Напомни, почему мы расстались

Лужи едва успели подсохнуть за вечер. Машины гнали по пустынным улицам, резко тормозя на светофорах: так уж и быть, сегодня без аварий. Ветер задувал под черное пальто не по погоде. Слабый морозец покалывал кожу под джинсами.  Никто в здравом уме не шастает по улице в полночь четверга, но такси с севшего телефона не вызвать, потому Кроули брел до железнодорожной станции, смотря перед собой и глубоко затягиваясь сигаретой. Его слегка покачивало, как пьяного. Вместе с сигаретным дымом изо рта рвался пар.  Кроули ненавидел январь. У Азирафеля, кажется, не нашлось бы ни одного ненавистного месяца. Он дарил симпатию и благосклонность практически всему на свете, как добрая фея из мультика. Однако они с Кроули расстались.  Недопонимания скатывались в большой грязный комок, как пыль, рыжие волосы, хлебные крошки, крохотные обрезки укропа и щепотка пепла. Комок свалялся до такого размера, что стало невозможно его игнорировать; он резал глаза, и расставание виделось единственным выходом.  Первым решился Кроули, устав хвататься за жалкую тростинку, ускользавшую из рук, в надежде вынырнуть из бездны. Слова жгли язык и крошили зубы. Азирафель сморгнул слезы и отвернулся, переводя дух.  Захлопнув дверь в его квартиру, Кроули чуть не потерял равновесие и вцепился в старые перила. Ему хватило самообладания не закричать ни на лестничной клетке, ни на улице, прямо под окнами Азирафеля.  Ночь обняла Кроули теплым ветром и безоблачным небом. Он рухнул на ближайшую скамейку и закурил. Крик провалился куда-то в районе желудка, вызывая то ли изжогу, то ли открывая язву, которых у него в помине не было.  Электрички часа три как не ходили. Светало. После двух сигарет Кроули вызвал такси до знакомого лондонского бара, где вечеринка уже сворачивалось. Утомившийся бармен налил один стакан. Второй. Собирался было третий, но Кроули, благодарно кивнув, положил купюры на стол и поплелся к выходу.  На улице его кто-то окликнул. Он даже не понял, девушка или парень, и не удостоил ее – или его – вниманием. Потом подъехало такси. Кроули тошнило от чужих голосов и лиц. К счастью, водитель оказался молчуном.  В некоем городе была некая фабрика. На ней честно трудились полторы сотни рабочих, уборщики, повара в столовой, чертовски обаятельный бухгалтер, его жена секретарша, кадровики и прочие. Функционирование фабрики зависело от гигантской стальной бочки высотой с семиэтажный дом. Бочка была заполнена водой, и всю воду, что берут из нее, непременно возвращали.  Пока бочка не начала пустеть. Рабочие даже не сразу забили тревогу. Никто не знал, куда девалась вода. Работа стопорилась. Измотанные сверхурочным трудом рабочие часто болели, их подменяли другие, взваливая на себя еще более тяжкий груз.  Однажды счетчик показал, что уровень воды в бочке поднялся на два процента, потом еще на один, и рабочие заликовали – наконец-то этот кошмар кончился! Но бочка вновь продолжила пустеть.  Рабочие набивали сумки и рюкзаки бутылками с водой из дома в надежде хоть как-то помочь – все, что они выливали в бочку, испарялось в двойном объеме.  И завод загнулся. Десятки людей потеряли работу, их дети не получили долгожданную игрушку на Рождество, секретарша и бухгалтер развелись, цеха омертвели, и на заброшенный завод приползли сперва взбалмошные подростки, а затем метамфетаминщики. Владелец завода, увидев, во что превратилось его драгоценное детище, вскоре повесился.  Хотя, возможно, это перебор.  Безоблачной летней ночью Кроули казалось, что Азирафель осушил его бочку. Пусть даже ненамеренно.  Посыпался мелкий-мелкий снег, налипая на асфальт, как сахарная пудра на жирный пончик. Лениво обогнув толстые серые столбы, подпирающие полупрозрачный навес, Кроули рухнул на первую попавшуюся скамейку, холодную и, возможно, не особо чистую.  Он вжимался в столб спиной, раскрыв пальто и обнимая им Азирафеля. Сбивчивое горячее дыхание согревало. Они пропустили поезд, увлекшись друг другом.  Кроули возненавидел серый цвет и эти столбы.  Непостижимым образом у Кроули и Азирафеля нашелся общий знакомый. Две абсолютно разные компании встретились на вечеринке в честь его дня рождения. Азирафель сразу заинтересовал Кроули, но их почему-то не представили друг другу.  А потом весь дом загудел, стекаясь в просторную гостиную. Какой-то мерзкий тип пристал к подруге Азирафеля, и тот храбро встрял между ними. Толпа замерла в предвкушении.  Мерзкий тип замахнулся, и Кроули, не раздумывая, набросился на него. И тоже получил по лицу, но гнев на пару с алкоголем заволокли мозг густым туманом. Драку разнимали впятером.  Кроули вытер тыльной стороной ладони кровь с подбородка, пока она не добежала до футболки. По ощущениям зубы остались на месте. Толпа ревела. Чувствуя себя победителем, Кроули с гордо поднятой головой отправился пить дальше.  — Болит?  Если бы Кроули верил бога, он бы решил, что бог послал к нему ангела прямиком с небес. Если бы Кроули верил в бога и не налегал на текилу, он бы решил, что ангела послал дьявол, чтобы потом отобрать, издевки ради. Мотнув головой, Кроули издал звук, похожий на «нет». Он догадался лишний раз не открывать рот, чтобы не дышать перегаром в ангельское лицо. Ангел выглядел взвинченным и в то же время не скрывал восхищение. — Надо обработать рану, – сказал он. – Жди здесь, я поищу аптечку.  Я никуда от тебя не уйду, подумал Кроули и опрокинул в себя еще один шот.  Ветер врезался в бок и хлестнул по щеке. Кроули прищурился, прикрываясь воротником пальто.  Через пару минут внезапно хлынувшая метель так же внезапно улеглась. Прилипший к платформе снег растаял. Кроули закурил.  Что удивительно, они ни разу не ссорились из-за курения. Кроули смолил все время, Азирафелю это не нравилось, но его устраивали пропахшие сигаретами пальцы. Особенно его устраивало, что Кроули умел делать пальцами. На этой почве они тоже никогда не ссорились.  Разумеется, в конце вечеринки, под утро, вусмерть пьяный Кроули попросил у Азирафеля номер. И, как только продрал глаза, позвонил. Однако с похмелья воображение работало туго, и Кроули выпалил первое, что пришло в голову.  — Пойдем в кино? Азирафель согласился, к счастью, не уточняя, что за фильм – Кроули понятия не имел. Он изучил афишу и среди глупых хорроров, не менее глупых мелодрам, супергероики и мультфильмов для маленьких детей выбрал остросюжетный детектив – ни хрена не романтично, но зато фильм, скорее всего, неплохой. Нет ничего хуже, чем посоветовать отстойный фильм.  Они устроились посреди полупустого зала с поп-корном и газировкой. Как только кончилась утомительная реклама, Кроули будто онемел. Он внимательно смотрел, стараясь подмечать детали – а это не так легко с трещащей от похмелья головой – на случай, если Азирафель захочет обсудить фильм. Он хотел выглядеть джентльменом. Выпитая перед выходом таблетка не помогала. Слова актеров смешивались в кашу, сощуренные глаза с трудом цеплялись за детали, но Кроули старался.  За весь сеанса он не притронулся и пальцем ни к соблазнительно лежащей на подлокотнике руке, ни к обтянутым чопорно коричневыми брюками коленям. К счастью, фильм оказался интересным, и позориться не пришлось.  Пока Кроули после кинотеатра прикидывал, в какой ресторан отвезти подмерзшего на улице ангельского спутника, Азирафель невзначай бросил: — Родители вчера уехали на три дня.  Кроули моргнул. До сих пор не отошедший от текилы мозг среди мириад хаотично крутящихся мыслей каким-то чудом выцепил одну ясную и неразмытую. Кроули еще раз моргнул.  — Значит, поехали к тебе.  То ли Азирафелю было тесно в машине, то ли он ерзал от предвкушения, хитро улыбаясь и стреляя глазами. Кроули думал только о дороге, не улавливая намеки. Заглушив мотор, он раздраженно рыкнул. — Блять!  — Что такое? — У меня ни гондонов, ни смазки. Я видел аптеку в двух кварталах отсюда, давай вернемся... — Не беспокойся. Азирафель взял его за руку и повел за собой к дому.  Кроули чувствовал себя полным идиотом. Но дуракам везет, и ему крупно повезло с Азирафелем.  После той ночи он решил в срочном порядке съехать из студенческого общежития и снять квартиру, чтобы не ждать, когда родители Азирафеля уедут в следующий раз. Вдруг это было разовое мероприятие.  Докуренная сигарета улетела в урну. В кого он превратился? Полтора года прошло, и почти каждый раз их встреча заканчивается сексом. Иногда еще и ссорой. Чаще и тем, и другим.  Никто не извинялся, не умолял другого вернуться – упрямство не позволяло. Все вспыхивало спонтанно и так же резко угасало.  Рельсы тускло поблескивали в холодном свете. Приехала электричка в противоположном направлении, из нее вывалилось человек десять, и поезд умчался вглубь лондонского пригорода, далекого и темного. Станция вновь опустела.  Кроули не вернется. Даже если он – или Азирафель – опять что-нибудь забыл. Пусть оставит себе: выбросит, отдаст, подарит, зачем-то оставит на память. Кроули не вернется, не в этот раз.  Родители Азирафеля сразу его невзлюбили. Миссис Фелл назвала Кроули вульгарным молодым человеком, а мистер Фелл то и дело сверлил его сердитым взглядом. Спустя три года они с горем пополам смирились с выбором сына.  Мать Кроули приняла Азирафеля с радушием и любопытством. Отец был немногословен. — Виски пьешь? – спросил он с таким выразительным шотландским акцентом, что солнце заползло обратно за тучу.  — Нет, сэр. Отец в ответ издал звук, похожий на кряканье, и отвинтил крышку восемнадцатилетнего виски из винокурни его давнего друга.  Они искренне расстроились, узнав, что сын расстался с милым Азирафелем. Взгляд обычно сурового отца сочувственно смягчился, а мать отправилась за бутылкой из внушительных размеров бара.  Спустя месяц после расставания Кроули встретил Азирафеля на новоселье их общего друга. Гости почти убедительно делали вид, что в воздухе не витало напряжение; некоторые пытались утянуть в разговор по душам – Кроули успешно от них отмахивался. Заметив, как к Азирафелю клеился парень с небрежным темным пучком на затылке, Кроули от греха подальше вышел покурить, слишком громко хлопнув балконной дверью. Им больше не по двадцать лет.  Азирафель пришел сам, пьяно покачиваясь и цепляясь за каждый угол. Кроули упорно молчал, посматривая за Азирафелем, чтобы ненароком не свалился с балкона. Не то чтобы он был сильно трезвее. Лишь бы патлатое недоразумение на балкон не притащилось.  Вдруг Азирафель высунулся, и Кроули машинально подхватил его за талию, потянув обратно.  — Что ты делаешь? Кроули зажал сигарету зубами.  — Не даю тебе упасть с восьмого этажа.  — Я и сам справляюсь, – сказал Азирафель, самодовольно фыркнув.  Он откинулся на карниз, свешиваясь еще больше. Кроули так и не узнал, нарочно или нет.   — Какого хрена? Азирафель слабо толкнул широкие плечи. — Отпусти меня.  — Я не позволю тебе упасть, – сказал Кроули. — А если я хочу упасть? Ты мне настолько не доверяешь? — Я всегда доверял тебе. — И поэтому спрятался на балконе, увидев, что я флиртовал с тем парнем! Ссора закончилась в запертой ванной. Кроули стащил смазку из хозяйской спальни и перегнул Азирафеля через стиральную машину. Весь оставшийся вечер они притворялись незнакомцами, невзначай приглаживая взъерошенные волосы.  Им не нужно было напиваться, чтобы проваливаться в прежние чувства. Через месяц Азирафель приехал брать интервью у директора компании, где работал Кроули. Они случайно столкнулись в коридоре. Слово за словом, и Азирафель опустился на колени у Кроули в кабинете, пропуская толстый член в горло.  Потом выяснилось, что за шесть лет они позабывали друг у друга уйму вещей. Первым пропажу флешки обнаружил Кроули, перерыв всю квартиру и рабочий кабинет. Азирафель согласился помочь.  — У тебя тут хрен разберешься, где что лежит, – ворчал Кроули спустя час безуспешных поисков.  — А тебе и не надо разбираться: ты здесь не жил и не живешь. Кроули удержался от язвительного замечания, боясь, что Азирафель выгонит его, не позволив отыскать чертову флешку – хотя Азирафель так никогда не делал. Спустя еще час Кроули нашел флешку в среднем ящике прикроватной тумбочки рядом со сборником Уайльда и фаллоимитатором. Странное соседство.  Так Кроули узнал, что Азирафель пользовался фаллоимитатором.  В следующее воскресенье Азирафель позвонил, чтобы забрать белую футболку с какой-то дурацкой надписью. Кроули понятия не имел, о чем шла речь, но с ухмылкой заявил, что это ненадолго – у него-то всегда порядок. И ошибся.   Азирафель надулся, обозвал квартиру Кроули моргом, они разругались и даже не добрались до спальни – Кроули разложил Азирафеля на диване в гостиной. Футболка мирно ждала в гардеробе.  По громкоговорителю объявили время прибытия поезда. Кроули мельком посмотрел на часы. Желтые цифры на табло плыли перед глазами. Он успеет выкурить еще одну сигарету. Густой дым пробирался внутрь, заполняя грудную клетку, окутывая собой ребра – метафорически, конечно. Кроули чувствовал себя опустошенным, будто кроме дыма ничего и не осталось.  Просто поговори с ним, твердили непрошенные советчики, но они только и делали, что болтали без умолку.  Они не могли насытиться друг другом. Когда Азирафель говорил, Кроули жадно впитывал каждое слово. Они вплелись друг в друга плотно и, как казалось раньше, неразрывно.  Кроули хотел его возненавидеть, хотел, чтобы от его имени скручивало живот, чтобы его лицо вызывало желание отвернуться, но из раза в раз бесславно проигрывал самому себе.  Сигарета почему-то горчила. Кроули громко шмыгнул носом.  Вскоре после университета он устроился на работу. Увы, с начальством, узколобым, жадным и неорганизованным, не срослось, и Кроули вскоре написал заявление об уходе.  Увольнение они и отмечали в тот вечер. Одной бутылкой не ограничилось. Глупо хихикая возле винных стеллажей, они купили еще две.  Бокалы опустели. Кроули и Азирафель сползли с дивана на огромный ковер. Мягкий серый ворс щекотал загривок.   — Поехали на Гавайи, – прохрипел Кроули куда-то в светлые кудри.  Азирафель задумчиво икнул.  — А мы выдержим такой длинный перелет? — Полетим с пересадкой.  Должно быть здорово на Гавайях: солнце, белоснежный песок, кокосы, цветочные бусы, лазурный океан и много-много зелени. Азирафель улыбнулся и кивнул в знак согласия, пребывая в сладкой пьяной неге, убежденный, что Кроули его разыгрывал.  Утром выяснилось, что Кроули говорил серьезно.  Сколько бы Азирафель ни отговаривал его, не объяснял, насколько это безумная затея, Кроули не поддавался.  Стоя в дурацкой кепке с пальмой на лбу на очередном зеленом склоне и заглядывая в светящееся счастьем лицо, Кроули всерьез подумал, что они могли бы пожениться. В таком прекрасном месте хорошо было бы сделать предложение. Азирафель, наверное, захотел бы традиционную свадьбу с венчанием в церкви – вроде бы сейчас так можно, – и Кроули бы пошел на уступки, несмотря на сложные отношения с религией.  Но Азирафель был прав: затея с Гавайями была совершенно безумной, и денег даже на скромное кольцо – и уж тем более на свадьбу – не осталось.  Хотел бы Кроули очутиться на Гавайях, а не трястись от холода на пустой железнодорожной станции в пригороде Лондона. Он потер ладони. Не помогло.  Через год после расставания Азирафель пришел за забытой книгой – они никак не заканчивались. Стояла страшная жара. Кроули установил по кондиционеру в каждой комнате. Азирафель же у себя дома довольствовался парой стареньких вентиляторов. Ему никогда не нравилась квартира Кроули, но в тот момент она виделась райским уголком, оазисом в стеклянно-бетонной пустыне под палящим солнцем.  На три дня, пока не жара не спала, Азирафель перекочевал к Кроули вместе с ноутбуком и вещами, половину которых благополучно забыл. Это были и правда райские три дня: никто из них даже голос не повышал.  И никому не приходило в голову поговорить, решить, наконец, все недопонимания, все взаимные претензии и попробовать еще раз. Может, и приходило, но браковалось на первом же этапе как полная нелепица.  Вчера в машину Кроули врезался придурок на полуразваленном ведре. Аж стекло треснуло. Страховка покроет, но до Азирафеля пришлось добираться на такси. Телефон садился. С этого начались проблемы.  — Извини, на работе задержался. Рыжие волосы растрепал ветер, и Кроули машинально пригладил упавшую на лоб челку. Он стянул с себя пальто. — У меня, между прочим, были планы, – Азирафель скрестил руки на груди. – И в них не входило ждать тебя два часа.  — А на кой хрен я тогда ехал к тебе? Могли бы встретиться в другой день.  — Когда тебе хочется трахаться, ты без вопросов едешь в пригород.   Кроули шумно втянул воздух носом. И ведь не поспоришь. — Я заварил чай. Молча кивнув, Кроули последовал за ним, по привычке цепляя шарф за крючок. На кухонном столе уже ждал штопор, который Кроули сам и подкинул в прошлый раз. Мотаться в чертов пригород за штопором. В кого он превратился? Жалкое зрелище.  — К слову, я сегодня вспомнил, что забыл у тебя «Повесть о двух городах», – сказал Азирафель. – Я заеду в субботу? Кроули кивнул.  Звякнула ложка. Кроули с мрачным видом прихлебнул чай. Азирафель скучающе вздохнул. За окном разыгралась метель, беспорядочно хлеща фонарные столбы и врезаясь в стены.   В совсем мерзопакостную – даже для Англии – погоду Азирафель предлагал остаться на ночь, что, само собой, предполагало секс, но нередко и ссору под утро. Что приводило либо к еще одному сексу, либо к тому, что они, сердито пыхтя, засыпали спиной друг к другу. Надо бы попросить у Азирафеля зарядку для телефона.  — Мой начальник сегодня уснул в своем кабинете. Кроули поднял усталые глаза. — Что?  — Уснул в кабинете, – сказал Азирафель. – Нина принесла кофе и обнаружила его спящим. Мы затихли – только клавиатура щелкала. А потом раздался грохот: он проснулся от собственного храпа и свалился с кресла. К счастью, обошлось без ушибов, но видел бы ты его лицо.  Они рассмеялись.  Кроули любил его смех. Он любил маленькие ироничные замечания, которые Азирафель шептал на ухо только для Кроули. Он любил голубые рубашки и клетчатые носки. Он любил то, какое Азирафель выбирал вино. Он любил то, какую музыку Азирафель ставил в машине, и Кроули, к своему ужасу, позволял ему это. Он любил театрально надутые в обиде губы. Он обожал его губы. Он любил то, как свет застревал в белых кудрях, заставляя их сиять. Он любил мелодию, которую Азирафель насвистывал, готовя завтрак – Кроули слышал ее в рекламе. Он любил его голос. Он любил его молчание. Он любил долгие объятия зимней ночью, когда Азирафель прижимал холодные пятки к его ногам, а Кроули морщился и все равно обнимал в ответ.  От вина он отказался, от приглашения в спальню – нет. Кроули не считал, что недоразумение, в котором они бултыхались последние полтора года, строилось только на сексе, но Азирафель был прав.  С пробирающим до дрожи ужасом Кроули представлял день, когда в квартире кончатся книги, когда Азирафель догадается, что штопор неспроста оказался в его кухонном шкафу, и трусливо отгонял эти мысли прочь.  Азирафель расстегивал пуговицы на жилете. Заинтересованный взгляд скользнул по мягким изгибам, как сотни раз до этого. Интересно, куда он собирался? И как выглядела эта чертова «Повесть о двух городах»? Кроули ее в глаза не видел. И вроде бы он собирался попросить зарядку.  Да как можно было всерьез думать о Диккенсе и разряженном телефоне, когда Азирафель стягивал рубашку с плеч и обнажал живот? Если бы Кроули верил в бога, он бы рухнул на колени, беспрерывно шевеля губами и читая все молитвы, которые мог вспомнить.  Но Кроули не верил в бога и лишь завороженно любовался. Они встретились взглядами, полными желания, так и не погасшего после расставания. Наверное, было бы куда проще, забудь они друг друга, оказавшись по разные стороны захлопнувшейся двери, исчезни они из чужой жизни раз и навсегда.  Когда Кроули понял, что не хотел исчезать из жизни Азирафеля, проще не стало.  Как когда-то в доме родителей Азирафеля, Кроули шагнул вперед, твердо решив перехватить инициативу. Долгий, жаждущий взгляд уперся в приоткрытый рот. Азирафель опустил глаза. Как когда-то в захламленной книгами спальне, Кроули наклонил голову, Азирафель потянулся навстречу, и они впились губами друг в друга. Вокруг смуглой шеи обернулись руки. Кроули подхватил Азирафеля под бедра и по выученному наизусть короткому пути отнес к заправленной кровати.  Он самозабвенно прижался губами к животу, сминая округлые бедра. Азирафель зарылся пальцами в короткие рыжие волосы. В нетерпеливых вздохах и полустонах потерялся глухой скрип. Азирафеля потянулся к ящику прикроватной тумбы – не тому, что с Уайльдом и фаллоимитатором.  Кроули перекатился, нависнув над Азирафелем, и стащил у него из рук тюбик со смазкой.  Над кем другим Кроули бы ни нависал, он не прекращал представлять Азирафеля: мягкие, как летний дождь, кудри, разлившиеся в глазах восторг и вожделение, ласковый голос, от которого кружилась голова. Давясь отвращением к себе, Кроули перестал пытаться. Язык не поворачивался назвать это смирением.  Жизнь текла в прежнем русле, моря и океаны не закипели, солнце не погасло, карьера Кроули стремительно шла в гору, но, оставаясь наедине с собой, он думал, что с Азирафелем все-таки надо поговорить. От мысли, что в непрошеных советах была доля истины, крутило живот.  Забытые вещи кончатся. Книги в квартире Кроули кончатся. Флешки, футболки, виниловые пластинки – подкинуть ее было особенно проблематично, – носки, амбушюры для наушников, кухонные принадлежности разной степени нелепости.  Обнаружив у себя силиконовую кулинарную кисть – еще и бирюзового цвета, – Кроули вертел ее в руке добрых три минуты и пришел к выводу, что заказал ее по пьяни, сам того не помня. А потом объявился хозяин кисти, ругая холодное освещение и серые стены, и все встало на свои места.  Азирафель развел ноги шире, впуская Кроули и притягивая его к себе за плечи. Настойчиво, требовательно, как раньше.  Его сковывал страх, огромный, костлявый, со смердящим запахом из зубастой пасти. На кону стояло все. Может, Азирафеля полностью устраивал секс без обязательств. Может, у него не было ни малейшего желания возвращаться к Кроули. Может, слова были не нужны.  Гавайи. Поздним-поздним вечером, когда одна половина острова храпела в отельных номерах, а другая – благополучно напивалась в барах и клубах, Кроули засовывал окурок в пустую бутылку пино гриджио, которую они с Азирафелем разделили на двоих, сидя на остывшем песке. А потом завалились в пляжную кабинку, потому что невозможно было удержаться.  Они трахались стоя, пока в хлипкую дверь не постучали. Повисла пауза. Азирафель, шикнув, зажал ладонью рот хихикающему Кроули.  — Не смей, – грозно прошептал Азирафель.  Морской воздух, душная темная кабинка, адреналин в крови и пресловутый пино гриджио пьянили, кружили голову. Кроули резко толкнулся, ударив членом аккурат по простате. Азирафель сдавленно простонал. В дверь постучали смелее.  — Эй! – позвал мужской голос. – Есть там кто?  Не дождавшись ответа, человек снаружи развернулся и ушел, шаркая сланцами по присыпанной песком плитке. Кроули чуть не взорвался от хохота. Азирафель лягнул его в поясницу.  Не он осушил бочку – просто Кроули хреново вел дела. Осознание протекало медленно и мучительно.  Азирафель столкнул с себя Кроули и насадился на его член сверху, бесподобно сжимаясь, подпрыгивая и ударяясь ягодицами о худые бедра. Кроули выпрямился, толкаясь глубже. Азирафель вновь обвил его шею руками, заставляя сильнее прижиматься и целовать.  Грудь, по которой Азирафель провел ухоженной рукой, щемило от нежности. Она затапливала собой, заливала легкие, перехватывая дыхание, тянула на дно, погружая в бархатистый и почему-то теплый песок.  Азирафель был так близко, такой мягкий, такой открытый. Кроули обернул ладонью его член. Азирафель запрокинул голову, протяжно простонав. Кроули вколачивался в него, вскидывая бедра, пока не кончил следом.  Тяжело дыша, они переплели пальцы. На взмокшие плечи посыпались исступленные поцелуи. Азирафель едва слышно постанывал, но вдруг Кроули замер. Над лопаткой красовался засос трехдневной давности. Три дня назад Кроули до ночи проторчал на работе и, вернувшись домой, рухнул на кровать без сил.  Он прикусил язык. Нельзя было портить момент: Азирафель в его объятиях подставлял плечи под поцелуи, чуть ли не урчал от удовольствия. Кроули замер, шумно втягивая воздух носом.  — Все в порядке?  — Да, – буркнул Кроули, вновь припадая губами к бледной коже.  Довольный Азирафель вплелся свободной рукой в рыжие волосы. Возможно, улыбнулся. Кроули не хватало духу поднять глаза. Пухлые пальцы массировали рыжий затылок как ни в чем не бывало.  Теперь Кроули по-настоящему тошнило. Он крепко зажмурился, оставляя очередной поцелуй.  Они расстались. Они ничем друг другу не обязаны, кроме нескончаемых забытых вещей. Презрение к самому себе сдавливало грудь.  — Дорогой, мне нужно... Вот он. Момент, когда терпеть больше невозможно. Когда гнев, обида и ревность смешиваются между собой и взрываются не хуже глицерина, охватывая пламенем все на своем пути.  — Его ты тоже называешь «дорогим»? Обернувшись, Азирафель нахмурился.  — О чем ты? — О засосе на твоей спине.  — Можно подумать, у тебя никого не было за эти полтора года, – отмахнулся Азирафель. – К тому же мы... — Расстались. Точно. Кроули вскочил с кровати и принялся собирать вещи. — Кроули, прошу. Но Кроули не слушал. Отвернувшись, он застегивал пуговицы. Сзади послышалось тихое копошение и шорох одеяла. Азирафель стоял за напряженной спиной, будто бы боясь прикоснуться.  — То, что мы время от времени спим, не значит, что...  Они впились друг в друга взглядами.  — Ничто не длится вечно, Кроули.  Каждая клетка в груди сжалась, пульсируя резкой болью. Кроули медленно дышал. — Мне тоже тяжело. Я тоже не могу просто уйти, но мы же расстались не без причины.    Потому что они ни хрена не разговаривали – вот почему. Потому что все проблемы Кроули превращались во вспышки гнева, а все проблемы Азирафеля – в обиженное молчание. Они с упоением обсуждали прошедшие концерты в Альберт Холле, обновленное меню в «Ритце», но только не дерьмо, копившееся между ними. Пуговицы на черной рубашке залезали в не те петли.   — Нужно найти в себе силы двигаться дальше. И ревность тут неуместна.  Кроули резким движением застегнул джинсы. Он зашагал в сторону прихожей. Наспех завернувшись в халат, Азирафель все же последовал за ним.  — Нельзя же думать только о себе. — Я все время думал о тебе, каждую ебучую секунду я думал, как тебе угодить, – сказал Кроули. – Я поступал так, как хочешь ты, снова и снова.  — Ты поступал так, как удобно тебе.  Сверкнув глазами, Кроули накинул пальто. Машинально похлопал по карманам – все на месте.  — А знаешь, что? Да, черт возьми, я ревную! Да, я тоже спал с другими, можешь попрекать меня этим сколько хочешь. Но я не могу представить жизнь без тебя и даже без твоих ебучих упреков! А штопор я специально оставил у тебя. Как и наушники, носки, пластинку и остальную хрень, которая под руку подвернулась. Спасибо, что вернул. Больше я тебя не беспокою.  Железная дверь захлопнулась за ним. Словно шкодливый ребенок, Кроули побежал с лестницы. Азирафель все равно бы за ним не погнался. Он выше этого. Не он устроил сцену на ровном месте. На ровном ли?  Он бежал не от Азирафеля, он безуспешно пытался убежать от самого себя, от омерзительного ощущения, что он сам потушил последнюю искру между ним и человеком, которого любил больше всех на свете, сам плюнул на крохотный огонек и вдобавок пяткой придавил. Идиот.  Втянув носом холодный воздух, Кроули достал телефон. Не успел он открыть приложение, чтобы вызвать такси, как экран безнадежно погас. Кроули сдержал в себе порыв швырнуть телефон прямиком в полузамерзшую лужу и, угрюмо уткнувшись в воротник пальто, поплелся до станции.  Случись что с Азирафелем, Кроули без раздумий метнулся бы обратно, наплевав на расписание электричек и разряженный телефон, но из-за очередной забытой вещи он и пальцем не пошевелит. Хватит этого дерьма. Двигаться дальше? Будь снова по-твоему.  Железнодорожный мост продувал неприветливый ветер, ударяя Кроули в лицо его же упрямством и дурным характером.  Азирафель был прав: ничто не длится вечно. Он лишь оттягивал неизбежное, пытался запрыгнуть в последний вагон поезда, скрывшегося за горизонтом. Рельс невесело сверкнул. Чертовы метафоры с поездами. Пить не хотелось. Кроули тянул одну сигарету за другой, бессмысленно смотря на припорошенные снегом безжизненные заросли за железнодорожными путями. Чего хотелось, так это лечь в кровать и проспать до конца века. Представив мир без Азирафеля, Кроули крепко зажмурился и достал новую сигарету. А поезд никак не приходил.  Чертова станция. Чертов пригород. Чертов Азирафель.  Гундосый невнятный голос по громкоговорителю объявил, что поезд задерживается еще на три минуты. Кроули выругался себе под нос.  Кто-то сел рядом. Надо же было из всех скамеек на пустой платформе выбрать именно эту. Какова вероятность, что он маньяк и под курткой у него нож? Может, шаромыжник, продающий всякое барахло. А может, просто одинокий человек, надеющийся завязать разговор. Бухлом от него не пахло. Кроули не спорил, не ругался, не отсаживался, даже не поворачивался к странному незнакомцу.  — Ты шарф забыл.  Теплый. Азирафель согрел его руками. Кроули выбросил сигарету и небрежно накинул шарф на шею – хоть в загривок дуть не будет. Мелкая дрожь прокатилась по телу. А если бы поезд не опаздывал? Вероятно, Азирафель просто проверил расписание. В любом случае Кроули бы не вернулся. Азирафель не позволил бы остаться, а ночевать где попало желания не было. Да и гордость не позволяла.  Азирафель протянул термос в шотландскую клетку. Кроули нахмурился.  — Кофе. Черный. Горячий. — Не отравленный? — Не заставляй меня жалеть об этом. Азирафель всучил ему термос и отвернулся, надув губы. Распахнутый воротник светлого пальто колыхал ветер. Неужели бежал?  — Дурак, – буркнул Азирафель.  Мелко вздрагивая, Кроули обхватил термос двумя руками. Отличный кофе. Азирафель предпочитал чай.  — Я верну термос, когда... — Я поеду с тобой.  Кроули задрал брови. Азирафель не поворачивался.  — Я подкинул тебе «Повесть о двух городах» на прошлой неделе. Как и другие книги.   Медленно и робко, словно на первом свидании, Кроули потянулся к теплой ладони и слабо сжал. Азирафель без колебаний сжал руку в ответ.  — Нам надо поговорить. Кроули тихо шмыгнул носом в знак согласия.  Он уснет в электричке, может, уткнувшись в холодное грязное окно, может, привалившись к Азирафелю, а тот его непременно растолкает, заметив огни знакомого вокзала.  А вот и поезд.