Красивый

Сиякин бы ни за что не назвал Барашкина красивым, нет. Он бы категорически отверг мысль о прелести рыжих лучиков солнца, пронзающих его светящейся, будто пульсирующей энергией. Те лучи не высасывали живость, а с лихвой наполняли ослепляющим светом. Ему не импонировали эти невероятные золотистые пятнышки-веснушки на его щеках, приобретавших трепетную отцветку рделости в моменты сконфуженности. Не нравилась и растрепавшаяся, словно подхваченная напором ветра, челка, играющая бликами и мешающая созерцанию лица визави как брюнету, так и прикрывала взор своему хозяину. Руки Вымпела, казалось, тоже не вызывали у него восторга: сильные, по-юношески развитые, с выступающими на них тонкими жилками, но в одно мгновение ставшие такими неописуемо нежными, лелеющими загорелую кожу на затылке, а после смело зарывающиеся в чернильно-темные волосы, лаская от макушки к вискам. Глаза у Ивашки тоже были так себе – теплые, как безмятежное июльское небо, беспробудно чистые. Родниковая вода, выталкивающая тебя на поверхность и одновременно утягивающая в свой водоворот. Барашкин вдруг рассмеялся, искренне и непринуждённо добродушно, будто неподалёку звякнули колокольчиком. — Ром, ты чего смурной такой? — он слегка склонил голову, одновременно пытаясь сдуть выбившуюся прядь волос, мешающую обзору, и прошептал с виноватой, но такой трогательной нежностью. — Из-за игры все еще дуешься? — Радужка чужого взора на мгновение расцвела, ожив, голубыми «анютиными глазками», с тонкой лиловой каймой по центру. Сиякин окоченел, по лицу волной разлился неудержимый румянец, ласково прогревая его, будто солнце в нос поцеловало, а затем пульсирующими линиями разнесло свои тёплые следы по всему периметру. Сердце на секунду остановилось, замерло в немом изумлении. Шатен, заговорчески улыбаясь, не переставая ласково теребить его шевелюру, вызвал в животе Метеора, головокружительное сведение, настолько сильное, что хоккеист зажмурился на месте, словно в экстазе граничащим с нирваной. Он мог бы поклясться, что совершенно очарован. — Вань.. — упомянутый глупо захлопал сожженными на солнце, прямыми ресницами. Парень, опуская веки, губами очертил эфемерным касанием изгиб чужого локтя. Стыдно было жутко, ровно столько же, сколько и приятно ощущать слабость в конечностях, бабочек порхающих в секторе от легких к кишечнику, которых Рома раньше считал лишь девичьими грезами и нагревающую сердце безмерную сладость. Тёплые руки, имитируя блюдце поймали его лицо, мягко, с удивительной снисходительностью поглаживая бархатистые щеки. — Да? — нарушая повисшую в воздухе тишину, поинтересовался капитан, явно с неподдельным интересом выжидая ответа. Брюнет тяжело выдохнул, набирая воздух в легкие, словно про запас. Бурчал себе что-то под нос, заливаясь пунцовыми пятнами от этих судорожных метаний еще сильнее. — Красивый ты.. очень, — на секунду он ощутил, как бешено и порывисто заколотилось чужое сердце.