Синяки

Первое, что замечает Ин Хо, когда заходит сюда спустя много лет — слишком яркий свет. Ин Хо задаётся вопросом: так было всегда или он только сейчас обратил на это внимание? Обои бежевые, пол серый, стол оранжевый… здесь творилась самая настоящая безвкусица, но было ли это важно, когда в этом месте обьявляли страшные диагнозы и даже приговоры, прямым текстом не звучавшие? Мужчина сидит на жёстком стуле, руки сложены на коленях, пальцы сплетены так крепко, что суставы побелели — единственная вольность эмоций, которую он мог себе позволить. На столе перед ним — горшок с каким-то зелёным растением; листья почти что глянцевые, здоровые, будто насмехаются. «Жизнь продолжается» — словно говорит оно. Даже здесь. Даже когда врач медленно листает его анализы, а губы сжаты в тонкую линию. Тэ-Хён — так врача зовут — лечил О Иль Нама, а потому и не задавал лишних вопросов. Об Ин Хо он узнал только из-за того, что Иль Нам слишком часто о нём рассказывал и гордился. Отходя от наркоза, с улыбкой произносил: «Ин Хо мальчишка ещё совсем, но уже понял, какие люди на самом деле!». Тишина слишком долгая, густая, неправильная. Но Ин Хо радуется даже ей: в условиях игр, где почти каждую секунду слышны выстрелы, крики, рыдания, это мгновение передышки для него — на вес золота. — Если я правильно понимаю, у Вас нет родственников? — осторожно, почти тактично спрашивает Тэ-Хён, не поднимая глаз. Ин Хо чувствует, как что-то холодное ползёт по спине. Он помнит мать, которая ушла из жизни, когда Ин Хо было десять. Помнит, как отец женился снова, уже через три месяца. Помнит, как мачеха пыталась найти подход к Ин Хо, но сдалась перед его закрытостью. Помнит, как на свет появился Чжун Хо, которому Ин Хо вопреки своим противоречивым эмоциям пытался дать всю любовь, которой был лишён сам. Он произносит одно единственное: — Нет. Тэ-Хён кивает, кладёт папку с анализами на стол, и вздыхает глубоко, прежде чем поднимает глаза. — У вас злокачественная опухоль печени. Слово «опухоль» звучит мягко, почти невинно, как будто оно не может убить. Ин Хо понятия не имеет, как реагировать. Но резко понимает, как, возможно, хорошо жить. Вспоминает свою давнюю рутину — как просыпался от будильника, пил кофе, шёл на работу, где почти ни с кем не общался, а возвращаясь домой варил рамён и ложился спать. Одно и то же. Каждый день. Каждый чёртов день. Сколько, интересно, дней у него осталось теперь? А врач всё продолжает что-то говорить: — Нужны дополнительные анализы крови. Также МРТ, биопсия… Ин Хо кивает, будто понимает, о чём ему говорят. Но единственное, что он слышит — стук собственного сердца в ушах. Печень. Ин Хо вспоминает, как всё время, что занимает пост Ведущего, он пил виски. По поводу и без. Чтобы заглушить боль или просто так. Он смутно помнит, как мама рассказывала, что её отец умер от рака печени. Может, это наследственное? Или… — Господин Хван Ин Хо, — Ин Хо, наконец, услышал его голос. — Вы почти не дышите. Давайте. Тихо. Спокойно. Вдох, выдох. Тэ-Хён намеренно громко делал вдохи и выдохи полной грудью, чтобы Ин Хо неосознанно начал повторять за ним. Врач продолжает говорить о лечении, пока Ин Хо кидает взгляд на подоконник и видит ещё один горшок — с каким-то цветком, красным, ярким. Он никогда не узнает, как цветок называется. Также, как никто не спросит его, чего он боится больше — возможности грохнуться в обморок прямо перед Офицером и другими подчинёнными, или смерти в одиночестве? Проходит несколько минут. Врач даёт это время на осознание. После Ин Хо берёт направление на анализы, благодарит сухо, бессмысленно. Тихий голос врача заставил Ин Хо остановиться, когда он уже взялся за ручку двери: — Господину О Иль Наму было семьдесят, когда я нашёл у него опухоль. А ты… Ещё мальчишка ведь совсем. И в любой другой ситуации Ин Хо ни за что и никому не позволил бы говорить о себе в таком тоне. Но сейчас… он хотел хотя бы немного сочувствия. Совсем чуть-чуть. В коридоре пахнет антисептиком и страхом. Ин Хо достаёт телефон, смотрит на фото на заставке — чёрные лилии, окружённые зелёными листьями. Он слишком много внимания уделял цветам, которые даже не имел возможности выращивать. Мужчина зачем-то заходит в контакты, прекрасно зная, что ни одного номера там нет. Ему некому позвонить. Некому сообщить, что у него рак. Он привык к одиночеству. Он считал, что оно было страшным только для тех, вокруг кого постоянно крутятся люди. Когда-то мир Ин Хо состоял из любимой жены и ребёнка, который так и не увидел первый луч солнца и последнюю каплю воды перед тем, как дождь остановится. Он прячет телефон в карман. Выходит на улицу, где светит солнце, где люди смеются, где растения в клумбах не знают, что он только что услышал возможный приговор. Или наказание? Впервые за долгое время Ин Хо чувствует себя совершенно одиноким и беспомощным.

***

Ин Хо забыл, что кладбище в осеннюю пору отдаёт особым холодом. Помнил, что такой прохлады не чувствовал даже зимой. Он не был здесь довольно давно — до предложения стать Ведущим он посещал кладбище каждую неделю. Затем — каждый месяц. А потом каждые шесть, чтобы не признаваться самому себе в том, что он начал медленно сходить с ума. Когда дорогой человек умирает, не остаётся ничего, кроме попытки вернуть свою жизнь в нужное русло. Ведь если оборвалась чужая жизнь, своя не прекращается, верно? Что ж, Ин Хо мог признать, что его жизнь оборвалась тоже. Он не узнаёт женщину с фотографии на могильном камне. Красивая, радостная. Не узнаёт и себя — счастливого, с очаровательными морщинками, похожими на лучи солнца. Это точно она? Точно он? Точно в этой жизни это произошло? Ин Хо не сразу понимает, что рука с небольшим букетом дрожит. Он уверен, что его погибшая жена разочарована тем, кем он в итоге стал. Он примкнул к системе, против которой боролся. Он позволял убивать тысячи людей каждый год, хотя раньше спасал каждую. Кто бы не разочаровался? Первое время он не мог смотреть ни на её фотографии, ни на себя в зеркале. Впрочем, сейчас он понял, что ни черта не изменилось. Ин Хо стоит, сжимая букет в руке крепче. До тех пор, пока холодный ветер не начинает бить по лицу — будто напоминая, что слёз никто не увидит. Даже он сам. Потому что не позволит. У него так и не вошло в привычку общаться с мёртвыми людьми. Видел такое в фильмах, пытался сам, но так и не смог. Но всё же пробует: — Я жив, — шепчет он камню, глаза прищурились от внезапной боли в сердце. В ответ он получает молчание. А в мыслях крутится гадкое и смеющееся «пока что». Он знает, что она не услышит. Знает, что если бы услышала — возненавидела бы его за то, что он сделал после её смерти: за игры, за кровь, за смерть. За то, что всё ещё дышит, когда она давно перестала. И… за то, что он не приходил к ней уже лет восемь. И пришёл в годовщину её смерти спустя столько времени. Одна сторона Ин Хо говорит: «пусть спасибо скажет, что вообще пришёл». А другая дрожит от собственной жестокости. Пальцы его скользят по имени, выбитому на плите, застревая в царапинах дождя и времени. Она умерла от цирроза печени. Он умрёт от рака. Ин Хо даже попытался усмехнуться. Он хотел бы ей сказать много чего ещё. Но слова застряли в горле. А может, их и не было вовсе. Даже в мыслях. Он лишь оставляет этот несчастный букет цветов и уходит. На время? Или навсегда? Но странно ли, смешно ли, а это даёт ему немного сил на то, чтобы начать лечение.

***

Время протекало незаметно, и эти струи воды превратились в, казалось, бесконечное количество операций, после которых трудно даже сидеть и тем более ходить. Конечно же, не обходилось без лучевой терапии, химиотерапии, физиотерапии, компьютерной томографии, МРТ и ещё огромного количества различных процедур, названия которых Ин Хо уже даже не пытался запомнить. Он устал. Устал от боли в районе живота, от боли в голове. От почти ежедневной тошноты и рвоты, во время которой никого не было рядом, и никто не мог даже поправить его волосы, смахнув их с потного лба. И хоть Ин Хо и понимал, что заслужил эти страдания, он никогда не признался бы и самому себе в том, что мечтал о том, чтобы кто-то коснулся его самого огромного лилового синяка на ладони и понял всё без слов. Ему потребовались смерть жены и ребёнка, десять лет одиночества, смена принципов и рак печени, чтобы понять — ему не хватает человеческой, живой, настоящей нежности. Он ненавидел себя в моменты, когда ходил по коридору отделения, и задерживал взгляд на пациентах в соседних палатах, к которым приходили родственники и друзья, и приносили хорошее настроение и чувство важности. Он ненавидел остатки своей человечности. Как и ненавидел свои жестокость и бессердечность, выкованные когда-то давно. Он даже пытался радоваться мелочам, хотя давно забыл, как это делать. Тэ-Хён — единственный, с кем он может поговорить, даже если это разговор о его анализах. Рис с овощами имел пресный вкус, но он ел его вплоть до тошноты. Когда организм не просил отдыха и тепла под одеялом — выходил во двор больницы и наблюдал за теми же цветами, которые увидел в первый раз. Ничего из этого не имело значения. Но это было всё, что Ин Хо мог заметить, чтобы не сойти с ума окончательно. На следующий день, когда Ин Хо поставили очередную капельницу, он вырвал её прямо из локтевой ямки. Вскрикнул от боли, и даже обрадовался этому, потому что, оказывается, всё ещё способен чувствовать хоть что-то. Даже если это боль. Он не злился на медсестёр, когда они долго не могли найти вены на его руках, чтобы поставить капельницу — вены попрятались от долгих курсов химиотерапии, хотя когда-то висели верёвками на его коже. Теперь его кожа пестрила синяками самых разных оттенков. Самый большой синяк находился на тыльной стороне ладони — частые капельницы именно в этом месте сделали своё дело. Фиолетовый смешивается с яркостью солнца, когда Ин Хо выглядывает в окно, и цвет синяка становится красноватым. Когда-то он хотел научиться рисовать. А сейчас рисует смертные приговоры на играх, один из которых заработал и себе.

***

Однажды, почти постучавшись в дверь врача, Ин Хо услышал его диалог с кем-то по телефону: — У нас осталось катастрофически мало лекарств в больнице. Мы уже снижаем зарплату у медсестёр и других работников, чтобы хватило на закупку лекарств. «Герцептина» почти не осталось, а самого дешёвого «Ириноплата» тем более. Почти всё уходит на лечение… Вы сами понимаете, кого. Ин Хо вздрагивает. — Вы хоть представляете, что будет, если я ему об этом скажу?! — голос Тэ-Хёна повышается, и Ин Хо может почувствовать, как он взмахивает руками в недоумении. — Ему в глаза смотреть страшно. Если бы они могли лазером стрелять, я бы уже сдохнул! А если я скажу ему о ситуации, то от меня и вовсе ничего не останется! Ин Хо буквально влетает в кабинет. Тэ-Хён почти роняет телефон. — Я напишу отказ от лечения. — Что? — Я напишу отказ от лечения, — терпеливо повторил Ин Хо. В глазах появилось жжение, слёзы застыли в них, не смея пролиться. Но не от того, что последняя надежда умерла. А от того, что он может пожертвовать своим бессмысленным лечением ради возможного здоровья других. — Я думал об этом ещё недели две назад. И, как вижу, это как раз удобный случай. Врач молчит, и смотрит на Ин Хо сочувственно. Но теперь ему это сочувствие не нужно. Заполнив соответствующие документы, Ин Хо криво улыбнулся: — Вас никто не тронет. Обещаю. Тэ-Хён останавливает его у двери и протягивает руку. — Ин Хо… Спасибо. И… Удачи. Ин Хо отвечает на рукопожатие и, выйдя из кабинета, позволяет слезам пролиться.

***

Когда весь остров сотрясает новость о том, что бывший игрок четыреста пятьдесят шесть, Сон Ки-Хун, хочет вернуться на игры, Ин Хо не воспринимает это всерьёз. Но разговаривая с ним в лимузине, слыша его дрожь в голосе и слёзы, и мнение, кардинально отличавшееся от мнения создателя игр, Ин Хо осознаёт — всё это происходит по-настоящему. И, может, он послал бы его куда подальше с просьбой вернуть на игры, и всё же заставил бы сесть на чёртов самолёт, потому что ни одному победителю он не желал проходить через этот ад снова. Но сейчас, когда собственная жизнь висела на волоске от смерти, имея риск оборваться в любой момент, Ин Хо понимает, что хочет повеселиться. О Иль Нам когда-то ведь сделал точно также. Тэ-Хён, который тоже его тогда лечил, сказал, что лекарств осталось мало даже для других пациентов. Но Иль Нам не сговорчив, не идущий на уступки, волновался лишь о своём здоровье. Сейчас он, наверное, посмеялся бы над Ин Хо, который отказался от собственного лечения в угоду других. Только вот отличие их в том, что Иль Нам хотел жить дальше и наслаждаться играми, которые сам же и создал. Ин Хо сам же решил не продолжать свою историю, позволив сделать это другим. Человечность или скука? Ин Хо думал и о том, и о другом, пока садился напротив игрока четыреста пятьдесят шесть. Конечно же, он обвинил его в том, что нажал на «круг», и из-за него игры продолжились. И вот тут уже Ин Хо признал, что причина в скуке. Если бы он нажал на «крестик», он предал бы то, к чему стремился почти десять лет — рациональность, здравомыслие, отсутствие жалости и эмпатии. Хотя нельзя не сказать, что отчасти он, всё же, пожалел других онкологических больных, потому что больше всего не мог терпеть жалости к себе. Ин Хо не понимал, что с ним творится — противоречия поджидали его за каждой зелёной спиной, за каждым словом четыреста пятьдесят шестого, пропитанным яростью и отчаянием. Но с триста девяностым и триста восемьдесят восьмым он, всё же, тоже решил познакомиться, не зная толком, зачем. И на «шестиногом пентатлоне» вселенная вновь решила над ним поиздеваться — Ин Хо встретил беременную девчонку, по характеру так чертовски сильно напоминавшую его ушедшую жену. Конечно же, они приняли двести двадцать вторую в команду; иначе и быть не могло. Правила в этой игре были довольно просты, но Ин Хо знал, что выберет волчок, потому что на остальных играх он либо потеряет ещё больше времени, подвергая риску других и даже раскрытие себя, либо и вовсе не сможет пройти дальше. Ин Хо старался идти также, как остальные, не показывать своей слабости. Но тело его подводило: шагать быстро не получалось, из-за чего другим приходилось идти медленнее. Во время волчка он думал, что поиграет на нервах своей команды, специально делая так, чтобы волчок не закручивался. Но Ин Хо понял, что, скорее, он убьёт и свою нервную систему тоже, потому что руки тряслись неистово, а ноги горели. Когда к горлу начала подкатывать тошнота, он и вовсе почти не зарычал на себя самого — и ситуацию спас Ки-Хун, который старался его успокоить и держал за локоть. И тогда у Ин Хо, наконец, получилось. Они вернулись в общежитие после победы в игре, и Ин Хо поймал себя на том, что инстинктивно прикрывает правый бок — там, где болела печень, заставляя и соседние органы сжиматься от боли. В общежитии витает смесь адреналина и усталости. И не обходится без алчности — Ин Хо услышал, как тот дед, игрок с номером сто, удивился, что кто-то ещё выжил. Теперь их маленькая команда, состоящая из Ин Хо, четыреста пятьдесят шестого, триста девяностого, триста восемьдесят восьмого и двести двадцать второй, находилась совсем рядом. Они все сидят в кругу, делятся впечатлениями, шутят, пытаясь хоть как-то отвлечься от ужаса происходящего. Ин Хо сидит молча, как ему присуще; лишь слушает и наблюдает, не зная, что сказать — общительность никогда не была его сильной стороной даже на работе полицейским, и друзей у него было немного, хотя с высоты своих лет и опыта он смело мог сказать, что их у него и вовсе не было, а были лишь коллеги и знакомые. Ин Хо старается держать лицо нейтральным, спокойным, но боль в области живота сильна настолько, что ему приходится делать прерывистые вдохи и выдохи и сжимать правый бок так, чтобы боль от сильного сдавливания кожи была сильнее, чем боль внутри. Рука, держащаяся за правый бок, слегка дрожит, и каждые несколько секунд мужчина сжимает и разжимает ладонь, пытаясь отогнать онемение от того, как сильно он вцепился в бок. Ин Хо вдруг ловит себя на мысли, что совершенно отвык находиться в кругу обычных, шокированных, напуганных, уставших людей. И, похоже, среди людей, которым не наплевать на того, с кем успели сблизиться, пусть и вынужденно. Отвлечься от боли и мыслей получилось лишь, когда триста восемьдесят восьмой предложил всем узнать друг друга по именам и познакомиться поближе. — Меня зовут… Ин Хо, — сказал мужчина уже после того, как узнал имена остальных, на пару секунд задумавшись, словно забыл своё собственное имя. Он решил не придумывать себе другое имя, чтобы… чтобы что? Он списывает это на то, что Иль Нам тоже когда-то представился Ки-Хуну настоящим именем. А значит, ничего такого в этом нет. — Ин Хо, а что это у тебя? — вдруг произносит Чон Бэ после очередной шутки, указывая взглядом на его ладонь. — Похоже, тебя здорово приложили на первой игре. Ин Хо медленно поднимает глаза, тут же обнаруживая, что все взгляды сокомандников теперь прикованы к нему. Голова кружится, в висках стучит, во рту пересыхает. Он на секунду задерживает взгляд на своём тёмно-фиолетовом пятне, потом на окружающих. Их лица отражают любопытство и лёгкую обеспокоенность. Ин Хо делает глубокий вдох, а потом произносит чётко, словно безразлично: — А, это… Нет, первую игру я легко прошёл. Просто… У меня рак. Воздух сотрясает внезапная тишина, которой Ин Хо не слышал здесь очень давно. Ки-Хун резко переводит взгляд с руки на лицо Ин Хо. Его брови на несколько секунд взметаются вверх, а губы приоткрываются, но так и не рискуют нарушить возникшую тишину. Чжун Хи вдруг прижимает ладонь к животу — и дело вовсе не в защищающимся инстинкте. Дэ Хо замирает с полуулыбкой, которая медленно сползает с его лица. Чон Бэ моргает, и он надеется, что ему послышалось. — Что?.. — шёпотом спрашивает Чжун Хи. — Печень. Четвёртая стадия. Врачи сами не знают, сколько осталось, — Ин Хо делится подробностями спокойно, словно рассказывает не о себе, а о ком-то другом. Пауза длится слишком долго. Никто не знает, что сказать. Или не смеет? Чон Бэ первым разрушает молчание, голос его тихий: — Чёрт, Ин Хо... Прости, я... Я не знал. Мужчина бросает взгляд на остальных, будто ищет поддержки. Будто ему неловко, что он один единственный заговорил. Ки-Хун опускает голову вниз, глядя на собственные ладони. В его голове мелькают обрывки воспоминаний: больница, белые стены, запах медикаментов, мама, лежащая на койке с лицом, полным боли, и врач, говорящий, в каком состоянии она сейчас находится. Теперь всем становится понятно, почему Ин Хо шёл медленно во время второй игры, и остальным приходилось идти медленнее из-за него. — Вы… Давно знаете? — осторожно, даже виновато спрашивает Дэ Хо. — Достаточно давно, чтобы смириться, — на губах Ин Хо появляется слабая улыбка, словно говорящая, что чувство вины Дэ Хо ему непонятно. — Почему Вы здесь? — голос Чжун Хи становится тише на последнем слове, будто она испугалась собственного вопроса. Ин Хо задумывается. А действительно, почему он здесь? Почему он не тратит ставшее драгоценным время и остатки сил и здравомыслия на достойное управление играми, контроль подчинённых, подготовку комфортных условий для ВИПов? Почему он тратит ценные ресурсы на, казалось бы, человеческий сброд? — Потому что мне нечего терять. И это, на его взгляд, было довольно честным ответом. Ки-Хун поднимает голову, и его голос полон зла и решимости: — Нет! Ты не должен… — он резко замолкает, потому что не знает, как продолжить. «Не должен умирать?». Но ведь все они, кроме самого Ки-Хуна, собрались здесь ради этого. Ради малейшего шанса на достойную жизнь, пусть и ухваченного кровавым способом. У них не было выбора. Чон Бэ выдыхает так, словно не дышал всё это время. Он хочет разрядить напряжённую обстановку, но в глазах его искренняя боль: — Ну вот, а я думал, это у меня проблемы… — Жизнь — странная штука. Сегодня даёт тебе рак, а завтра шанс выиграть кучу денег, — Ин Хо улыбается, пробегаясь взглядом по всем. — Чёрный юмор, уважаю, — говорит Дэ Хо, пытаясь усмехнуться. Чжун Хи вдруг протягивает руку и накрывает ладонь Ин Хо своей. — Вы… Точно в порядке? — она бы добавила слово «будете», но не знает, станет ли это правдой. Её пальцы тёплые, немного дрожащие от остатка адреналина. Ин Хо смотрит на эту маленькую руку, а потом на лицо Чжун Хи, и в её глазах видит не присущее ей подозрение и недоверие, а сочувствие. — Да, я в порядке. Если выберемся отсюда… Снова схожу к врачу. Тебе тоже стоит, Чжун Хи, — кивает Ин Хо с мягкой улыбкой на её живот, и ловит такую же улыбку в ответ. Ин Хо поворачивается к Ки-Хуну и видит его твёрдое, полное решимости выражение лица, так и говорящее: «Мы все выживем и выберемся». Верит в то, что может изменить устоявшиеся правила игр одной лишь силой воли. Ин Хо смотрит на них — этих случайных спутников, внезапно ставших чем-то большим. И впервые за долгое время ему не хочется лгать. Но вся его роль игрока — сплошная ложь, грязная, жестокая, неправильная. А рак — настоящая боль, которой он захотел поделиться.

***

После откровения Ин Хо атмосфера ощутимо изменилась. Теперь каждый взгляд, каждое движение, каждое слово ребят было наполнено тихим, но настойчивым теплом. Ин Хо, привыкший быть молчаливым наблюдателем, Ведущим, а не игроком, вдруг оказывается в центре внимания четверых людей — и это было для него страннее, чем безразличие, лицемерие и жестокость, давно вступивших в свои права в этом месте. Его желание получить немного сочувствия теперь стало настойчивой заботой со стороны других. И та наивная, доверчивая, почти что детская часть Ин Хо радовалась происходящему. Он был уверен, он знал, что не заслуживал такого отношения к себе. Но каждый из его товарищей пытался показать, что это не так. Во время ужина Дэ Хо вдруг отломил бóльшую часть булки и протянул её Ин Хо. — Возьмите, — сказал он, упрямо, но тепло глядя ему в глаза. — Зачем? — нахмурился Ин Хо. — Еда здесь на вес золота. — Вот именно. А Вы для своего возраста выглядите слишком истощённым. Хотя я даже не знаю, сколько… А сколько Вам лет? Ин Хо улыбается. Дэ Хо был похож на любопытного ребёнка. — А на сколько похож? — в шутку спрашивает Ин Хо. — Ровно на столько, во сколько у мужиков обычно пивной живот появляется, — Чон Бэ говорит это с набитым ртом, а потом сам же отламывает от своей булки небольшой кусок и пихает Ин Хо в рот. — Ешь давай. — Да вы… Что вы… — Ин Хо не находит слов, чтобы продолжить. — У нас тут беременная девочка! — и он совершенно не блефует, потому что даже при роли Ведущего последнее, что он стал бы делать, это лишать девушку, носившую внутри себя ещё одного человечка, шанса на дополнительную еду и питьё. — И я тоже хочу, чтобы Вы поели нормально, — с улыбкой говорит Чжун Хи. Она демонстративно отталкивает руку Ин Хо, протянувшую ей молоко. Ки-Хун молча отдаёт ей своё молоко, которое она с благодарностью принимает и ловит строгий взгляд Ин Хо. Ки-Хун не может не задуматься о том, что, может, стоило отдать свои выигранные деньги на благотворительность. И тогда Ин Хо, наконец, сдаётся. Он ест, чувствуя, как комок в горле мешает глотать. Но не от болезни, а от чего-то другого.

***

Ин Хо помнит свои игры в две тысячи пятнадцатом году. Помнит, как никто его тогда не воспринимал всерьёз, все считали его мальчишкой, ничем не примечательным. И это стало их главной ошибкой — он победил их всех. Или убил их всех?.. От навязчивых голосов Ин Хо покачал головой. Но теперь, когда он притворился игроком, когда рассказал о своём диагнозе и обрёл союзников, принял их заботу, он почувствовал себя реальным. И все они начали медленно раскрывать его. — Господин, — обратился к нему Дэ Хо, которому Ин Хо уже сто раз говорил обращаться по имени. Взгляд мужчины сразу помог парню вспомнить. — То есть, Ин Хо… А кем ты работал до всего этого? Ин Хо отмахивается: — Кем-то скучным. — О-о-о, «скучным»! — Дэ Хо хватается за это слово, как за соломинку. — Значит, офисный планктон? Учитель? Библиотекарь? Губы Ин Хо подрагивают в подобии улыбки — до полиции он работал в библиотеке, потому что любил тишину, запах новых книг и спокойствие. — Вот! Видите? — Дэ Хо торжествующе трясёт пальцем, пока остальные смеются. — Я угадал! Что, нравилось книжки читать? — Замолчи, — говорит Ин Хо, но улыбка его становится всё шире с каждой секундой. — Да ты романтик, — смеётся Чон Бэ. И Ин Хо не отрицает. — А семья у Вас есть? — осторожно и тихо спрашивает Чжун Хи. Улыбка Ин Хо становится грустной. — Была, — наконец отвечает он. Чжун Хи смотрит на свой живот. Взгляд у неё взрослый, осознанный, слишком мудрый для девушки её возраста. У неё не было родителей — Ин Хо читал её досье. — Они… знают? — спрашивает она. — Нет. Девушка кивает. Не спрашивает больше ничего на эту тему. Чон Бэ неожиданно становится проницательным. Или всегда им был? Судя по взгляду Ки-Хуна, он тоже удивлён, несмотря на то, что его лучший друг. — А что ты больше всего ненавидел в своей жизни до игр? Ин Хо задумывается. — То, что был невидимкой для всех. И он не про то, что близких у него было мало. Не про то, что больше ценил уединение, чем шумные компании. А про банальное понимание и уважение. — Ну, поздравляю, Ин Хо. Теперь ты как новогодняя ёлка — все на тебя пялятся. И Ин Хо смеётся по-настоящему. Остальные тоже. Он действительно… начал чувствовать себя человеком.

***

Тело Ин Хо предательски подводит его. Болезнь, адреналин, скудная еда, не привыкший ко всему этому теплу и заботе организм — всё это смешивается в животе в ядовитую волну. Он чувствует, как слюна во рту становится густой, горло сжимается. Ин Хо замирает, его пальцы впиваются в собственные бёдра, ногти точно прокололи бы ткань куртки, если бы были настолько острыми. Он дышит ртом — коротко, прерывисто, как будто пытается удержать равновесие не только тела, но и сознания. — Вам плохо? — спрашивает Чжун Хи. Голос её резкий от волнения. Ин Хо хочет сказать, что всё нормально, но открыв рот, слюна стекает по подбородку и вниз, и он прикрывает рот ладонью. «Не сейчас, не при них, пожалуйста, только не при них» — думает он. Но тело не слушается. — Он сейчас блеванёт! — резко говорит Дэ Хо, вскакивая на ноги. Пакета нет. Ведра тоже. Игроков не снабжают подобного рода удобствами. Дэ Хо действует быстрее всех — сажает Ин Хо на ближайшую кровать. Чон Бэ срывает с себя кофту, суёт её Ин Хо. — Давай сюда. Ин Хо, кажется, бледнеет. — Нет. Испорчу. — Да мне плевать! — рявкнул Чон Бэ. Его голос командный, почти приказывающий. Ки-Хун держит Ин Хо за плечо. Наклоняется прямо к уху. — Давай. Сейчас. И Ин Хо сгибается пополам. Его рвёт — желчью, кусочками неусвоенной еды, кровью. Всё это горячим потоком заливает кофту с номером триста девяносто. Он чувствует унижение. Он — Ведущий. Он должен быть неуязвимым. А теперь… теперь он ослабевший мужчина, которого тошнит в чужую одежду, как ребёнка в автобусе. Ин Хо поднимает голову, готовый увидеть отвращение на лицах других. Но он слышит, как Чон Бэ просит представить, что молоко — это вода, и в шутку просит выпить. Он чувствует, как Дэ Хо вытирает ему подбородок рукавом своей кофты. Он видит, как Ки-Хун держит его холодные ладони в своих. Он ощущает, как Чжун Хи гладит его по спине, как делала бы это со своим ребёнком. — Всё, всё… Уже всё, — спокойно и тихо говорит она. Ки-Хун забирает испачканную кофту из рук Ин Хо, выбрасывает куда-то в угол. Чон Бэ не обращает внимания. Никто не говорит что-то про стыд и позор. Не морщится от запаха, не смотрит на Ин Хо с отвращением. Он сидит, опустив голову, его дыхание всё ещё не ровное. Ин Хо не ожидал этого. Он думал, что они отвернутся. Пожалеют на расстоянии. Будто он уже полумертвец. Но они… боролись за него. Не только словами и сочувствием. Едой. Теплом. Глупыми шутками. Теперь Ин Хо знает: его слабость — не козырь против него. Его не осуждают. Его приняли окончательно.

***

Ин Хо убедился, что забыл, какого это — быть обычным игроком без привелегий. Он был уверен в том, что даже с огромным бонусом в виде роли Ведущего притвориться игроком и быть таким, как все, будет несложно. Но сейчас, спрятав лицо в воротнике кофты, поджав колени к груди и укутавшись в одеяло, как в кокон, Ин Хо убедился, что не рассчитал собственные силы — а точнее то, что от них осталось — и дрожал от холода. Рак давно нарушил терморегуляцию его организма, и даже небольшое дуновение ветерка летом вызывало мурашки по коже. Ин Хо стиснул зубы, чтобы они не стучали. Изредка он бросал взгляды на других игроков, и не видел никого, похожего на него — жалкого, трясущегося от холода. Кто-то спокойно спал, кто-то думал о завтрашней игре. Вдруг он почувствовал тёплую тяжесть. Резко повернулся и понял, что теперь сверху лежало ещё одно одеяло. Ки-Хун садится рядом, на лестницу, чтобы их глаза были на одном уровне. Ин Хо выдыхает от резкой смены температур, и заворачивается теперь в два слоя одеяла. — Зачем? — с искренним непониманием спрашивает мужчина. — А зачем людям нужно тепло? — вопросом на вопрос отвечает Ки-Хун. — Потому что тело неправильно реагирует на холод. Ин Хо думает, что до Ки-Хуна не дойдёт смысл сказанных слов. Но в глазах его столько понимания, что Ин Хо даже удивляется. — Ты привык к холоду. Сейчас привыкнешь к теплу, — шепчет Ки-Хун. Ин Хо не сразу понял, что мурашки у него пробежались не от холода вовсе. Ки-Хун молчал большую часть времени, лишь иногда вставляя какие-то шутки или слова. Конечно, из-за сломанной психики и трёх лет поисков Вербовщика и изоляции от людей ему было трудно вливаться в общество, даже если оно состояло из четверых людей. И Ки-Хун… словно увидел в Ин Хо себя. В этих глупых шутках, которые никто не понимает. В этой неловкости перед другими, казалось бы, без причины. В этой молчаливости, за которой скрывается слишком много. В этой неспособности прикоснуться к теплу других, недоверии. Ин Хо, наконец, согрелся. Свет от копилки наверху едва достигал их тишины, оставляя их лица в тени. — Чжун Хи спрашивала, почему я здесь, — вдруг заговорил Ин Хо. Он сел в кровати, слегка откинув одеяла. — Я сказал ей не всю правду. Ки-Хун поворачивается к нему и кивает с пониманием. Ин Хо вздыхает, понимая, что бороться с той доверчивой, всё ещё верящей в человечность частью, не может. И это заставляет его довериться Ки-Хуну и поговорить с ним о том, что держал внутри себя много лет. Ки-Хун не торопил. Просто сидел рядом, не сразу замечая, что задержал дыхание, потому что боялся нарушить что-то хрупкое, что-то, что доверяют не всем. Ин Хо вдруг замолкает, и делает глубокий вдох, словно перед прыжком в воду. А затем резко поднимает руку и закатывает рукав. Синяки. Фиолетовые, жёлтые, лиловые. Следы игл, капельниц, уколов, операций. Прожилки лопнувших сосудов. Спрятанные под кожей вены, словно испуганные. Ин Хо коснулся синяка на локтевом сгибе, относительно свежего, поморщился, но руку не отдёрнул. Привык к тому, что ему причиняет боль и он сам. Ки-Хун не дышал. Если на одной его руке такие синяки… Что же было с остальными частями его тела? Сколько ещё синяков, шрамов, следов боёв на них запечатлено? — Мне… некуда идти, — шёпотом говорит Ин Хо, не глядя на мужчину рядом с собой. Грудь сдавливает от предстоящей лжи, которую придётся произнести. — Врачи сказали, что стандартные препараты для меня бесполезны. Нужны дорогостоящие. Я пошёл сюда, чтобы заработать денег на лечение. У меня нет никого, кто мог бы помочь финансово. И… Морально. Ки-Хун наконец поднимает голову и пытается придать своему голосу спокойствия: — А были? — осторожно спрашивает он. Ин Хо горько усмехается. — Это не первый год, когда я борюсь с раком. Пальцы мужчины дрожали, когда он провёл по синякам, будто ощупывая каждый из них. Вспоминая, какая именно капельница оставила. — И не первый раз, когда сталкиваюсь со смертельной болезнью. Ки-Хун становится молчаливым свидетелем того, как Ин Хо разворачивает карту собственной боли. И Ин Хо рассказывает. О жене, о том, какой прекрасной она была. О том, как врачи нашли у неё острый цирроз печени. О том, как потом выяснилось, что она беременна, и отказывалась прерывать, потому что мечтала о семье больше всего на свете. Как он держал её за руку и почти не спал, брал дополнительные смены на работе, влезал в долги, согласился на помощь постоянного клиента и его уволили за это, посчитав за взятку. Ин Хо умолчал о том, что в играх он уже участвовал и победил ценой похорон собственных принципов, добра и человечности. Что жена всё равно умерла вместе с ребёнком. С ребёнком, который так и не увидел этот мир, и родился с уже остановившимся сердцем. Вместо этого Ин Хо немного изменил время событий и сказал, что он не смог ничего сделать, и жена умерла прямо на его глазах, в последний раз погладив его по волосам, как он любил. Ин Хо замолчал, глаза его стали мокрыми, но слёзы не падали — будто застыли где-то внутри. Сердце Ки-Хуна разрывалось от боли и сочувствия, но он понимал, что даже эти события — ещё не всё, с чем пришлось столкнуться Ин Хо. — Спустя шесть лет после их смерти я проснулся от того, что меня вырвало кровью. Он усмехнулся горько, жестоко. Лишь диагнозы разные, но орган — печень — всё та же. Боль — тоже. — Врачи тогда сказали, лечиться можно. Хоть и третья стадия, но большинство не доживают и до неё. — Так почему ты… — Сначала не было денег. Потом — желания. Ин Хо поднимает глаза — впервые за весь разговор. Он не говорит ни слова, но Ки-Хун видит: внутри Ин Хо всё заросло ветвями вины. Он не говорит ни слова, но Ки-Хун понимает: это чувство вины, когда самые близкие и родные мертвы, а ты ещё жив. Он не говорит ни слова, но Ки-Хун знает эту боль лучше, чем кто-либо другой. Ин Хо не говорит ни слова, но за него говорят стеклянные глаза: «я не заслуживаю лечения, не заслуживаю шанса, не заслуживаю дышать, когда они не дышат». Ки-Хун больше не думал. Он придвинулся ближе — и обнял. Жёстко, почти грубо. Так, как мог сейчас. Как будто мог передать через это прикосновение всё, что не мог выразить словами. Ин Хо замер. Он не помнил, что такое объятие. Не знал, куда деть руки. Но потом… Руки поднялись, сжали кофту Ки-Хуна. Пальцы вцепились в ткань. И слёзы вдруг потекли — у обоих. Беззвучно. Без рыданий. Просто двое мужчин, забывших, что такое тепло и забота. Их кофты впитывали слёзы друг друга, как то, что не смогли бы доверить никому другому. Ки-Хун отстранился лишь тогда, когда Ин Хо прошептал что-то неразборчивое. В поле его зрения вновь попал синяк на тыльной стороне ладони мужчины. Тот самый, который заметил Чон Бэ, и рискнул спросить. Самый яркий, свежий, самый страшный и болезненный синяк. Ки-Хун взял чужую руку в свою — запястье тонкое, кости обтянуты кожей, как у подростка. Он провёл пальцем по центру синяка. Медленно, мягко. Кожа горячая, воспалённая, травмированная. Прикосновение было лёгким, не навязчивым, понимающим. Ин Хо вздрогнул, но не отстранился. — Больно? — Нет. Ложь. Больно было. Но не столько от физической боли, сколько от памяти о других прикосновениях — грубых, холодных, медицинских. Иглы, жгуты, перчатки, которые не грели, а только кололи, брали, впивались. Не жалели и не сочувствовали. Ки-Хун перевернул ладонь, провёл большим пальцем по линиям на внутренней стороне его ладони — по месту, куда капельницы не ставят. По месту, откуда кровь не берут. По месту, которое не замечают. — А так? Ин Хо прикрыл глаза. —…нормально. Его голос дрогнул. Ки-Хун не придвигался ближе, не хотел давить и навязываться. Но рука его всё ещё была лёгкой и нежной, несмотря на мозоли и то, что она пережила. Он будто давал привыкнуть к теплу, к лёгкости, к тому, что прикосновение может не только ранить. — Ты дрожишь, — шёпотом говорит Ки-Хун. Ин Хо усмехается — на этот раз не горько. — Ты тоже. И Ки-Хун смеётся тихо-тихо, делая хрупкость момента почти трогательной. — Я тоже. И в этом «Я тоже» чувств больше, чем Ки-Хун когда-либо осмелился бы рассказать. В этом «Я тоже» понимания больше, чем между родными по крови людьми. Ин Хо засыпает с чужой рукой в своих волосах, со вторым одеялом и с пониманием, что, возможно, он вспомнил, что такое тепло.

***

С этой ночи Ки-Хун касался его чаще. Будто пытался компенсировать собственный тактильный голод и восполнить такой же у Ин Хо. Ин Хо не сопротивлялся. Чон Бэ, Дэ Хо и Чжун Хи всё также поддерживали его, спрашивали о самочувствии, говорили что-то глупое и пытались подбодрить, несмотря на то, что у них самих внутри поселился огромный страх за собственные жизни на предстоящей игре. На игре «Третий лишний» Ин Хо неожиданно понял, что ему стало хуже — тело не слушалось, тошнота заполнила всё тело, голова и кружилась, и болела одновременно, а боль в печени стала почти нестерпимой, до дрожи. И ему помогали бежать. Ки-Хун, Дэ Хо и Чон Бэ придерживали и Ин Хо, и Чжун Хи так, словно они и правда были одной семьёй. А может, они и стали ей? Даже за этот короткий промежуток времени? Оказавшись в комнате до окончания времени Ин Хо думал, что его вырвет. Но державшись за бок, за стену и открыв рот, из него ничего не вышло кроме воздуха. Они не оставляли его ни на одном этапе третьей игры. Даже когда до закрытия комнат оставалось три секунды. На третьем этапе, в очередной раз оказавшись внутри — на этот раз лишь с Ки-Хуном и Дэ Хо — Ин Хо не выдержал: взъерошил волосы дрожащими руками, ударил кулаком в стену, и прокричал, глядя в лица обоим: — Почему вы носитесь со мной?! Крик оказался громче выстрелов снаружи. Дэ Хо отвернулся. Ки-Хун не знал, что сказать. Но когда дверь открылась, они втроём вышли, и Чон Бэ побежал к Ин Хо и обнял его, а Чжун Хи, держась за живот, спросила, как он себя чувствует, а потом заявила, что он обязан увидеть её ребёнка, Ин Хо получил ответ на свой вопрос. Потому что больше некому. Потому что он так давно не получал искреннего волнения и переживания за себя, что вселенная, похоже, решила над ним сжалиться и подарить четверых людей, делавших это каждый день. И Ин Хо впервые был благодарен.

***

Ин Хо чувствовал это. Боль в костях. Холод, ползущий изнутри. Тишину, которая уже звала его. Все спят, а жизнь медленно утекает через дрожащие пальцы. Каждый вдох даётся с трудом — как будто грудь сдавливают невидимые тиски. Он чувствовал, что эта ночь станет для него последней. Офицер знает инструкцию на такой случай, Ин Хо сказал ему взять на себя всю ответственность за проведение игр после того, как он умрёт. Ин Хо больше не боялся смерти. Он боялся того, что больше не увидит людей, ставших ему родными за какие-то жалкие три дня. Благодаря этим людям за эти долгие годы что-то дрогнуло в его окаменевшем сердце. С нечеловеческим усилием он поднялся с кровати. Каждый шаг отдавался адской болью в костях. Сначала он подошёл к спящему Чон Бэ, положил ладонь на его руку, слегка сжал и сказал «спасибо». За то, что смешил. За то, что не брезговал. За то, что общался. Следующим был Дэ Хо — славный малый. Парень обязан добиться успехов со своей добротой, активностью. Ин Хо поправил на нём одеяло, и также сжал его руку в своей и поблагодарил. Затем Ин Хо подошёл к Чжун Хи. Ин Хо почувствовал, как внутри что-то перевернулось — он сжал её ладонь, не забыв сказать «спасибо», и позволил себе положить руку на живот, прощаясь и с малышом. Или малышкой. Но подойдя к Ки-Хуну… Ин Хо почувствовал, как руки задрожали. Он опустился на колени перед его кроватью. Лицо мужчины было расслабленным, каким Ин Хо его редко видел здесь; всегда собранный, уверенный, напряжённый, сейчас спящим выглядел действительно уставшим и расслабленным. — Спасибо... — выдохнул он, оставляя лёгкий поцелуй на его лбу. Губы онемели от холода, почти ледяные. — Докажи, что человечность ещё есть. Ин Хо трясущимися руками снял с себя кофту с номером ноль ноль один, накинул на Ки-Хуна сверху одеяла. Тот едва пошевелился во сне. После этого Ин Хо встал, ещё раз оглянул всех друзей, а потом упал на свою кровать, найдя последние силы, чтобы укрыться одеялом. Глаза закрылись сами, пара слёз прокатилась по щекам, улыбка сама появилась на лице. Боль отпустила.

***

Утром музыка и яркий свет, как обычно, разбудил всех игроков. Ки-Хун проснулся не сразу — удивился, когда его плечо кто-то сжал и потряс. — Ки-Хун… Ки-Хун, мы… Мы не можем разбудить Ин Хо, — сдавленным голосом говорит Чон Бэ. Сон снимает, как рукой. Ки-Хун вскакивает с кровати, только сейчас заметив кофту с номером ноль ноль один. Мужчина подходит к соседней кровати, и видит, как Дэ Хо что-то говорит Ин Хо и трясёт его за плечо, а Чжун Хи смотрит на них со слезами на глазах. Когда они замечают Ки-Хуна, молча пропускают его. Он хватает Ин Хо за плечи, разворачивает к себе лицом. Губы уже почти синего цвета, конечности холодные, грудная клетка не поднимается. Ки-Хун прикладывает пальцы к запястью, к шее, к виску. Нигде не чувствует стука. — Ин Хо? — вдруг зовёт его по имени Ки-Хун. Ин Хо, конечно же, не отвечает. — Эй, Ин Хо… — голос снижается до шёпота. — Сегодня новый день… Для борьбы. Тишина. Дэ Хо отворачивается, не в силах смотреть. Чжун Хи опускает голову, зажмуриваясь. Чон Бэ единственный наблюдает за лучшим другом, державшим уже мёртвое тело в своих руках. «Он не мог. Не мог. Не имел права...» — думают все они. Осознание приходит медленно. Но приходит. Слёзы жгли глаза Ки-Хуна. Он закрывает их, прежде чем одна слеза падает на бледное лицо Ин Хо. А потом поднимает его тело и прижимает к себе. Дарит вторые и последние объятья, которые Ин Хо уже не почувствует. Говорит какие-то непонятные, несвязные между собой слова, которые Ин Хо больше не услышит. И целует в лоб, как ребёнка. А потом отпускает на несколько секунд, снимает с себя кофту и оборачивает вокруг тела Ин Хо, задерживаясь на том синяке на тыльной стороне его ладони. Чон Бэ молча накидывает на Ки-Хуна кофту с другим номером. Дверь в общежитие наконец открывается. Люди в розовых костюмах отталкивают Ки-Хуна и забирают тело Ин Хо. Кладут в гроб и закрывают крышкой сверху, а потом уносят. Деньги в копилке не появляются, но никто из них даже не обращает на это внимания. Женский голос объявляет: — Игрок 001 выбыл. Ки-Хун закутывается в кофту сильнее, позволяя себе эту пару минут слабости. И эта слабость даёт ему новые силы, чтобы продолжать бороться.