«белый мир»

Тишина. Она не просто стояла — она давила. Словно налитый свинцом вакуум, что впитался в уши, в грудь, в саму ткань бытия. Вокс стоял — или, возможно, висел — среди полной, абсолютной белизны. В этом мире не было ни теней, ни источников света, ни ориентиров. Всё было ровным, матовым, ослепительно-безжизненным белым. Он не знал, как здесь оказался. Не помнил момента «до». Ни вспышки, ни боли. Просто — пустота. Он открыл глаза, и это уже было странно: ведь раньше он не закрывал их. — …твою мать… — пробормотал он. Голос не отразился. Ни эха. Ни вибрации. Слова исчезли, не оставив следа. Он щёлкнул пальцами — и не услышал ни щелчка, ни ощущения трения. Он попытался сделать шаг. Почва не чувствовалась под ногами. Не было пола, но ноги опирались. Ступни не тонули и не касались поверхности — они просто были. Без давления, без сопротивления. Он шёл — но не знал, в какую сторону. Потому что направлений не существовало Он начал идти просто… вперёд. Или то, что казалось «вперёд». Далеко под поверхностью сознания, в нём вспыхнуло — паника. Незримая, холодная. Эта тишина была не просто отсутствием звука — она была мертвой. Мир, в котором даже собственные мысли начинали тонуть, растворяться. Даже импульсы электричества внутри его системы — и те казались здесь неестественно тихими. И всё же он продолжал идти. Минуты? Часы? Дни? Он не знал. Он даже не пытался считать. Здесь не было усталости. Не было голода. Ни желания спать, ни ощущения боли. Ни телесности, ни времени. Только он и бесконечный белый мир. *** Он начал сомневаться в реальности своего тела. Он поднял руку — чёрный силуэт вспыхнул в белом, как капля чернил в стакане молока. Его экран — лицо — всё ещё светился. Тускло, как будто на последнем заряде. Но это был он. — Надо было оставить на мне больше красного, — пробормотал он с мрачной насмешкой. Ни ответа, ни отклика. И в этот момент — Голос — Ну и дыра… Вокс вздрогнул. Звук был повсюду. Ни громкий, ни тихий. Ни дальний, ни близкий. Он был — это главное. Голос. Узнаваемый до мурашек. — Аластор…? Он замер. — Не узнаёшь? Голос из белого рая... Только вот, рая здесь как-то не чувствуется. Это был Аластор. Без сомнения. Голос бархатистый, немного игривый, с характерной радиопомехой, даже в этой пустоте. Но… он звучал ненастояще. И не потому что не похож. А потому что — слишком похож. Без пауз, без колебаний, без дыхания. Будто… запись. Будто голос внутри головы. Вокс развернулся — не было никого. Ни силуэтов, ни теней. Только белое. Бесконечное. Большее, чем разум. — Где ты? — спросил он. — Везде. Или нигде. Кто-то, возможно, даже решил, что меня не существует. Что скажешь, старина? Он стиснул зубы. Даже раздражение не приносило привычного утешения. Всё было как во сне. Он шёл дальше. Мир не менялся. До тех пор, пока нечто не появилось. *** Далеко впереди, где всё ещё царствовал тот же белый мрак, вспыхнул цвет. Сначала он подумал, что это баг зрения. Но пятно становилось больше. Темнее. Насыщеннее. Красное. Он ускорился. Запах крови — или, возможно, его фантом — коснулся воспоминаний. Он почти побежал. И когда наконец подошёл ближе, мир будто перестал быть белым. На земле — или том, что её заменяло — лежал он Аластор. Без пиджака. Только рубашка, брюки. Вся одежда — в пятнах крови. Одна нога неестественно согнута — кость, возможно, пробила кожу. Рубашка на боку — тёмно-красная от свежей раны. Его лицо — бледнее обычного. Глаза закрыты. Улыбки нет. Он выглядел настоящим. Слишком настоящим для этого места. Вокс замер. И впервые почувствовал тяжесть в груди. Словно нечто вернулось — с этим телом на земле. Он опустился рядом. Протянул руку. Касание. Тепло Он жив. И если он живой, то… где тогда они? Он не знал, что делать. Аластор не шевелился. Лежал, как будто уснул — но слишком тяжело, слишком безжизненно. Дышал. Слабо, едва заметно, но дышал. Это уже было чудом. Для этого места — особенно. Вокс стоял над ним, не двигаясь. Его инстинкт — отстраниться, не трогать, не помогать. Это не союзник. Это враг. Это — проклятая головная боль, которая всегда всё портила. Но… сейчас он был один. А Вокс терпеть не мог одиночество. И потому он склонился, просканировал взглядом тело Аластора, зафиксировал перелом и кровотечение. Ни одна его система не работала как положено, но базовая диагностика говорила: жить можно. С усилием он подхватил тело на руки. Аластор оказался легче, чем ожидалось. Слишком лёгким. Он оглянулся. И белый мир… изменился. Вдалеке, в плотной дымке — появилось здание. Серое, изломанное, как будто сдвинутое с оси. Окна — как тёмные пустоты. Дверь приоткрыта. Из всех возможных ориентиров — только оно. Он пошёл к нему. *** Здание было похоже на старую больницу. Или, может, морг. Узкие коридоры, обшарпанные стены, запах сырости — да, теперь запах чувствовался. Слишком остро, слишком натуралистично. Пространство казалось… вспомненым. Как будто собрано из обрывков чужих воспоминаний о больнице. Он нашёл старый диван в помещении, где когда-то, возможно, была приёмная. Осторожно уложил Аластора. Тот вздрогнул. Его пальцы дёрнулись. Лицо слегка исказилось от боли, но глаза так и не открылись. Вокс сел напротив. Скрутился, вытянул ноги, уставился в мутное окно. Белизна снаружи постепенно тускнела. Становилась серой. И… синеющей? День уходил. Или это было нечто похожее на день. Прошло немного времени — или много, он не знал — когда послышался кашель. — Хм… — прохрипел Аластор. — Ты меня… притащил? — Был выбор? — Вокс не поднял взгляда. — Или оставить тебя помирать истекая кровью? Аластор слабо усмехнулся, приподнялся и тут же откинулся обратно, застонал сквозь зубы. — Похоже, ты не утратил способности быть язвительным… Хотя, признаюсь, не ожидал, что подберёшь меня. Трогательно. — Не строй иллюзий. Здесь нет никого, кроме нас. А ты, по крайней мере, можешь говорить. А значит — объяснишь, что за хрень здесь происходит. Аластор вздохнул, откинул голову на спинку дивана, прикрыл глаза. — Ну… Добро пожаловать. Я здесь уже… пару «ночей». — Он выделил слово, как будто оно имело особое значение. — Тут нет времени, как ты, возможно, уже понял. Нет часов. Нет календарей. Но ощущения остались. День — длинный, почти бесконечный. Ночь — короткая. Но… в этом есть плюс... — В каком смысле «есть плюс»? — насторожился Вокс. Аластор открыл глаза. В них появилось что-то новое — усталость. Настоящая, глубокая, вразрез с его вечной насмешливостью. — Ночью… сюда приходят твари. Они не шумят. Они не рычат. Они ищут. — Он провёл пальцем по шее. — Им не нужны крики. Им не нужно зрение. Они чувствуют. Боль. Жизнь. Мысли. Их формы… неправильны. Как будто их кто-то пытался вспомнить, но забыл половину деталей. Куски тел. Без глаз, без лиц. Но с ртами. Слишком много ртов. Вокс молчал. Что-то в голосе Аластора не вызывало сомнений. Ни шутки, ни театра. Он действительно был напуган. — И что ты делал? Прятался? — А что бы сделал ты, Вокс? Сражался с тем, у чего нет формы? — Аластор усмехнулся. — Прятался. Иногда — убегал. Один раз — не успел. Вчерашнее… — он кивнул на свои раны, — было именно из-за этого. — Почему ты здесь? Почему мы здесь? Это чья-то игра? Может хуже? — Понятия не имею. Очнулся так же, как ты. Без памяти о том, как. Только… я видел других. До того, как они… исчезли. Я думаю, здесь больше никого нет. Остались только мы. Он замолчал. Вокс встал, подошёл к окну. Снаружи становилось темнее. Цвет уходил. Белое небо превращалось в глухой свинец. — И что мы делаем, когда наступит ночь? Аластор прикрыл глаза. — Надеемся, что эта дверь — крепче, чем выглядит. Тишина снова сгустилась. Но теперь — она была другой. Словно что-то двигается за её границами. Шепталось. Скреблось. Они остались вдвоём. И ночь приближалась.