1
18 сентября 2025 г., 00:07
Привыкнуть можно ко многому. К бессоннице, к постоянному напряжению в висках, к фантомному запаху крови, въевшемуся в кожу на руках. Но только не к этому — не к пристальному, неотрывному взгляду L, наблюдающему за каждым движением через зеркальную дверцу шкафа. Лайт понял это еще за те три месяца, когда они были скованы наручниками.
— Серийный убийца-полицейский? Должен признать, я ожидал от тебя большего, чем строгое следование заезженному клише.
И не к его раздражающе-язвительным комментариям.
Но Лайт уже почти виртуозно научился их игнорировать. Он молча продевает руки в рукава черного в тонкую полоску пиджака и поправляет воротник рубашки.
— Твой старый костюм? — непринужденно спрашивает L. Его темные глаза оценивающе скользят по спине Лайта. — Собираешься идти на собеседование в нем?
Лайт поднимает руку, чтобы смахнуть непослушную прядь со лба, и чувствует скованность в движениях плеча. Шероховатая ткань костюма, когда-то идеально сидевшего, теперь неприятно колется, словно за долгое время пребывания в шкафу успела пропитаться статическим электричеством.
— Других здесь нет, — выдыхает он, резким движением затягивая узел галстука так, что шея начинает пульсировать. — Все остальные вещи в комнате Мисы.
До которой рукой подать. Три метра по коридору — и можно утонуть в ее сладких, удушающих объятиях, в приторном аромате духов, перебивающем все остальные запахи. Но Лайт думает о том, что предпочтет провести весь день в этом жмущем, колючем костюме, чем лишний миг под ее восторженным, слепым обожанием. К тому же, это собеседование… Просто формальность. Место в полиции было обеспечено ему задолго до этого дня.
Уголки губ L приподнимаются в знакомой усмешке. Лайт ловит себя на том, что следит за его отражением, а не за своими действиями, и поспешно переводит взгляд на свои руки.
— Ты спишь в той комнате практически каждую ночь. И, насколько я знаю, именно ты платишь за эту квартиру. Почему ты упорно называешь это «комнатой Мисы», а не «своей»? Или хотя бы… — он делает паузу, и в его интонации появляется едва уловимый укол. — «Нашей»?
— Не твое дело, — отрезает Лайт, машинально вытягивая манжеты рубашки из-под рукавов пиджака до идеальной длины. Его взгляд скользит по собственному отражению в зеркале — острый подбородок, тщательно уложенные волосы, почти безупречный костюм. Маска. Он критично осматривает себя, выискивая изъян, трещину в фасаде, но взгляд безотчетно съезжает в сторону сгорбленной фигуры позади.
— Мне всего лишь любопытно, — ровный голос L звучит где-то за его спиной, пока черные всевидящие глаза продолжают следить в отражении. — Комнату, где мы жили в штабе, ты всегда называл «нашей», хотя я даже исправно платил тебе за честь проживания рядом.
Лайт резко прикусывает внутреннюю сторону щеки. Он тянется к верхней полке, срывает коробку с туфлями, и дверца шкафа захлопывается с таким грохотом, что стекло звенит.
— Ты платил моему отцу, — шипит он, не оборачиваясь. — А это, знаешь ли, принципиально разные вещи.
— Пожалуй, согласен, — кивает L и легко переключается на новую тему. — Платить напрямую Кире за поимку самого себя было бы слегка… неэтично, даже для меня, — в своей характерной манере он опускается прямо на пол, поджав длинные ноги к груди. — Если мне не изменяет память, последний раз этот костюм видел свет, когда мы впервые вст…
— Заткнись! — рык вырывается из горла он прежде, чем Лайт успевает его осознать, и под ребрами колет от внезапного крика. Из складок ткани на секунду будто бы доносится слабый, едва уловимый запах сырости, и он обещает себе проверить влажность в комнате.
L лишь слегка наклоняет голову, опуская веки.
— Это немного неучтиво с твоей стороны, не находишь? — тихо спрашивает он.
Лайт стискивает челюсти так, что от зубов поднимается ноющая боль. Он наклоняется, чтобы завязать шнурки, пытаясь скрыть тень на лице. Брюки, слишком плотно обтягивая бедра, задираются, обнажая щиколотки и полоску кожи над носком.
— Кажется, ты немного подрос с тех пор, — замечает L с озорной, почти невинной улыбкой, которая кажется Лайту самой раздражающей вещью на свете.
— А ты слишком много болтаешь, — фыркает Лайт, отворачиваясь, когда выпрямляется. Он резко хватает связку ключей с тумбы.
— Ну, возможно… — голос L звучит чуть ближе: он поднимается с пола, шагая босыми ногами вперед. — …я просто рад, что ты начал заглядывать ко мне чуть чаще.
Лайт медленно поворачивает голову и встречает темные, бездонные глаза L. В них нет ни капли насмешки, только странная, невыносимая пытливость. Взгляд длится секунду, две. Лайт не находит слов, лишь чувствует, как кровь стучит в висках. Он молча разворачивается, выходит из спальни и вгоняет ключ в замочную скважину. Звонкий щелчок поворотного механизма слегка ослабляет внутреннее напряжение.
— Тебе самому-то это странным не кажется? — Рюк вылетает из стены рядом, растягивая рот до ушей в хищной ухмылке.
Лайт прислоняется лбом к прохладной поверхности двери. Плечи бессильно дергаются в неопределенном жесте. Шум в голове заглушает все.
Нет. Ему не кажется это странным.
Он уверен, что это безумие.
***
— Какого хрена?! — голос Лайта, сдавленный яростью и недосыпом, взрывается в тишине комнаты, когда он врывается в спальню и с грохотом захлопывает дверь. — Ты не предупредил меня о своих гребанных наследниках! Это был сюрприз, да?! — Он резко поворачивается спиной и с силой проворачивает оба замка. Два глухих металлических щелчка. Его взгляд, полный немой, животной ненависти, обращается к L. Тот сидит в мягком кресле, как статуя, уставившись в какую-то невидимую точку на потолке. Острые колени, выпирающие под джинсовой тканью, прижаты к груди. — М-м? — он неспешно поворачивает голову, будто бы выпутываясь из долгих размышлений. Его нечитаемые глаза медленно фокусируются на Лайте. В груди у того вспыхивает знакомое, едкое жжение — смесь ярости и чего-то острого, колющего. Идиотизм. — Не придуривайся! — Лайт срывается с места и шагает вперед. Он резким движением стаскивает пиджак с плеч и швыряет его на спинку кресла рядом с L. — Ты все слышал. — Это же очевидно, — голос L звучит удивительно ровно, почти бесстрастно, и это бесит сильнее всего. — Что — очевидно? — Лайт делает шаг вперед, растягивая губы в кривой улыбке, напоминающей оскал загнанного зверя. — Очевидно, что у тебя есть наследники? Очевидно, что ты разыграл свое поражение и сдал меня этим щенкам? Очевидно, что ты только и ждал, пока я попадусь в их ловушку? Или что — очевидно? Лайту очевидно другое — то, чего L никогда не признает. И это очевидно крепко засело где-то в межреберье. L наклоняет голову, рассматривая его с тем же снисходительным интересом, с каким когда-то разглядывал улики с кассет второго Киры. — Они же мои наследники, — произносит он поучительным тоном, как будто обращаясь к слабоумному. — Мне было бы грустно, если бы ты их убил. Лжец. — А если бы умер я? — бросает вопрос Лайт, останавливаясь в полушаге от кресла. Он смотрит на L сверху вниз, пытаясь разглядеть хоть что-то в его лице. И внезапно замечает деталь: круги под глазами кажутся… менее темными? Бледнее, чем раньше. И это в то время, когда сам Лайт уже думает позаимствовать клейкие патчи у Мисы. — Ну, — палец L задумчиво прикасается к губам. — Думаю, это было бы ожидаемо. Лайт издает короткий, надтреснутый смешок. — Такие, как ты, всегда плохо кончают, — продолжает L, словно желая разъяснить свою мысль, которая Лайту и так вполне очевидна. — Рано или поздно найдется кто-то, кто тебя остановит. — Уж точно не ты! — с презрением шипит Лайт. — И что значит — «такие, как я»? — он вопросительно вздергивает бровь: фраза жалит сильнее, чем хотелось. — Как будто ты встречал других «таких, как я»? — Серийных убийц с манией величия и комплексом бога? — улыбка L растягивается, становясь откровенно насмешливой, почти злобной. Он прикусывает кончик ногтя на большом пальце, и этот простой жест кажется невыносимо провокационным. — Вообще-то, да. Такие встречались в моей практике довольно часто, к сожалению. Просто у них не было волшебной тетрадки под рукой. Вот и вся разница. — С комплексом? — Лайт язвительно выплевывает слово, глаза сужаются в щели. Внезапно он отшатывается от кресла, широко разводит руки, обводя ими комнату, а затем начинает нервно шагать по спальне, как тигр в вольере. — Я и есть Бог, L! Я не страдаю комплексом — я претворил все это в жизнь! Только посмотри на мир, который я создал! — он забывается, и голос звенит убежденностью, обращенной к единственному, кто мог бы понять, но упрямо отказывается. — Он рухнет без Киры! Даже ты понимаешь это! L слегка приподнимает голову, наблюдая за его метаниями с тем же бесстрастным, невыносимым спокойствием. — Тяжело объективно оценивать подобные заявления, — произносит он наконец, взвешивая слова, — учитывая, что ты — мой единственный источник информации об этом твоем… «идеальном» мире. А твоя объективность, Лайт, всегда была весьма… сомнительной. Лайт в ярости хватает свежую газету со стола, сминая страницы. Его палец вонзается в заголовок: «Военный переворот в Нигере был остановлен силами Киры». — Видишь?! — его голос срывается на крик. — Преступность сократилась почти на восемьдесят процентов! Ни одного вооруженного конфликта за последние три года! — он швыряет газету на кровать. Бумага соскальзывает на пол. — И ценой чего? Жизней отбросов? Признай уже — я был прав! Я, а не ты! Я создал этот порядок! L лишь переводит усталый взгляд с упавшей газеты на лицо Лайта. Выражение его собственного лица все так же непроницаемо. — Интересно, чего ты ждешь от этого спора, Лайт? — после долгой паузы спрашивает он. — Ты уже давно получил все, что хотел. Отсюда я не могу угрожать твоему новому миру. Почему тебе до сих пор так важно доказать свою правоту… именно мне? Лайт замирает, медленно опуская вниз руки. Ему кажется, что его окатили холодной водой. Воздух вырывается из легких тяжелым, надломленным стоном. L прав. Кира уже победил. Ему больше не нужно ничего доказывать. Он падает на край кровати, уткнув лицо в ладони. Знакомое чувство опустошения накрывает с головой. Черт, почему он всегда прав? — Как же я тебя ненавижу, — шепчет Лайт в пальцы, чувствуя как ярость покидает его с дыханием. — На девяносто процентов уверен, что это не совсем правда, — отзывается L. Босые ступни с тихим шлепком опускаются на пол, и веко непроизвольно дергается от этого звука. — Иначе меня бы здесь не было. Лайт лишь раздраженно рыкнул в ответ, не поднимая головы. В тишине раздается хриплый смешок Рюка, парящего под самым потолком. — Ты всегда можешь записать его в Тетрадь, хе-хе, — сипит Бог смерти. — Имя-то ты знаешь. Рэм ведь тебе с этим помогла. Лайт резко откидывается назад, проваливаясь в мягкую бездну матраса. Горький, истеричный смех вырывается из горла, сотрясая тело. Рэм. Чертова тупая сука. Одно задание! Одно проклятое задание было у нее. Но… Мысль ядом расходится по венам, но он резко обрывает себя, надавливая пальцами на веки до появления желтых пятен. Нельзя. Нельзя об этом думать. Нужно сосредоточиться на плане. На наследниках. На Ниа… — Рюк опять сказал что-то смешное? В ответ Лайт только мотает головой по простыни. Где-то совсем близко, рядом с его головой, раздается отчетливый, громкий скрип пружины матраса. Как будто кто-то сел или встал. Он медленно приподнимает веки и видит в полуметре от себя сгорбленную спину L. Тот сидит на краю кровати, склонившись вперед. Худые плечи выпирают под тонкой тканью свитера. Кажется, будто он прислушивается к чему-то в тишине. Лайт задерживает дыхание. Пружины под L снова тихо стонут. Что ж… это не самое странное в этой ситуации. Определенно не самое странное.***
— По мне так Миками — не лучший вариант, — голос L раздается с кухни, привычно, будто так и должно быть. Словно они делают так каждый день: собираются здесь после работы и вместе обсуждают дальнейшие планы Киры, пытаясь выбрать оптимальное решение. Лайт, замерший у окна и уставившийся в серую мглу за стеклом, даже не моргает. Его нервы натянуты как струны уже неделями — наследники, СПК, постоянная необходимость играть роль… Монотонный голос, ведущий свой вечный анализ, на удивление хорошо вписывается в тревожный гул мыслей, становясь его частью — почти успокаивающей. Он медленно оборачивается. L сидит за кухонным столом, помешивая сахар ложкой в белой фарфоровой чашке. Темная жидкость закручивается воронкой. Скрежет металла о стенки режет по нервам, но Лайт лишь сжимает челюсти. Очередной раздражитель. Очередной гвоздь в крышку его терпения. — Теперь ты будешь давать мне советы, как лучше быть Кирой? Он дергает галстук, ослабляя удавку на шее. Пальцы предательски дрожат — знакомый, ненавистный тремор, преследующий его последнее время. L не поднимает головы, продолжая созерцать круги ряби в кофе. — Просто рассуждаю вслух, — говорит он. — Полагаю, продолжительное одиночество даже меня заставляет искать удовлетворение потребности в общении, пусть и таким способом. Ложка громко стукается о блюдце. Лайт вздрагивает, но тут же подавляет реакцию. Просто звук. Громкий, раздражающий звук. — Ну и почему же? — он огибает кухонный стол, валится на диван и откидывается на спинку, прикрывая глаза. Голова гудит. Каждая мышца в теле ноет от усталости. — Миками организован, предан, полностью разделяет взгляды Киры и не боится действовать. Он станет идеальным инструментом, — на секунду он почти расслабляется, втягиваясь в привычный ритм совместных обсуждений, как в старые времена. Спор отвлекает от давящей реальности. — Публичная персона, — коротко отвечает L. Он громко, нарочито шумно отхлебывает кофе, заставляя Лайта поморщиться, а затем поясняет: — Он слишком заметен и прямолинеен до тупости. Фанатичен и, я бы даже сказал, одержим тобой. Лайт слышит шлепанье босых ступней где-то рядом и до него доносится легкий аромат свежего кофе. Он открывает глаза. L стоит у дивана с чашкой в руках. — Хотя ты, пожалуй, выбирал именно по последнему критерию? — он взбирается на подушки с другого края. Лайт приподнимает уголок губ в лукавой усмешке. — В любом случае, его поведение изменится, как только он получит указания от своего… — L опускает в напиток два кубика сахара. Плюх. Плюх. Они с булькающим звуком тонут в черноте. — …бога. Я бы мгновенно обратил на это внимание. Если я не ошибся в Ниа, он это тоже заметит. Ложка снова цокает о край чашки. Звук, кажется оглушительным, как стук арматуры по батарее. Слишком громкий. Слишком навязчивый. — Тогда зачем ты мне об это рассказываешь? — Лайт проводит ладонью по лбу, стирая ладонью выступившие капли пота. — И ты не подумал о том, что я хочу, чтобы Миками заметили? — Это было бы весьма рискованно, — пожимает плечами L, продолжая с громким скрежетом выводить круги на дне чашки. — Именно поэтому мой план сработает, — шум в ушах нарастает, сливаясь с этими проклятыми звуками — цоканьем, глотками, бульканьем. Они бьют по вискам. Лайт потирает переносицу. — Пожалуй, я спать. Он взмахивает рукой, пытаясь отмахнуться и от L, и от собственной нарастающей тревоги, не имеющей пока названия, с усилием отрывается от дивана, собираясь уйти в спальню Мисы, подальше от этого шума. И вдруг застывает. Весь воздух вырывается из легких одним коротким, беззвучным выдохом. По телу прокатывается ледяная волна, смывающая всю усталость и малейшие намеки на расслабленность. Взгляд упирается в дверь. Ту, которую утром он должен был запереть на оба замка. Она распахнута настежь. Разве он мог… мог забыть запереть ее?.. — Какого… — голос падает до шепота, полного невероятного ужаса. — Какого черта… — Лайт поворачивается к L так медленно, будто каждый сустав в теле мгновенно проржавел. — Ты… здесь… кофе… пьешь?.. Он смотрит на чашку в руках L. На темную жидкость, плещущуюся на дне. На бледные, костлявые пальцы, сжимающие фарфоровую ручку. Лайт никогда не выпускал его. Он не мог выйти. Это невозможно. — М? — L обращает к нему полный непонимания взгляд, поднимает чашку и делает последний глоток, осушая ее до дна. От влажного звука глотания у Лайта дергается нижнее веко. — А, это. Миса уехала на кастинг, и я решил, что никому не помешаю, если выйду, разомнусь… да и, честно признаться, я соскучился по кофе, — он ставит пустую чашку на стол с легким стуком фарфора о дерево. — Она же вряд ли будет сердиться, если узнает, что я покопался в ее сервизе? Как будто ей не плевать. — Я же сказал! — рычит Лайт сквозь стиснутые зубы, теряя контроль от бессильной ярости. Он резко тычет пальцем в сторону спальни, рука дрожит от гнева. — Чтобы ты оставался там! В этой комнате! Не выходил! — А слово Киры… — уголки губ L поднимаются вверх, в знакомой полуулыбке. Тень от длинной челки падает на его глаза, — …всегда закон, да, Лайт? Лайт проглатывает воздух. Ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. — Убирайся обратно! — кричит он. — И не смей! Слышишь?! Не смей выходить! Никогда! L вздыхает, устало опуская веки. Он медленно поднимается с дивана, прячет руки в карманы потрепанных джинсов и бредет к спальне легкой шаркающей поступью. — Это глупо, Лайт, — бросает он через плечо уже у двери. — Ты сам прекрасно знаешь. Ты не можешь запереть меня там навечно. — Закрой пасть! — взгляд Лайта падает на пустую чашку на столике. Не думая, на чистом адреналине ярости и иррационального страха, он хватает ее. Холодный фарфор обжигает подушечки пальцев. — Сгинь! Чтоб глаза мои тебя не видели! Нахрен! Он швыряет чашку в дверь ровно в тот миг, как она закрывается за L с мягким щелчком. Фарфор звонко разбивается о дерево, рассыпаясь по полу острыми блестящими осколками. — Черт! — он с размаху пинает ногой диван, и тут же кривится: тупая боль пронзает ногу от ступни до колена. — Проклятье! Черт возьми! Лайт застывает, тяжело дыша, и переводит взгляд с осколков на дверь. Он резкими шагами входит в кладовку, вытаскивает совок и метлу. Со злостью, с каким-то болезненным остервенением, он сгребает осколки, стуча совком о пол, высыпает их в мусорное ведро, крепко завязывает мешок и бросает его у двери, в самый темный угол, как вор, избавляющийся от улики. Он достает из кармана связку ключей. Пальцы трясутся так, что он едва попадает в замочную скважину. Первый замок щелкнул, второй. Он дергает ручку двери на себя — крепко, намертво. Заперто. Завтра он поставит третий замок. Обязательно.***
Лайт сбрасывает с себя черный костюм, приставший к коже, как тяжелая омертвевшая чешуя. Ткань, пропитанная запахом сырой могильной земли, падает комом на пол. Он автоматически поднимает ее, отряхивает от пыли и вешает в шкаф. В последнее время он похудел так сильно, что некогда тесный костюм теперь висит на нем мешком, подчеркивая заострившиеся углы плеч и ключиц. Лишь брюки по какому-то злому умыслу остаются на сантиметр короче. Он на ощупь хватает с полки пижаму — он не помнит, чтобы складывал ее так аккуратно, — и натягивает на изможденное тело, не глядя в зеркало. Не глядя вообще ни на что. Тело ноет глухой, всепроникающей болью. Усталость забилась в мышцы свинцовой тяжестью. Он бредет к кровати, мимо душа, мимо груды бумаг на журнальном столике, мимо мигающего экрана телефона с пропущенными от Такады. Просто валится лицом в подушку, втягивая запах чистого белья, пытаясь заглушить им все остальное — запах смерти, благовоний, неудачи. — Соболезную насчет твоего отца, — говорит L тихо, так, что его слова сливаются со скрипом пружин с другой стороны кровати. — Это, должно быть, тяжело. — Мне плевать, — выдыхает Лайт в ткань подушки. Под сомкнутыми веками возникает застывшее в вечной маске умиротворения лицо отца. Без очков. Без привычной суровой складки на переносице. И странно — под ребрами, где должна была быть боль, зияет лишь ледяная пустота. Ничто не откликается, чтобы возразить его словам. Ничто не екает. — Даже не знаю, хорошо это или плохо, — размышляет вслух L. Его голос приглушен, как будто он тоже лежит лицом вниз. Это эффективно, думает Лайт. Кира не должен чувствовать. Иначе… иначе все развалится. Включая его самого. Матрас под ним ощутимо прогибается глубже. Знакомая тяжесть смещается ближе. Лайт не открывает глаз, но чувствует сократившееся расстояние. Оно давит. — Ты снова остаешься на ночь в нашей комнате, — замечает L. — Должно быть, Мису это расстраивает. Она ведь ждет. — Это моя комната, — глухо бурчит Лайт в подушку, стараясь игнорировать внезапное напряжение мышц. — Раз уж ты так настаиваешь на моем постоянном присутствии здесь и запрещаешь покидать эти стены, — голос L звучит ровно, но в нем чувствуется едва уловимая, почти насмешливая обида, — я бы предпочел называть ее хотя бы нашей. Лайт не отвечает. Пусть называет как хочет. Какая разница. Он просто тихо сглатывает, ощущая ком в горле, который никуда не исчезает. Ничего уже не изменить. — В последнее время ты неважно выглядишь, — продолжает L. — Бледный. Исхудавший. Круги под глазами… — он произносит это мягко, проникающе, вставляя глубокие паузы между словами. — Становишься похожим на меня. Если бы я не знал тебя так хорошо, я бы предположил, что тебя гложет совесть. Плечи Лайта дергаются. Он беззвучно трясется от смеха, уткнувшись лицом в подушку. Его гложет, что вставать уже через три часа. Что утеряна еще одна Тетрадь. Что Мелло — Михаэль-чертов-Кель, — так и не сдох и все еще способен доставить ему неприятностей. Но совесть? Она для раскаявшихся. — Не смеши, — он с усилием поворачивает голову, прищурив воспаленные от недосыпа глаза, пытаясь разглядеть в полумраке черты лица L. В темноте оно выглядит необычайно четким, почти фарфоровым. — У меня просто дохрена проблем. По большей части из-за тебя и твоего гребаного наследства, если ты вдруг забыл. — Не похоже, что ты с ними справляешься, — протягивает L. Лайт улавливает легкое движение его руки в темноте — палец проводит по тонким губам. — Твоя операция провалилась. Половина твоей команды уже не доверяет тебе, а вторая — смотрит на тебя с жалостью. Ты окружен со всех сторон, и… как давно ты перестал писать в Тетради? Почти год назад. Но это не важно. Это всего лишь механическая работа. С этим справится любой, чьи пальцы не дрожат так сильно, что буквы съезжают за поля. Для этого есть Миса. Такада. Миками. Он справляется. — К чему ты клонишь? — шипит Лайт, поднимая брови. — Что мне следует сдаться? Явиться с повинной и… что? Попросить прощения? Он коротко смеется, но почему-то эти слова не звучат так абсурдно, как он себе представлял. Видимо, он слишком устал. — Я просто советую тебе отдохнуть. Думаю, команда поймет, если тебе понадобится выходной. Может быть, это даже сделает тебя в их глазах более… — он на миг замолкает, будто бы подыскивая подходящее слово, — человечным? Кира берет передышку из-за смерти отца. Это настолько же приторно, насколько цинично, и Лайт не знает, от чего его тошнит больше. — Говоришь так, будто тебя это беспокоит, — фыркает он, резко переворачиваясь на бок, спиной к L. Он натягивает одеяло до подбородка, пытаясь создать барьер. — Если бы тебя хоть каплю заботил мой отдых, ты бы заткнулся наконец и дал мне поспать. Ненадолго повисает тишина, в которой слышны лишь звуки дыхания. Затем L говорит снова: — Ты приходишь в эту комнату почти каждую ночь не для того, чтобы поспать, Лайт. Ты приходишь сюда, потому что знаешь, что не сможешь уснуть. Лайт вздрагивает и судорожно натягивает одеяло еще выше, до самых ушей, кутаясь в тщетной попытке согреться, спрятаться от этого невыносимого, проницательного присутствия в его же собственной постели. Ему кажется, что по венам гуляет холодный ветер, закравшийся под кожу еще на кладбище. — Я прихожу сюда, потому что от Мисы еще больше проблем, — бормочет он, ворочаясь на подушке. — С ней расслабиться вообще невозможно. Внезапно он чувствует себя нелепо. Как будто он — Кира, Бог, чья воля захватила целый мир, — должен оправдываться перед L, которому разрешено существовать только в пределах этой комнаты. Тот тихо хмыкает где-то за спиной. — Она просто радуется, когда ты уделяешь ей внимание, — L двигается ближе, и это бесит. Этот шорох грубой, хлопковой ткани о простыни — отчетливый, как шелест бумаги в тишине. И это дыхание… Ровное, неглубокое. Оно будто заполняет все безопасное пространство между ними, этот до смешного узкий просвет на кровати. — Разве это так плохо? И я уверен, что она была бы счастлива помочь тебе расслабиться. — Не начинай, — глухо пресекает его Лайт. — Она… мне неинтересна. А теперь заткнись и свали на свою половину. — Но ты продолжаешь держать ее рядом даже после того, как она перестала быть для тебя полезной, — задумчиво говорит L, так, словно последние слова прошли сквозь него. — Почему? Потому что она — удобное прикрытие, за которым можно спрятать холодную воронку в груди. Потому что рядом с ней он выглядит не так дерьмово, как на самом деле. Потому что пока в квартире есть еще один человек, у Лайта есть причина запирать все эти замки на двери. — У меня нет времени на скандалы и выяснения отношений. Я не возражаю, если она останется здесь, — наконец, выдыхает он, сдвигаясь на самый край кровати. Одеяло натягивается, как будто его придавило с другого конца бетонной плитой. — Не думаю, что дело в этом, — мягко возражает L. — Тебе просто нужен кто-то, перед кем ты сможешь носить свою маску. Лайт стискивает пальцами простыню, сминая ткань в кулаке. — Ты окружаешь себя теми, кто смотрит на тебя с обожанием, — продолжает L. — Миками, Такада… Ты подпитываешься их верой, чтобы убедить себя в собственной правоте. Ты смотришь новости каждый день, чтобы удостовериться, что люди по-прежнему нуждаются в тебе. Заткнись. Заткнись. Просто замолкни. — Но они верят в иллюзию, Лайт. В красивую ложь, которую ты для них создал. В бога, который несет им счастье. Эта вера настолько же фальшивая, как твои обещания. Она не даст тебе того, в чем ты нуждаешься. — Хватит, — резко обрывает его Лайт. Он устал. От L, от этого разговора, от запаха ладана, въевшегося в волосы. Но L не замолкает. Он продолжает наступать, как хищник, учуявший самую суть его слабости. Лайт чувствует легкое движение матраса под животом и замирает, парализованный чем-то бесконечно более опасным, чем просто усталость. Он не может пошевелиться, застревая где-то между желанием сбежать и страхом разрушить это хрупкое равновесие. Словно он уже пойман в силки. — Под своими масками ты такой же, как и все они, Лайт, — голос L опускается до низкого, вкрадчивого шепота, обволакивающего сознание, как разогретая на солнце смола. Тепло его дыхания касается волос на затылке, и от плеч, вниз по спине пробегает дрожь. — И ты хочешь того же, что и все. — Все, чего я хочу прямо сейчас, — это вырвать сердца из груди твоих наследников и бросить тебе под ноги, — хрипло отвечает он и прикрывает глаза, желая вырваться из внезапного сладкого наваждения, представив себе эту картину. Но вместо этого видит L — сгорбившегося на диване, с чашкой в руках. Как кончики его пальцев скользят по фарфоровым стенкам, как его тонкие губы, блестящие от влаги, смыкаются на ободке… Он резко выдыхает и открывает глаза. Не думай. Не думай об этом. Это ловушка. — Тогда почему ты еще здесь, Лайт? В нашей комнате, — шепот L звучит уже прямо у самого уха, его губы почти касаются мочки. Горячее дыхание обжигает кожу шеи. — Ты приходишь не для того, чтобы насладиться победой. Тебе одиноко. Как и мне. Лайт вдыхает — и явственно различает в воздухе знакомый горьковатый аромат кофе, смешанный с чем-то сладким, неуловимо родным. Он снова представляет — уже невольно, — как приникает губами к источнику этого тепла, как втягивает в себя каждый его выдох, как вкус кофе смешивается с его собственным. Жар, клубящийся где-то под ложечкой, внезапно разливается волной вниз, к животу, сжимаясь в тугой, тревожный ком. — Я… — начинает он, но язык вдруг становится непослушным, а мысли путаются и рвутся. Он судорожно сглатывает, пытаясь избавиться от сухости во рту. Он хочет приказать ему уйти. Выгнать его из своей постели, вычеркнуть из сознания. Но слова теряются в оглушительном стуке собственного сердца, а шепот L, кажется, звучит уже не снаружи, а прямо внутри его черепа, затмевая сознание. — Тебе невыносимо быть там, в своем идеальном мире, где нет никого, кто смог бы тебя понять. Но ты можешь остановиться. Остаться здесь, в нашей комнате. Со мной. Лайт завороженно следит, как пальцы L — пальцы, которые в его мыслях все еще теплые от стенок чашки, — тянутся к краю одеяла. Слова гремят у него в голове, сливаясь с нарастающим рокотом внутри. Бросить все. Забыть о долге, о боге, о справедливости. Просто запереться на все замки и позволить внешнему миру найти его, когда тот сочтет нужным. Он может? Он мог бы… Рука L замирает в сантиметре от него, ожидает согласия, и, кажется, проходит целая вечность. Лайт уже не представляет — он практически чувствует кожей обещанное прикосновение. Как эти пальцы срывают с него одеяло, а вместе с ним и невыносимую тяжесть в теле. Как они скользят вниз по его шее, к ключицам, медленно, исследуя, растворяя напряжение в каждом сантиметре мышц. Как забираются под тонкую ткань футболки, движутся вверх по животу, пересчитывая каждое ребро… Как вдруг крепко прижимают его к худому, костлявому телу за спиной. Как впиваются в бока, в талию, скользят ниже, к бедрам… Жар становится невыносимым, пульсирующим, сметая все барьеры, все рациональные доводы. Он почти сдается, почти позволяет себе повернуться… Но чашка была холодной. Ледяной ожог реальности пронзает насквозь. Лайт резко распахивает веки. Он срывается с кровати, едва не спотыкаясь об одеяло. — Заткнись! — его крик срывается в надломленный хрип, и горло сжимает болезненный спазм, словно он глотает стекло. — Ты… — он указывает дрожащим пальцем в безмолвный, темный силуэт на кровати. — Ты мертв! Гулкое эхо повисает в воздухе. Грудь сжимают невидимые тиски, выжимая из нее последний кислород, оставляя взамен только морозную пустоту. — Ты мертв… — он шепчет одними губами, беззвучно, и от этого пустота внутри только ширится. Он задыхается, медленно пятится к стене, пока не упирается лопатками в шероховатые узоры на обоях. Мелкая, холодная дрожь бьет его, как в лихорадке, превращаясь в неконтролируемую вибрацию. — Ты мертв… L мертв. Слова звенят в голове, обретая вес неотвратимого факта. Рэм убила его пять лет назад. Пять долгих, безумных лет. Но даже она не смогла стереть его с лица земли. Лайт проводит трясущейся ладонью по лицу, пытаясь стереть с кожи липкий пот и призрак теплого дыхания. L не держал чашку. Она просто стояла на столе. И это — не их комната. Всего лишь пустая спальня с замками на двери. Тюрьма, предназначенная для него одного. Лайт прикрывает глаза рукой и слышит свой же сдавленный смех, больше напоминающий предсмертный хрип. Плечи вздрагивают в такт этой тихой истерике. Почти поверил. Боже, он почти позволил себе поверить. — Тебя это беспокоит? Лайт смеется громче, роняя голову вниз. Его не беспокоит смерть L. Это был план. Идеально разыгранная партия. Он победил. Рука бессильно падает вниз. Он всматривается в силуэт на кровати. L сидит там, на самом краю, устало склонив голову, а уголки его губ приподняты в той самой, невыносимо грустной улыбке, которую Лайт видел лишь однажды — на лестнице, перед самым концом. Его беспокоит, что L по-прежнему здесь. Как тень, от которой он не может скрыться даже в кромешной тьме своего безумия. Лайт разворачивается на негнущихся ногах, быстрыми шагами пересекает их комнату — пустую, вымершую, наполненную лишь скрипом половиц под его подошвами, — и вырывается в коридор, не оглядываясь. Тяжело дыша, он щелкает тремя замками на двери. Затем он с силой подпирает ручку спинкой стула, выстраивая еще один никчемный барьер против того, что уже пустило корни внутри. Свет в другой комнате все еще горит. Лайт бросает короткий взгляд на открытую дверь. Миса сжалась в клубок на краю кровати, уставившись в телефон. Вся в черном после похорон — маленькая, потерянная кукла на фоне огромной пустоты. Она поднимает свои огромные яркие глаза, но ничего не говорит. Только смотрит на него с бесконечной, унизительной жалостью. Лайт резко отворачивается, плетется на кухню и обрушивается на подушки дивана. Холод кожаной обивки тут же проникает сквозь кожу, и он обнимает себя дрожащими руками, тщетно пытаясь согреться. Ему просто нужно поспать. Хотя бы час. Забыться хотя бы на один жалкий час.***
— Я подумал о нашем вчерашнем разговоре, и пришел к выводу, что твоя логика, как обычно, работает очень избирательно, — раздается спокойный голос L. Лайт отдирает взгляд от окна, медленно возвращаясь из глубин собственных мыслей. С похорон отца прошел почти месяц, и он дал себе клятву больше не заходить в эту спальню. Но каждый вечер ноги, будто на каком-то сломанном автопилоте, несут его сюда снова и снова. L сидит в кресле напротив, подобрав под себя длинные ноги, и в этой позе столько привычной непринужденности, что на мгновение кажется, будто ничего и не менялось за прошедшие пять лет. Лайт замечает на журнальном столике перед ним блюдце с… тортом? Конечно. Миса уехала с Моги в отель, и все, что осталось в холодильнике — эта тошнотворно-клубничная масса бисквита и сливок. Кажется, он собирался съесть это утром, но забыл. — Избирательно? — Лайт кривит губы в напряженной усмешке и с демонстративной небрежностью закидывает ногу на ногу, пытаясь вернуть себе ощущение контроля хоть на секунду. — В твоих словах изначально логики не было. — Ты безоговорочно веришь в мир Богов смерти, хотя слышал о нем только от Рюка, — начинает L, медленно поднимая десертную ложку к потолку. Солнечный луч скользит по металлу, ослепительно бликуя в глазах. Лайт щурится, раздраженно моргая. Он не может рассмотреть, есть ли на ложке крем. — И при этом ты яростно отрицаешь саму возможность существования загробного мира. Хотя я стою перед тобой. — Потому что ты — плод моего воображения, — резко бросает Лайт, отворачиваясь от слепящего пятна. Но в этом все равно нет смысла. Плод воображения должен был исчезнуть по первому желанию. В любом случае, это не имеет значения. — Зачем тебе воображать меня, Лайт? — L опускает ложку. Его черные, невероятно глубокие глаза ловят и удерживают взгляд Лайта. В них горит живая озорная искра. — Потому что… — Лайт стискивает челюсти. Он зажмуривается и с силой надавливает пальцами на переносицу, пытаясь вдавить обратно нарастающую мигрень. Это безумие. Чистой воды безумие. Сейчас ему нужно думать о Ниа. О завтрашней встрече. О том дне, когда он наконец устранит все препятствия, выспится, а затем сотворит новый мир. Но L сидит напротив и смотрит на него с этим вечным сарказмом, требуя ответа. — Моей психике это… выгодно, — он раздраженно выдыхает воздух, пытаясь выстроить хоть одно рациональное объяснение. — Рюк сказал, что я не попаду ни в рай, ни в ад. А пока ты здесь, со своими тупыми вопросами, ты пытаешься меня убедить, что… — Ты сам пытаешься себя убедить, — перебивает L. — Ну, это если следовать твоей теории, — поясняет он, когда Лайт поднимает на него взгляд, полный невысказанной ненависти, а затем кивает: — Продолжай. — Я пытаюсь убедить себя, — слова вырываются сквозь стиснутые зубы с шипящим звуком, — что после смерти для меня есть… какая-то форма существования. — Хочешь сказать, — в голосе L сквозит наигранное сочувствие, и это невыносимо, — ты так боишься небытия, что вот уже пять лет утешаешь себя галлюцинацией о своем мертвом враге? Лайт со всей силы бьет ногой по журнальному столику. Дерево жалобно стонет, чай из кружки выплескивается на лежащий рядом телефон. — А твоя версия лучше?! — кричит он, подаваясь вперед, и делает резкий, размашистый жест руками, изображая кавычки в воздухе. — Ты «вернулся» из своего «загробного мира» — ради чего? Мозолить мне глаза? Медленно сводить меня с ума? Это и есть твой великий план? — Ну, — L задумчиво прикусывает край ложки. — Я бы не сказал, что это было моим желанием… Но что-то в этом роде, да, — он пожимает худыми плечами и внезапно поднимает правую руку. Ткань рукава сползает вниз, обнажая запястье. На бледной коже горит след от наручников — такой же отчетливо-красный, как в день его смерти. — Полагаю, мы связаны. Лайт вдруг вспоминает, как браслет наручников натирал кожу по ночам. Как он вгрызался в запястье каждый раз, когда L подскакивал с рабочего кресла и молча шагал к холодильнику. Как давил каждый раз, когда они по очереди принимали душ. Взгляд скользит к собственному запястью, к массивному стальному ремешку часов, скрывающему кожу. Он переодел их на другую руку в тот же вечер, когда цепи с грохотом рухнули на пол. — Мой… — голос хрипит, и он с силой прочищает горло. — Мой след давно зажил. L не опускает руку. Его темные глаза неотрывно смотрят на Лайта. — Как давно ты заглядывал под ремешок, Лайт? — спрашивает он тихо. Лайт замирает. Воздух стынет в легких. Он не смотрел. Ни разу. Он никогда не снимал часы — ни в душе, ни во сне. Но если L в его голове, он знает об этом. Это просто ловушка. Еще одна уловка его подсознания. Или… — Тогда что ты такое, L?! — с надрывом кричит Лайт. Он вскакивает с кровати и начинает мерить комнату шагами. — Призрак? Дух? Сгусток энергии?! Может, неупокоенная душа?! Он мертв. Это единственное, что имеет значение. — Эти термины в сущности означают одно и то же, так что да, — пожимает плечами L. Он непринужденно сидит в кресле, положив ладони на прижатые к груди колени, и это спокойствие, эта абсолютная уверенность сводит с ума. — Тогда докажи! — Лайт бьет кулаком по стене. — Или за пять долбанных лет в твоей гениальной голове не созрело ни одной идеи, как это сделать?! Дай мне что-то осязаемое! Хоть каплю доказательств! Как Рюк дал ему Тетрадь. Как рассказал ему о слежке. Как нашел все камеры в родительском доме. — Ну… — L наклоняется вперед, и его движение плавное, слишком реальное. Лайт может видеть, как мнется его ткань, как волосы слегка спадают на глаза, как пальцы его ног чуть поджимаются. Может ли человеческий разум воссоздавать образы в таких деталях? Кончиками длинных пальцев L подцепляет со столика газету, свернутую вчетверо. — Я могу прочитать тебе статью. Вот эту, которую ты никогда не открывал. Даже не разворачивал, — Он помахивает газетой, и Лайт видит знакомый заголовок первой полосы, что он мельком видел утром. Но внутренние страницы? Там может быть что угодно. Или его подсознание стерло эту статью из памяти намеренно. Или L произнесет какую-то чушь, которую он должен принять за чистую монету и забыть проверить. Или… — Нет! — Лайт в наклоне хватается за край стола, костяшки пальцев белеют. Голос дрожит от ярости и отчаянной унизительной надежды. — Скажи что-нибудь, что знаешь только ты! Что-то реальное! Что я могу проверить! Давай! Имя Ниа! Его настоящее имя! Что-нибудь о своем детстве! Хоть один гребаный факт, которого я не знаю! L задумчиво откладывает газету, и устремляет взгляд куда-то в пустоту. Он покусывает большой палец — задумчивый жест, который Лайт помнит слишком хорошо. Проходит минута томительного молчания, растягивающаяся в вечность. Лайт задерживает дыхание, и в тишине он слышит лишь бешеный стук собственного сердца, готового вырваться из груди. — Клубничные эклеры… — наконец протягивает L, и его голос звучит отстраненно, как будто он разгадывает сложнейшую загадку мироздания, — …кажутся слаще. Хотя, объективно, содержание сахара в них на пятнадцать процентов ниже, чем в шоколадных. Интересно, правда? На секунду Лайт чувствует себя оглушенным. Кажется, будто под ребрами провернули нож. Дрожащие от бешенства пальцы хватаются за газету, сжимая бумагу до громкого хруста. — Из-за какао, блять! — он рвет листы напополам, швыряет клочья на пол. — Оно горчит! Призраки! — еще надрыв, бумага осыпается снегом. — Не умеют держать предметы! — он сминает последний обрывок в кулаке и смахивает со стола десертную тарелку. Фарфор звенит, разбиваясь о пол. — Они не пьют из гребанных чашек! И не жрут торты! Ты понял?! Не жрут! Они не дышат. У них нет тела, от которого прогибается матрас. От них не пахнет кофе, теплом и чем-то сладким. — Должно быть, я научился этому потому, что ты начал со мной разговаривать. До этого было довольно уныло. Ты почти четыре года не обращал на меня внимания, и я уже думал, что ты на самом деле меня не видишь. Но теперь… — его лицо озаряется странной, почти счастливой улыбкой, от которой у Лайта перехватывает дыхание. — Мне кажется, я набираюсь сил. Становлюсь более… живым. Иронично, да? Лайт стискивает в кулаке бумажные обрывки, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Четыре года. Четыре года железной дисциплины, рухнувшие из-за единственного импульса. Из-за одного «доброго утра», вырвавшегося в полудреме. Он вспоминает день, когда впервые увидел этого L — на похоронах настоящего. Он не дал Кире ни секунды, чтобы насладиться пьянящим триумфом. Ни мгновенья, чтобы вкусить сладость победы. И как бы Лайт не вгрызался во внутреннюю стороны щеки, как бы не давил острым каблуком ботинка на собственный носок, как бы не пытался скрыться в броне своего черного костюма, L не исчезал. Ни разу за все эти четыре года. Разве может быть самовнушение настолько сильным? Лайт опускает голову, взгляд падает на его собственную кружку. Черный чай остыл, на поверхности плавает выцветшая долька лимона. — Та чашка, из которой ты пил кофе… — выдыхает он, и его голос становится тихим, едва слышным. — Когда я коснулся ее… она была холодной. — К тому моменту кофе успел остыть, — парирует L так быстро, словно этот ответ был всегда наготове. — Сахар… — Лайт поднимает глаза, цепляясь взглядом за бледное лицо. — Сахар в холодном кофе не растворился бы. Он остался бы осадком. — Я его тщательно перемешал. Ложкой, — L делает легкое движение рукой, изображая помешивание. — Помнишь? Мы тогда разговаривали. Лайт опускает голову. Глаза щиплет так, будто в них насыпали песка. — Чашка была холодной, потому что Миса забыла убрать ее в посудомойку. Она простояла всю ночь на столе, — каждое слово дается ему с усилием, словно ком, вставший в горле, не дает пройти даже звуку. — Ты — часть моего подсознания. Только и всего, — Лайт разводит руками, и что-то внутри рвется, наполняясь безжизненной пустотой. — Тебя не существует, L. Больше нет. — Тогда… — L не моргает, его губы трогает едва заметная тень улыбки. — …почему ты так отчаянно пытаешься доказать это мне? Он медленно поднимается с кресла, и мягкое сиденье чуть слышно скрипит. Босые ноги неторопливо шаркают по полу, и звук кажется настолько осязаемым и объемным, что Лайт инстинктивно пятится, пока не упирается спиной в дверной косяк. — Если меня не существует, — голос L тихий, но каждое слово отчетливо проникает в сознание. — То ты сейчас пытаешься убедить в обратном самого себя, — он делает еще один небольшой, почти незаметный шаг вперед. Дистанция между ними сокращается до полуметра. Лайт вдыхает — и явственно чувствует сладковатый запах клубничных леденцов, от которого щиплет в носу. — Зачем тебе это, Лайт? Рука L медленно поднимается. Длинные, бледные пальцы раскрываются ладонью вверх в немом приглашении. Сердце Лайта бешено колотится где-то в основании горла, и дышать становится трудно. — Чего ты на самом деле боишься? — L протягивает руку чуть ближе. Его глаза до краев наполнены изматывающей тоской, от которой предательски, щемит под ребрами. — Того, что ты нуждаешься во мне? Или того, что меня здесь нет? Лайт смотрит на эту руку, на эту бледную, знакомую до каждой черточки ладонь, и все его тело, вопреки воле и голосу разума, тянется вперед — прикоснуться, наконец ощутить, получить доказательство, прекратить эту пытку неопределенностью… Но он останавливает себя, едва спина отрывается от стены. — Я здесь, Лайт, — тихо, почти успокаивающе произносит L, глядя ему в глаза. — Ты можешь проверить. И Лайт хочет. Боже, как он хочет. Он хочет прекратить эту пытку неопределенностью, эти метания между надеждой и отчаянием. Он хочет знать. Но его тело каменеет от страха. Он боится того, что он может почувствовать, ощутив под пальцами живое тепло кожи. Но еще страшнее мысль, что его рука просто пройдет насквозь. Потому что тогда его сердце разорвется от окончательного, абсолютного одиночества. Его рука замирает в сантиметрах от ладони L. Доли секунды растягиваются в вечность выбора, который он не решается сделать. Прикоснуться — значит покончить со всем. Сойти с ума окончательно. Или признать правду, которая станет невыносимей безумия. Но только не сейчас. Он не может позволить себе сломаться сейчас. Не тогда, когда он так близок к финалу, к победе, ради которой он жертвовал всем. Завтра… Он покончит со всем завтра. Лайт сжимает пальцы в кулак и опускает руку. Он разворачивается, рывком открывает дверь и выходит, не позволяя себе оглянуться. Четыре замка щелкают один за другим. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.***
Лайт мучительно тащит ноги по лестнице, и каждая ступенька становится непосильной горой. Воздух густой и тяжелый, забивается в легкие как ртуть, и каждый следующий вдох кажется мельче. От левого плеча вниз по руке, через грудину, к животу неумолимо растекается холод, вытесняя последние остатки чувствительности. В глазах мелькают черные вспышки, синхронно с редкими, слабыми толчкам под ребрами. В ушах гудит оглушающая звенящая тишина, заглушающая все: шарканье своих шагов, далекие сирены, свист ветра снаружи. Остается только этот белый шум, медленно заполняющий собой целый мир. Но он не проиграл. Он не мог проиграть. Только не сейчас. Только не после всего, что он совершил. Мышцы предательски слабеют, суставы уже не слушаются. Нога подворачивается. Он падает на холодные ступени, цепляясь дрожащими руками за перила. Пыль смешивается с кровью на ладонях. Ничего. Он встанет. Он еще может встать. Он не умрет здесь. Не на этой грязной лестнице. Теплая кровь медленно сочится из раны, рубашка прилипает к животу. Лайт с трудом перекатывается на спину, и его взгляд застилает туман. Но даже сквозь него он видит L. Он вдруг хочет закричать, чтобы тот убирался обратно. Что ему не давали разрешения покидать комнату. Что он идиот, если думает, что это конец. Что сейчас Лайт передохнет, остановит кровь, и продолжит идти. Он вернется. Он всегда возвращается. Но холод уже поднимается к горлу, и все, что срывается с его губ — это рваный, свистящий выдох. Он пытается протянуть руку, заставить L помочь ему подняться, но онемевшие пальцы беспомощно скользят по ледяному бетону ступеней. Он думает, что они такие же холодные, как та чашка. Он думает, что кофе вполне мог остыть. Что L часто так делал — забывал про напиток на часы. На всех его кружках были темные кофейные кольца. Он не посмотрел, было ли кольцо на осколках. Но он бы отдал все, чтобы оно там оказалось. Он бы поверил, если бы L сказал, что оно там было. Но L просто смотрит на него — и в его взгляде нет ни торжества, ни упрека. Лишь невыносимая тоска и бесконечное сожаление, от которого хочется выть. Лайт думает, что он бы не смотрел на него так, будь он в его голове. Потому что Лайту не жаль. Ни капли. Он был тем, кто пытался. Он был тем, кто подобрался ближе всех к счастью. Он чувствует прикосновение к тыльной стороне левой руки — легкое, как слабое дуновение ветра. Он медленно, с невероятным усилием переводит взгляд вниз. Пальцы L застыли в сантиметре от его запястья, где разбитые пулей часы обнажили бледный, давно заживший, но не исчезнувший шрам от наручников. И ему кажется, что сейчас его разорвет на части — разорвет вместе с божественной сущностью, с непоколебимой уверенностью в каждом своем шаге. — Нам пора, Лайт. Давай вернемся в нашу комнату. Внезапно мир останавливается. Будто вселенная схлопнулась в микроскопическую точку где-то за ребрами и погасла. Перед глазами ярче мрака встает их последний разговор на крыше. И тихие, металлические щелчки замков на двери всего день назад. И его разрывает. Ему так жаль. Ему так чертовски, нестерпимо жаль, что он готов был бы содрать с себя кожу, лишь бы это прекратилось. Он бы вывернул грудную клетку наизнанку, только бы стало легче. Он сделал бы все… Веки наливаются свинцом и медленно опускаются вниз, но он из последних сил сопротивляется, цепляется за возможность видеть. Только не сейчас. Только не теперь, когда он наконец все увидел по-настоящему. Глаза L темнее Тетради. Шире целого мира, что он хотел перекроить. Глубже холода, поглотившего тело. И Лайт тонет, растворяясь в них без остатка.
