je suis la spiral

– встретишь меня? – а должен? набивай себе цену, ухмыляйся, закатывай глаза: и все равно не сможешь отказать. олег был просто уверен в этом – пока записывал пьяные голосовые. ну или – не очень уверен. олег бредет следом за медленной бабкой по тамбуру, поезд замедляется у московского, хочется курить, кофеечка мерзкого привкус во рту перебить, олег перебрасывает рюкзак с одного плеча на другое и думает о выезде на съемки послезавтра, о том что надо саше позвонить. снимают под питером, какое удачное совпадение, что можно приехать пораньше.  краснова в тройке – кстати говоря — не будет. артем с проекта ушел и пишет стишки. олег думает о разном, не признаваясь – досадно чуток – в окно ждущего на платформе артема не видно. да ладно. че правда что ли.  в питере свежо и сыро, и олег как обычно не по погоде, вот такая осень: в питере в шесть вечера уже темно. нет его. ну окей. олег, в общем-то, и предлагал не всерьез, но от чего-то был уверен – видимо, обиделся на трехнедельное отсутствие сильнее, чем олег предполагал, или прикольчики в телеграме задели, у артема типо пунктик какой-то на публичность, он от любого несогласованного чиха нервничает, хотя кто выкупит вообще контекст – никто не выкупит, кое-кому бы поумерить эго свое. олег такси вызывает, пробираясь между людей к выходу с платформы, обдумывает – ну есть ведь еще пара запасных адресов, может в отместку поехать туда, и не звонить, не смотреть на его сжатые губы, кислые мины – но у самых дверей вдруг поднимает глаза от экрана под знакомым пристальным взглядом. артем курит, склонив голову, спиной прислонившись к стене у выхода. нахохлился в огромной своей куртке. не улыбается, не делает ни шага на встречу, исподлобья выдыхает дым – и олег останавливается перед дверьми, и прохожие обтекают его с двух сторон, задевая плечами, сумками. артем в тяжелых кожаных ботинках и этой своей, блять, юбке. стоит, подогнув коленку, и лицо у него, как у модели ебанной баленсиаги – команда фас-на-профиль – а не как у того, кто вторую нервно курит у переполненной мусорки. олег удерживает смешок. подходит ближе, забирает у артема сигу, в две затяжки докуривает до фильтра, кидает на рельсы. – тачку заказал? – почти. взгляд его хищный. обижен не обижен – фиг его разберешь – изящно от стены отлипает, глаза отводит и бредет вперед, длинный подол подбирает, не оборачивается, как будто это олег его встречать приехал и опоздал, и ему пришлось ждать. олег глядит на его спину и затапливает удовлетворение сытое, лестное: все-таки артем приехал. от артема пульсирующими волнами энергия тревоги, подавленной гордости, и что там еще нашептывают ему богини – и от этого тесно в такси, в молчании тесно, оно густое, как йогурт греческий, который артем по утрам ест – олег никогда не понимал, как можно эту несладкую хуйню любить. юбку свою разложил широко по сиденью, олег задевает большим пальцем клетчатую ткань, артем бросает в ответ длинный взгляд. можно было бы спросить, как у него дела, но олег и так догадывается. артем с подружками своими по театрам и рестикам, такой весь светский, олег так и не смог научиться этому: в самаре не было игристого, непринужденных разговоров, сторис в инсту с отметками, и, как олега не наряжай, он все равно палится, но артему такое идет, как идет ему юбка, он умеет это носить. как умеет гладить колено олега под столом, увлеченно при этом вещая о брехте или другой задротской фигне. часто стали пересекаться на людях. артема похоже это нервирует и раззадоривает одновременно, и олег помнит, как, позируя рядом для селфи, артем шепнул неожиданно на ухо, напряженно и с какой-то странной интонацией нужды: – поедем к тебе? так и не смог разобраться – артем просто трахаться любит или все же дело в чем-то другом. потому что стоит им зайти в квартиру, стоит стукнуться сумке олега об пол, как артем впивается в его губы – яростно, жадно – а потом опускается перед ним на колени прямо в коридоре, нервно расстегивает олегу джинсы. жадно берет член в рот – артем никогда не давится – поднимает полные холодной алтайской тьмы, колючие свои глаза. позволяет руку положить на затылок. позволяет загнать до упора. что с ним такое вообще,  как работает это – какая разница, если это охуительно. но когда олег случайно наступает кроссовком на подол – артем снимается с члена, артем шипит недовольно, выдергивает ткань из-под ноги и утирает губы ладонью. трахать в рот его можно. но шмотки портить – пизда тебе от всего греческого пантеона. олег целует его, раздеваясь, и целоваться с артемом больно, остро, каждая встреча как первая после последней – вот и вышли на третий круг. вроде так бесит иногда – всем своим этим – видом, блять, своим – а вроде тянет каждый раз вернуться, и артем раз за разом открывает олегу дверь, и даже на вокзал реально приперся – ох, блять. сколько всего изменилось с начала лета, но он не изменился – артем может неделями общаться сплошным сарказмом и скобками, а потом выдать такой глухой, обнаженный стон, сидя у олега на бедрах, когда дрочишь ему жестко и проводишь короткими ногтями вдоль позвоночника, зубами гвоздик цепляя в ухе, и артем гнется навстречу. несколько раз пробовал его посмотреть. интереса ради. артем закрыт наглухо – на нем будто темная тряпка его наброшена для чтений над зеркалом – нихуя не видно, стерильная пустота, будто артема раньше, до всего, и не было вовсе. как и где он стал собой – той ящеркой, элитной цацой, стишки и проза, умные книжки, невыносимые его духи, английские словечки, французские, латинские буквы по всей спине, типо «ок, читай меня, я открыт» – какая-то инструкция, блять, к микроволновке вся его искренность – и весь этот шмот – как чешуя, не подберешься, что там за надменным изгибом губ, за стиснутыми зубами – не, ну какая разница, по большому счету, если это охуительно: артем зажимает в зубах цепочку от креста, тянет на себя, проезжаясь членом по члену олега, и от артема, когда он голый, такой злой и восторженный, надменный даже сейчас – крышу сносит к хуям. девки девками, но с другими спать стало скучно – может во франции этому где-то специально учат – артем выжимает олега как тряпку, артем облизывает его ладонь, а потом лезет целоваться, нарочито размазывая горький вкус по небу. и все-таки олегу любопытно – артем отстраняется, заглядывает в глаза, и в них что-то болезненное – у него какой-то другой там надломленный мир, ваще незнакомый, и он пускает в свою постель запросто, а туда – никогда ни за что. разве что чуть-чуть. кое-что олег все-таки понял. артем тяжело дышит, прячет глаза, переворачиваясь на живот, тянется к телефону и сигаретам. олегу было неловко узнать,  что он походу серьезно. потому что олег – нет. конечно, блять, нет, ты че, прикалываешься, ну ведь – пойми меня правильно – времени вагон, дни стремительны и по большей части, радостны – с артемом хорошо, но хорошо и без него, к чему вообще вот эти внимательные взгляды, нельзя ли попроще. неловко пиздец, но любопытно – олег, слава богу, умеет делать вид, что нихуя не понял. спать и расходиться по делам. артем втыкает в телефон, олег лениво вглядывается в напряженный излом между бровей. эта морщинка не исчезает с лица артема никогда, как один из шрамов от изматывающего, безостановочного самокопания – такой же есть у саши. – есть хочу. – кто бы сомневался.  – есть че? он молчит, вздыхает – поворачивает лицо.  задумчиво протягивает руку и трет пальцами буквы на животе олега. и олег читает в его лице то, что артем – олег очень надеется – не произнесет. ни сейчас, ни позже, никогда вообще — артем отмирает. – могу сходить до вьетнамки. артем – какое облегчение – не произносит. олегу, в целом, нравится то, что сквозь все раздражение и язвительность, артем никогда ни в чем не отказывает. нравится то, как сам артем этому, похоже, не рад. – мне лапшу и фобо. – не лопнешь? и сама вселенная будто велит проверить, как далеко можно забраться – – можно взять твой ноут? артем напрягается. усмехается. – нет, конечно. и олегу хочется закатить глаза, бросить со смехом «ой, че у тебя там, секретики?», но ему правда нужно чекнуть доки рабочие, напоминаниями о которых достали еще в поезде – не взял с собой комп, поехал налегке. спустя пару минут молчаливого глядения в потолок, олег пробует еще раз. – мне на пять минут только. не отвечая, артем медленно встает, идет одеваться. – не буду шариться, не ссы. артем торопливо прячется в худи и пуховик. – пароль ток скажи. и сигу дай, плиз. стоя на пороге, артем поднимает глаза. глядит замершей ящерицей, видимо борясь с какой-то замороченной своей тревогой, олег перекатывается на спину, смотрит в ответ перевернуто, и кудри свисают на пол, потом артем качает головой, медленно вынимая сигарету из пачки. – я сам разблокирую.  зайти можно далеко. олег улыбается. артем в обуви проходит к столу, открывает ноут, быстро скрывает какие-то вкладочки – вот не похуй ли олегу, мнительность эта даже веселит – а потом бесцветно исчезает, не запирая дверь. лениво перебравшись за стол, олег закуривает, пялясь в чужой рабочий стол. у артема на заставке какая-то картина с греческими развалинами. у олега – блин, олег не помнит даже, что именно, вот кто вообще парится этим, олег ухмыляется про себя – долбанный, блять, эстет. олег открывает почту, сохраняет файл – в целом, можно завтра свалить пораньше. напиздеть про ранний выезд или дела, заскочить к пацанам – олегу нравится совместный сон, но утреннее напряжение между ними в последние разы приводило к тупым пассивным спорам, колкостям, невысказанным каким-то добивкам, вопросам, и от них кисленько, и непонятно почему артем так раздражается каждый раз перед тем, как олег собирается уходить. и че за тупая настройка, почему файл сохраняется не в загрузки, очередной артемов прикол: олег бездумно открывает папочки, не рассматривая, конечно, что там в них у артема лежит. одну, другую, нихуя –  пепел стряхивает в курильницу рядом, подпирает подбородок коленом, встречается мельком глазами с бронзовой афродитой на краю стола, и если курильница алтарная, то артем будет пиздеть. в следующей папке, названной французским словом, точно не может быть олеговых файликов. но рука замирает против воли. «la spiral» –  тут не надо быть полиглотом, но вот что это за фотки лежат у артема в этой папочке – олег зависает на пару секунд. олегу, в общем-то похуй, конечно. он на опыте воспитан уважать чужое личное. но – одни миниатюрки заставляют подвиснуть, смутиться,  и не дают закрыть папку сразу. фоток всего три штуки. олегу, в общем-то похуй, конечно. но любопытство заставляет все же глянуть мельком, и олег открывает первую. так волнительно и быстро затапливало жаром его последний раз, кажется, в школе, когда спалил порнушку на братском компе. лучше не делал бы этого. потому что кадр – какой-то модно смазанный, с песочком – но позволяет моментально узнать артема, хотя на фото только руки, еще без рисунков даже, и вниз опущенный затылок. прическа тоже другая, но это совершенно точно артем – расколотый гранат на его груди. это артем – и он худой, голый, а руки его связаны туго тонкой веревкой, какими-то хитровыебанными узлами, и подвешены над головой на металлический крюк. он висит на них, видимо, приподнятый от пола, перенапряженные мышцы,  безвольный затылок. олег нервно улыбается. и стыдом каким-то жарким бьет, как молоточком, в виски. это – интересно очень – что за пиздец вообще – на этой и на двух следующих. и надо закрыть, вообще открывать не надо было, но олег пролистывает все три фотки по кругу: неестественно выгнутая дугой спина, увитая сложным корсетом. жесткие следы от пеньки на животе. и разведенные широко голые ноги –  промежность не видно, но паутина натянутых туго веревок уходит туда, и от этого вида даже становится больно. догадаться о том, что это какое-то французское прошлое, не трудно, конечно. олег листает фотки, забывая о рабочих доках и сигарете,  охуевая в край – и чувствует со стыдом, как тяжелеет, напрягаясь неконтролируемо, член. артем тоньше и младше,  какой-то вообще другой. незнакомый. кукла в красных, черных, пеньковых веревках. интересно, конечно. кроме фоток есть видео, и курсор замирает над ним в нерешительности.  и становится по-детски страшно, что сейчас вернется артем и спалит, как мама, за чем-то очень нехорошим и стыдным, и вот это уже пиздец, за это уже так просто не извинишься, нельзя шариться в чужих папочках, тем более в таких вот, блять – и олег выдыхает сквозь зубы, убирает волосы с лица, тушит бычок, и решает, что не будет этого делать. а потом открывает видео.  и видео это длинное. сначала только мягкий полумрак. фокус кто-то подкручивает: на тонком матрасе он стоит на коленях. руки сцепил за спиной, опустил голову. он в маске, в черной балаклаве. но это точно артем –  все тот же гранат с острыми листьями — артем полностью голый. у олега нехорошо разгоняется пульс и тяжелеет дыхание. да ну нахуй – нет – за кадром кто-то говорит пару слов на французском.  и незнакомый совсем артем в кадре чутко вскидывает подбородок, взгляд выше камеры, распахнутые глаза, быстрая и – скромная такая – улыбка. отвечает, смеется тихонько, но его перебивают. улыбка исчезает, артем тут же подбирается, маленький кивок головой и снова взгляд вниз. он юный такой и дерганный – лет пять назад, наверное, а может и – тот, кто с ним в этой комнате, входит в кадр с мотком алых веревок, перекинутым небрежно через руку. он в черных брюках, без майки и больше артема в два раза, смуглая кожа, кожаные ботинки. он оглаживает артема по голове мимолетно, как собаку, встает у него за спиной. у олега горит лицо, и он давится собственным выдохом –  артему гладят легонько шею раскрытой широкой ладонью, а потом рывком запрокидывают голову назад, придерживая за подбородок, парень этот что-то тихо говорит, и артем приоткрывает губы. и ему грязно плюют в распахнутый рот. и у олега вдруг вырывается приглушенный какой-то звук – когда артем вздрагивает, и открывает рот шире, не глотая.  а потом к губам артема прикладывают кляп, и он аккуратно берет его, сжимая зубами. парень неторопливо затягивает ремень у артема на затылке. у артема стоит. олег ставит на паузу, потому что мозги, кажется, сейчас просто откажут.  как он стал собой олег тупо пялится в монитор – на доверчивого этого, обнаженного парня, не понимая. отвиснув, включает снова, борясь с желанием то ли забыть что он это видел, то ли сжать наконец себя сквозь белье, потому что это невыносимо.  смуглый француз – он просто огромный по сравнению с тем хрупким артемом – распускает мотки алой веревки и профессиональным, сильным движением перекидывает веревку артему через шею. перекрещивает несколько раз на груди, пропускает подмышки и повторяет заново, сплетая первый, еще расслабленный узорный узел.  артем прикрывает глаза. у него руки безвольно вдоль тела, и чувствуется, что он концентрируется чутко на каждом движении. плотнее льнет к мягкой еще веревке, словно ожидая с нетерпением – когда она змеей затянется. олег залипает, будто на ритуал  – вырисовывается звездой, плотным цветком поперек груди корсет, опускаясь на талию – и тот, кто артема связывает, никуда не торопится, пока вдруг не затягивает с силой обвязку –  и артема чуть подкидывает. теперь он обездвижен выше пояса – руки в плотных витках выкручены и закреплены за спиной, сведены локти – парень крепко придерживает за веревки, фиксируя, что-то шепчет артему на ухо, и артем вдруг глухо стонет в ответ сквозь кляп и бесстыдно, нетерпеливо разводит шире бедра  –  просит. и олег, не выдержав, стонет тоже, и засовывает руку в трусы, а парень в кадре снисходительно смеется и трепет артема за подбородок, оттягивает пальцем его губу, обхватывающую кляп. – блять, – вырывается сквозь зубы, и олег проводит кулаком жестко пару раз, пережимая. стыдно смотреть. чуть щекочет под ребрами от жуткой мысли, что артем сейчас вернется, но оторваться от этого уже невозможно. артема ставят раком и неторопливо обвязывают ему ноги.  у него лицо повернуто к камере, и взгляд, взгляд – в объектив прямо – матовый, поплывший. артем, кажется, впадает в транс от процесса, щекой вжимается в матрас, чуть поводит неудобно вывернутыми плечами, а потом обмякает в веревках, только шумно выдыхая через кляп, когда веревки плотно ложатся между ягодиц, проходят через промежность.  француз никуда не торопится, опускается позади него на колени. оглаживает мимолетно бедра артема, коленом раздвигает шире его ноги, чтобы было удобнее, сплетает узлы на пояснице, пока артем в его руках стекает по матрасу. видно так хорошо – как кляп блестит от слюны, как вырезаются в чистую светлую кожу веревки на предплечьях и шее. олег дрочит торопливо, пытаясь это приблизить — когда веревки в промежности затягиваются плотно, и артема наружу всего выкручивает неестественно от боли и удовольствия, и он глухо стонет с кляпом во рту. олег шипит сквозь закушенную губу, думая, что может кончить сейчас от этого вида, думая, что больше не сможет спокойно спать. артема рывком приподнимают за корсет на спине, демонстрируя на камеру сложный лучистый узор веревок вокруг его болезненно напряженного члена, и французчто-то шепчет на ухо ему, и член у артема дергается. артем мелко-мелко кивает, прикрыты глаза его. француз, насколько позволяет кляп, стягивает с него балаклаву, открывая камере глаза артем и мокрый лоб. разворачивает его лицом к себе, и, впиваясь жадно, несколько секунд пьет его доверчивый, потерянный взгляд. улыбается криво. и тогда олегу кажется, на краю воспаленного сознания – он совсем не знал его, куда исчезла эта обнаженная покорность, обезоруживающая открытость – здесь нет еще ни оскала, ни холодных смешков, ни высокомерия, злого и изящного, нет ни шмота, ни целого взвода богов, что защитили бы ранимое его самолюбие – артем распорот, как осыпающийся в ладони цветок – стелится в руки и подставляет щеку под удар, у него слезы блестят в глазах, и — боже мой — он же влюблен, и кто растоптал его. почему вместо объятий и шепота ласкового, артема, который на этих проекциях юн и шаток, как тонкое деревце, сгибают силой пополам – трепет напополам с возбуждением волнами затапливают, и олег, торопясь, боясь, что не выдержит, проматывает чуть дальше — артема дерут на тонком матрасе, удерживая за вывернутые, связанные запястья. не отползти, не вывернуться — его протаскивает коленями, он мягкий и отлетевший, открывается навстречу, воет задушено в кляп, принимая шлепки, принимая в себя, звонкие удары яиц о промежность при каждом толчке, мокрое пятно под ним на простыни, красные ссадины под ослабленными веревками, и ему тяжело, и, кажется, хорошо до слез. француз дергает его на себя, поднимая бедра его повыше, чтобы было удобнее, и, не замедляясь, не выходя, оттягивает большим пальцем дырку. артем скулит в кляп на одной звонкой ноте, наряженный, скрученный как металлическая пружинка —  спираль. это жестче, чем олег когда-либо видел. это красиво, грязно и – живот сводит подкатывающим оргазмом,  когда олег ловит себя на том, что тихо рычит, мечтая сгрести в охапку и вытащить артема из этой комнаты, мечтая французу уебать, мечтая оказаться на его месте. артема – совсем разобранного – отрывают от матраса, заставляя встать на колени, ему расстегивают кляп, и следом за ним тянутся от губ длинные нити слюны – у него течет из глаза, течет из носа – французу стоит только раз коснуться, чтобы артема затрясло и вывернуло навстречу. артем вскрикивает звонко и чисто, без сил обрушивается обратно на матрас, и олег оглушающе кончает следом за ним, закусывая кулак.  в тумане наблюдает за тем, как француз додрачивает с силой на белую артемову спину. напоследок шлепает звонко по испачканным бедрам. артем заваливается на бок, когда его отпускают. олег ставит на паузу, и сидит, тупо глядя в монитор, не в силах пошевелиться, закрыть это, вытереть испачканную ладонь. и горло сжимается, когда олег слышит, как открывается входная дверь. можно успеть свернуть вкладочку, вытереть руку о футболку, но больше успеть сделать ничего нельзя, тесная артемова студия, его душные дымные духи в комнате раньше, чем он сам, с пакетами из въетнамки — настороженный. леденеет, кажется, изнутри. осознание подкатывает с опозданием.  артем замирает, глядя на олега, и похоже моментально – – я… нечего сказать ему. олег потерян, в мягких тупящих отходняках, и что вообще можно сказать, когда перед глазами еще тот, другой, когда ты так проебался — – блять, – у артема ни один мускул не вздрагивает на лице. но сжимаются кулаки. – артем… прости, я… он понял все, конечно, понял. – уходи.  – тем… – выметайся.  – давай мы… – нет. разворачивается, уходит на кухню, и олег понимает, не подрываясь следом, что дальше теперь – ничего. «прости меня», «я случайно», «я не смог», «я еблан», «я не знаю, что со мной, но ты такой…» никто не учил олега, что говорить в таких ситуациях, никто не объяснил ему,  как не быть мудаком. олег медленно одевается, придумывая слова. хотя знает, что надо молча уйти и больше не появляться. знает, что не прав. что было нельзя. что артему – на уровне энергетики слышно даже сквозь стены – больно. и не извинишься, не оправдаешься – еще горит лицо, стучит в висках кровь. когда олег острожно заходит на кухню, артем курит, прикрыв лицо одной рукой. напряженный, замерший – как загнанный в угол зверь.  – сука. в воздух это, не олегу даже, хотя стоило бы, быть может – точно стоило бы. как и где он стал собой. олег молча стоит в дверях, и сердце колотится, и нет ни одной идеи – но что-то переменилось  без его воли: – оставайся, – у артема бесцветный голос такой, – до утра.  артем даже не поднимет взгляд. ни разу не видел его таким. – забудь про… это не имеет значения. – прости, тем. правда, я… – не надо. не имеет значения. о, он благородней и лучше, чем может показаться. или, быть может, утонул, провалился за этим месяцы глубже, чем олег мог подумать, но олег не уверен, что отважился об этом знать. и можно, наверное, чуть выдохнуть – ты не сотворил непоправимого пиздеца – но выдохнуть не выходит, потому что болит что-то так остро в груди, потому что – нет причины олега прощать. между ними висит такая глухая духота, что голова начинает кружиться. но артем - – я был юн, и… я работал моделью. не только… я был влюблен. я был все время втертый. был жалок. но в париже… тогда это помогало. ни разу сам… не открывал, не смотрел. забавно. оставил это на память… о том, куда не стоит возвращаться. ты… не надо было, олег. становится хуже в разы – олег молчит, и видит вдруг – у артема дрожат руки. но артем – артем смеется: – я буду благодарен, если ты никому не скажешь. это, наверное, разрушит… все.  так потеряно он произносит все это, что становится ясно – какой же отвратительный ты еблан – и как не понял, не увидел этого раньше, и становится невыносимо. – блять, ты…  не стоит говорить. но –  – …ты прекрасный же.  но олег не может. и жгут буквы внизу живота, и нечего больше сказать – какой же пиздец, как неправильно это, но артем поднимает глаза – другие, чем десять минут назад – полные, растерянные, уязвленные и практически такие же, как там, куда артем не хочет возвращаться. артем ничего не отвечает. они вообще больше не говорят. съедают лапшу и суп, артем моет посуду, пока олег, не находя себе место, забирается под смятое оделяло в его кровать. артем гасит свет. но приходит не сразу. ему, наверное, нужно время. олегу иногда кажется, что между ними разница в целые какие-то десятилетия.  артему нужна еще сигарета или две, может быть, он закидывает что-то, и ждет пока заберет, может быть, он просто сидит на кухне в темноте, натягивая обратно свою чешую. ни разу не спросил, почему он ушел из проекта, ни разу не спросил, как он чувствует себя, ни разу не хотел знать, что с ним. но ведь – разве нужно было – было ведь все так запросто, было охуительно. не обсуждать же любовные его стишки, в конце концов, не обнимать же за плечи. артем неслышно ложится рядом, на край,  не касаясь. от него фонит электричеством – коротнет по пальцам, только тронь – молча лежат, и олег слушает его тихое дыхание. нечего говорить, но как дожить до утра. и что – что – теперь. бессильно хочется загладить, но нечем, хочется извиниться, никогда не делать таких глупостей, повзрослеть наконец, поумерить свое любопытство, не быть мудаком, впервые за все это время – не хочется уходить, но и быть здесь, в непреодолимых сантиметрах от него – невозможно. сколько проходит времени – олег уже подумывает подняться и пойти умыться, или налить воды потому что – ну куда, куда деться от этих чувств странных, к которым был не готов, от сожаления и – вот этого вот, невыразимого – когда артем, не поворачиваясь, вдруг протягивает острожно руку и сжимает его пальцы. неуверенно так,  он сдается  весь – в маленьком этом жесте. почему, почему, почему – олег не ебет в душе, не заслужил этого ни на минуту. и впервые за эти месяцы олег чувствует вдруг, что – олег поворачивается к нему всем телом, тянет за руку, прижимает к себе, крепко, сильно, прижимает к груди, сплетается ногами с ним, обхватывает руками, укрывая собой – артем выдыхает так, будто прежде не дышал совсем. как далеко можно зайти – не стоило заходить так далеко. но олег притягивает его к себе на грудь, и артем шипит, совсем слабо отпираясь, одновременно толкает рукой и тянет ближе, и олег целует его в висок, целует скулу, ухо, расцвеченную шею, чувствуя, как спадает хитиновый его покров, как надорванно артем дышит, дышит – они сталкиваются губами в темноте, и олег гладит плечи, гладит лопатки острые, давая артему полностью, всем весом улечься на себя сверху. прилипнуть кожа к коже, и это так пробирает сильно, что олег шепчет на ухо ему, чувствуя, как артем вздрагивает: – ты чего? эй, тише… нормально, дыши, все нормально… как и где он стал собой – артем то напрягается, то падает весь на выдохе в его руки, на грудь, и целуется отчаянно как-то – на грани срыва. не заслужил этого ни на минуту, этой слабости его – артем выдыхает и прижимается плотнее, и накатывает по свежей памяти – безвольные руки, мягкий взгляд – против воли мерещатся следы от веревки на его талии, и их хочется стереть равно, как хочется почувствовать, что –  артем остервенело трется об олега, размашисто, сильно, артем кусает губы. – давай, – на выдохе, – давай, пожалуйста.  и это срывает башню. на выдохе олег вжимает его себя, и опускает ладони на бедра, пальцами – ему под белье, и это волнительно, как в первый раз, будто они подростки, артем лицом прижимается к шее, открытым ртом – заметно, как колотит его. – артем… – блять, – он шипит, двигает бедрами. – можно?.. шепот свой слышится сорванным. – блять, – артем в ответ сильно кусает за шею, мотает нервно головой, не поднимает лица. и олег под бельем ладонями раздвигает ему ягодицы.  только самыми кончиками касается его между, и артем тихо и зло стонет олегу в плечо, подаваясь навстречу, упираясь в матрас коленями. – поищи… блять, пожалуйста, не могу, – едва слышно, надорванно. как он сопротивляется себе, как злится. как он гнется всем телом, падает, падает – в забытые, наверное, ощущения – и много чего делали вместе – но почему-то не был к этому готов. олег не знает зачем, все и так очевидно, но – шепотом – прежде чем: – давно не было? артем шипит, не отвечает, ерзает, как заведенный, прячет лицо, олег нашаривает масло – у артема никогда нет нормальной смазки дома – дуреет, растирая в пальцах, стянув в темноте пониже с него белье. возбуждение мутит с головой люто, но сильнее него другое –  видел все эти месяцы, что мучил его, ни разу ни слова об этом, неловко, излишне, так не хотел бы быть на его месте, не хотел бы, и что теперь – что – – тише, тише, хороший, славный, красивый…  артем стонет ему в плечо.  – заткнись, блять, замолчи. – тише, иди сюда, – олег гладит его по спине, как кошку, прижимает к себе его лицо. вставляет в артема пальцы. внутри горячо, бархатно, невозможно, охуительно, олег сжимает челюсти, чтобы справиться с собой, не двигает рукой, боясь сделать лишнее, но артем гнется навстречу, рискуя порвать себя – артем зол, заведен, артем бессильно шипит, насаживаясь. не хватает надолго. олег разводит пальцы внутри него, и в этом чувстве топит безудержно, олег двигает пожестче пару раз, и артема продирает – как это было с ним там. будто в париже,  будто с картинки. он слезает с пальцев, садится сверху, тянет с олега белье, остревенело и загнанно, торопится, торопится так, что кажется – – подожди… – давай. – артем… – сука, пожалуйста, – обнаженный голос его. и он опускается сверху, одним движением, резко и больно, и они стонут одновременно, они задыхаются. артема выгибает до дрожи, до слез, давно у него не было, от артема волнами сухое электричество, и он начинает двигаться первым, это глубоко, закусывает до крови губу, но стон все равно срывается – как он стал собой – снова – олег плотно держит за талию, не давая сорваться, подхватывая, пока у артема хватает сил – ему больно, ему хорошо – а когда он замедляется, задохнувшись, когда артема выгибает, и он ногтями короткими скребет по груди с силой, не справляясь с собой – олег притягивает его обратно к себе на грудь, толкаясь сильно, без ритма, и уже не останавливается – артем мокрый весь, не соображает, изогнутая спина, и олег трахает его рвано, быстро, и артем, кажется, скулит, закусив одеяло – и в груди щемит. олег заставляет его поднять лицо, поднять себя, движется глубоко и медленно, с оттяжкой, заглядывает артему в глаза – и в них, за матовой пеленой – бурлящая морская вода и – обожание пополам с сожалением – и олегу такое не вынести. и артем смотрит  обнаженно, совсем на грани, собирается что-то сказать – но олег затыкает ему рот, и не дает вдохнуть, опрокидывает на кровать, и трахает, пока артем не кончает себе на живот, воя надрывно ему в ладонь.  и сжимается так, что олега, кажется, продирает до звезд перед глазами, до полного отупения. простыни мокрые. они так и лежат, склеившись, долгое, остановившееся какое-то время – кажется, что оно не начнется заново – но артем слабо шевелится, выползая из-под олега, откатываясь на край. и время начинается снова.  и неизвестно, и боязно – что теперь делать с ним. – почему «спираль»? артем дышит почти не слышно. долго молчит. – повторяется. не стоило заходить так далеко – будто стоишь теперь на крутом берегу, не зная точно, где кончается в высокой траве земля и начинается обрыв. артем замолкает на пару секунд, прежде, чем сказать неуверенно: – пора прекратить.  – что? – все. иначе я просто…  олег не отвечает ему, ловя ощущение, совершенно какое-то новое – легко и боязно так оторваться вдруг от земли – и, походу, не может пошевелиться.