшее, если ты заранее знаешь исход — он давно это осознал, настолько же давно он понадеялся на лучшее в последний раз. Наверное, Фаенону это надежда все-таки очень нужна. Нельзя так разочаровывать его, он ведь совсем юный, искренне любящий его. Он каждому его слову верит, без раздумий и сомнений. Просто знает, что Анакса лучше разбирается, лучше понимает, лучше делает. Анакса лучше всяких книг, лучше своих коллег — Фаенон любит его не только за превосходство над другими. За такое, обычно, настолько нежно не любят. Наверное. Анаксу так еще не любили, он абсолютно не разбирается, но много предполагает, верит в свои предположения как во что-то истинное, гладит Фаенона по голове нежно-нежно. Он потом ему откажет, обязательно объяснит, что, может, и чувствует что-то, но не может согласиться. Обязательно утешит его и очень печально будет клясться, что проблема не в Фаеноне, а в нем самом. В хрупкости его тела, в его самоуверенности, в его отчаянном отрицании всякой божественности. Глупости какие, Анакса уже вырос, ему нельзя давать волю эмоциям, благо, все это время он в них не нуждался. Ему глаз щиплет, тонкую кожу жжет не то теплом, не то солью. Анакса не считал слезы за слабость, что вы, просто ему плакать не надо, он давно отказался от всего этого, оно ему не нужно, в алхимии нет места эмоциям и чувствам, она безумно четкая, конкретная. В ней надо руководствоваться логикой, спокойным нравом и светлым разумом. Ничего из перечисленного не нужно для того, чтобы рыдать Фаенону в плечо. Так непривычно. — Вы чем-то огорчены, Учитель? — Я не хочу огорчать тебя. — Анакса шепчет сбивчиво, почти задыхается. Ему будто бы сердце разбили. Будто бы потому, что сердца у него нет, и разбивать ему совершенно нечего. Но Фаенон его за что-то живое все-таки трогает, Фаенон делает его очень жалким и заставляет лить слезы дольше трех минут, Фаенон его жалеет, а Анакса об этой жалости совсем не просил, и ему плохо-плохо-плохо. Его будто напополам распилили, вскрыли, измучили, коснулись внутренней и оставили умирать так — доступным, открытым, несчастным. Он, ну, не особо несчастен, он просто не привык быть со своими чувствами один на один, ибо работа-исследования вечно занимали все его время. Ему было не до сентиментальностей и чувственностей, он что на свои, что на чужие откровенно забивал. Ни о чем не жалел, не должен был жалеть — он предполагал возможные исходы, среди них не было «плакать из-за своей любви к своему ученику», такого не должно было быть вообще, потому что любви ни-ка-кой не должно было быть. Вообще. Но ни сердцу, ни разуму не прикажешь. Даже если сердца у него нет. Отсутствующему сердцу, впрочем, точно-точно не прикажешь. Хорошо, он нашел себе оправдание, которые за оправдание даже не считал, потому что звучало оно несуразно и глупо-глупо, по-детски. Анакса давно не ребенок, в его стиле что-то более заумное и точное, корректное. — Я люблю тебя. Он почти шепчет. Не признается, конечно же нет, ему нельзя признаваться в чем-то подобном, он ведь безоговорочно желает Фаенону долгого счастья, наилучшего будущего, а не вечных мук в виде четкого воспоминания о смерти Анаксы, но стоит, наверное, побаловать его чем-то приторным и нежным, таким же, как сам Фаенон. Он, вот честно, абсолютная тряпка, но Анакса его принимает и таким. И героем он его примет, и жестоким убийцей, и эманатором разрушения. Любым, в общем. Это, кажется, и зовут любовью? — За что? — Фаенон глупый и почти придурковатый. Анакса впадает в ступор на несколько мгновений, утирая остатки слез о чужой воротник. В смысле «за что»? Нужно любить за что-то конкретное? — За все? Ты задаешь некорректные вопросы, Фаенон. На подобные слова не принято отвечать вопросом. — он умничает так, будто что-то в этом смыслит. Главное не подать виду, не в этот раз, не в этом случае. Он не привык уступать своим ученикам. Это очень-очень сильно сказалось бы на нем. Фаенон ему в ответ лишь плечами жмет, бормочет что-то неразборчивое-невнятное — убить бы его, прямо сейчас. Анаксе жалко.