Не тайное явное

I see you, you see me

How pleasant this feeling.

The moment you hold me

      В течение следующих полутора суток Дима планировал отдохнуть так сильно, чтобы даже захотеть обратно на съемочную площадку. Из Красноярска он вернулся только вчера: продремал весь полёт, потом клевал носом в такси и дома смог только вымыться и рухнуть в постель. Съемочный день у Антона завершился еще позже, и к Диме он приехал, когда тот уже досматривал десятый сон — но проснулся, когда Антон тихонько лег к нему в кровать, пробормотал «привет», обнял его непослушными от усталости руками, уткнулся во влажные после душа волосы и так заснул. Выходной был старательно состыкован со всеми графиками, чтобы Дима с Антоном хоть немного побыли вдвоем и пришли в себя перед съемками. Это означало, что они едва-едва откопались утром — если половину второго дня можно было так назвать, но в их случае, когда встали — тогда и утро, и перебрались на кухню. Антон пил кофе и сосредоточенно листал рилсы в одной небезызвестной социальной сети — со страницы Димы, конечно же, и над чем-то даже ржал. Дима не вслушивался и не всматривался, у него был завтрак. Очень поздний завтрак, но об этой клубничной каше с мюсли он мечтал не меньше недели, однако курьер из Лавки в итоге вчера не добрался до клиента, а поддержка просто вернула деньги. Поэтому Дима героически повторил попытку сегодня, и она наконец-то завершилась успехом и списанными ста пятьюдесятью рублями с карты. В Красноярске ничего подобного не было, каша приехала горячей и заняла все мысли, чтобы примерно на середине пластикового стаканчика с несчастной крупой Дима вдруг понял, что Антон подозрительно затих со сложным лицом, но доносившийся из динамиков звук проигрывался по кругу раз в пятнадцатый.       — Завис, что ли? — Дима имел в виду телефон, не Антона, старенький самсунг приобрел потрясающую привычку переставать реагировать на нажатия, а потом и вовсе выключался. Давно надо было его менять, но Дима слишком не хотел возиться со всеми этими переносами приложений и контактов.       — Это что? — поинтересовался Антон, развернув к Диме телефон и ткнув на воспроизведение.       — Интервью, — ответил Дима раньше, чем посмотрел внимательно, но потом отложил ложку и всмотрелся в экран. Строго говоря, это было не само интервью для телеканала Енисей, а подборка кадров из него под музыку — и очень складно смонтированная, с удачным видеорядом. Или неудачным — судя по выражению лица Антона. Дима почему-то был уверен, что сам отправлял Антону это интервью в какой-то мессенджер, они вроде бы даже похихикали над ведущими и этим странным «ошиваетесь». Но теперь он понял, что для Антона это стало сюрпризом. Осталось понять, каким, потому что несчастное видео подсветило каждый недвусмысленный жест и изменение положения Диминого тела в пространстве той студии. Возможно, он сидел ближе, чем следовало бы, с Сашей Дьяконовым, с которым они вместе были на том утреннем шоу. Гораздо ближе. Трогать Сашу то коленом, то локтем, вероятно, тоже не следовало, как и утыкаться ему в плечо от своих же шуток. Диму тогда откровенно несло, он едва-едва оставался в рамках приличий — но, судя по десяткам лайков и восторженным отзывам в социальных сетях, оно того стоило, и рейтинги у второго «Ронина» обещали быть неплохими. Антон вроде бы удовлетворился таким ответом — точнее, сделал вид: стоило Диме съесть последнюю ложку каши и допить чай, как его поймали за футболку, не позволяя встать из-за стола.       — Значит, интервью, да? — по голосу Антона было ясно, что он с трудом дождался, пока Дима дозавтракает.       — Конечно, — а что еще Дима должен был сказать? «Поднимаю проекту просмотры, как могу»?       — И ты ко всеми своими коллегами так сидишь на интервью? — вкрадчиво спросил Антон, но смотрел при этом так, словно пытался загипнотизировать.       — Как я сижу? — на всякий случай решил уточнить Дима — на него совершенно точно действовал гипноз, думать он совсем перестал. Антон с укором посмотрел на него, но вместо ответа решил наглядно продемонстрировать. Каждое свое движение Дима, разумеется, не помнил, но почти не сомневался, что на том шоу не забирался на колени к Саше и не притирался к нему бедрами, устраиваясь удобнее и ближе. И совершенно точно не поспешил избавить его от тонкой кофты, как только что сделал с Антоном. Его, а не Сашу, Дима сейчас гладил по спине и плечам, облизывая и выцеловывая тонкую кожу ключиц и основания шеи, проводил ладонями по груди и животу — и целовал, жадно и сильно, в самые губы. О, да, так он целовал одного лишь Антона.       — Ну как, хорошее интервью, а? Нравится тебе? — поинтересовался Антон, оттянув голову Димы от себя, прихватив за короткие пряди волос на затылке. В его возмущение можно было бы поверить, но Дима его слишком давно знал, чтобы повестись на такое. Мягкие завязки на штанах Антона легко поддались руке, которой Дима немедленно скользнул дальше под резинку трусов, где в ладонь ему лег довольно быстро крепнущий член.       — А тебе? Антон Александрович, расскажите о вашем взаимодействии с коллегами по съемочной площадке, зрители интересуются, — голос у Димы стал ниже и грубее, когда он произнёс имя и отчество, маленький личный фетиш, но Антон не обратил на это никакого внимания, гораздо больше его интересовал собственный член, который Дима ласкал медленно и мягко, от корня до головки, размазывая пальцем первые выступившие капли предсемени.       — Прекрасное взаимодействие, исключительно плодотворное, — выдал Антон, постанывая на каждом слове и толкаясь в ладонь. В своей ревности он был изумительно настоящим и до боли возбуждающим, ровно до того момента, пока Дима не брал ситуацию в свои руки — буквально. И Антон, и сам Дима, оба знали, что на интервью он откровенно баловался, в его поведении не было ничего хоть сколько-нибудь серьезного, но Антону совершенно точно был нужен повод, чтобы почти сразу после пробуждения затащить Диму обратно в постель. Можно было, конечно, продолжить и здесь, на узком кухонном диванчике; к тесноте и некоторому неудобству им было не привыкать, но зачем, если за стенкой была большая кровать — и зря, что ли, Дима до отказа впахивал в спортзале? Он пробормотал «держись», и Антон с готовностью обхватил его руками за плечи, а ногами обвил бёдра, умудрившись даже потереться членом о живот, когда Дима выдохнул и встал вместе с ним, крепко удерживая на весу и целуя — что оказалось весьма волнующе. Немедленно захотелось прижать Антона спиной к стене и взять стоя, но подобные маневры нужно было обсуждать заранее — и готовиться к ним. По дороге в спальню Дима удивительным образом не собрал углы, пока его жадно целовали, проводя языком по изнанке рта; дверь в комнату пришлось неаккуратно открыть ногой, и Дима уложил Антона на кровать, заодно лишив его и штанов, и белья, но сам выпрямился, стянул свою футболку через голову и избавился от всей лишней одежды ниже пояса. Возбужденный и раскрасневшийся — и скинувший майку — обнаженный Антон приподнялся на локтях, и от его откровенного взгляда стало жарко, россыпь колких мурашек скатилась по позвоночнику вниз, обжигая.       — Такой ты красивый, — пробормотал Антон, придвинувшись ближе. Дима себя в зеркале, разумеется, видел — он был в прекрасной форме, и окружающие не стеснялись ему об этом говорить, но из уст Антона это звучало совсем по-другому и очень правильно. Забраться на кровать так сразу Диме не позволили, Антон обнял его за пояс, огладил бедра и вставший член — и легко вдруг наклонился ниже, втянул в рот головку, щедро обсасывая и облизывая, трогая языком под ней. После вынужденной разлуки каждое прикосновение ощущалось во сто крат сильнее, словно Антон водил пальцами и губами напрямую по нервным окончаниям, но Дима усилием воли заставил себя осторожно отстранить Антона — закончить так быстро не хотелось, они здесь не для этого собрались. Антон выпустил изо рта член, от покрасневшей головки до его губ протянулась ниточка слюны, которую он вытер рукой, и послушно опять лег на спину. Кровать была достаточно большой, чтобы Дима мог устроиться между чужих раскинутых ног, что он и сделал, после чего провел языком от выступающей косточки на лодыжке Антона выше по голени, против роста волос, пощекотал легким мазком под коленом — добившись выступившей на лбу Антона испарины, ноги у него всегда были чувствительными. Он не то всхлипнул, не то заскулил, когда Дима перелег к изголовью, огладив ладонью его сильное, ладное тело — и так много нетронутой кожи, непростительное упущение, которое срочно требовалось исправлять. Долгие минуты спустя Дима оторвался от него, ощущая, как слегка саднят губы, и оглядел поскуливающего Антона, сильно порозовевшего от мочек ушей до пальцев на ногах, но это должно было пройти совсем скоро — что, несомненно, разочаровывало. И определенно отразилось в Диминых глазах, потому что заласканный до изнеможения Антон неубедительно попросил:       — Никаких следов, — но, противореча себе, сполз пониже и пошире раздвинул колени, подставляясь; с обнажившейся головки его члена ложились на живот вязкие нити предсемени.       — Никаких, — согласился Дима и своими руками потянул ноги Антона в стороны еще больше, сам придвинулся ближе, чтобы втянуть в рот достаточное количество кожи там, где бедро переходило в пах. Антон застонал, засос мигом налился цветом, четче выделились следы от резцов. Яркая отметина была достаточно высоко, чтобы ее с легкостью можно было спрятать под бельем. — А такие следы можно? — он лукаво посмотрел вверх, Антон пробормотал «д-да», голос у него дрожал, раскатываясь стонами, когда Дима снова прикусил его бедро с внутренней стороны и длинно провел языком вверх. Его посетила внезапная мысль — они давно это проговорили, и оба хотели, и выходной так удачно выдался, а вздрагивающий возбужденный Антон сейчас бы согласился на любую авантюру.       — Мы попробуем, да? — всё равно спросил Дима и дождался утвердительного кивка — Антон совершенно точно понял, к чему идет дело, густо покраснел — и сильнее потёк, когда под поясницу ему легла подушка, приподнимая его таз немного выше. Дима, урча, словно кот, от предстоящего наслаждения, широко лизнул Антона между ягодиц, собирая языком вкус кожи и сладко-пряного геля для душа — всё это мгновенно ударило от рецепторов в мозг, Дима неосознанно вдавился животом в постель, потираясь о простыни. И почему он не додумался предложить раньше? Его собственное возбуждение оказалось забыто, когда Антон вцепился пальцами в свои ноги, еще сильнее раскрываясь, пусть Дима и не просил, но стало удобнее, теперь он мог вылизывать его, не отвлекаясь на необходимость поддерживать чужие бедра. Кто бы мог подумать, что эта ласка окажется таким открытием для них обоих: Дима с удовольствием снова и снова проходился языком по сжатому входу и тонким темным складочкам вокруг, то и дело возвращался к искусанным бедрам, прислушиваясь к стонущему Антону, который держал себя под коленями и не мог коснуться своего члена. Но это и не требовалось, твердый член у него дергался на каждый мазок и жалящее прикосновение у ягодиц; Дима старательно толкался языком в горячее и нежное до тех пор, пока Антон не расслабился там; и разлизанные мягкие мышцы его входа немного поддались, пропуская кончик Диминого языка, не преминувшего немедленно ввинтиться внутрь, совсем не глубоко, но достаточно, чтобы Антон все-таки отпустил одну ногу и задвигал рукой по члену, не в силах терпеть, и сжимая в себе скользкий язык. Он просяще застонал, без слов умоляя о большем; смазки рядом не обнаружилось, но Антон был достаточно влажным от слюны, густо блестящей на коже. Дима всё равно еще сплюнул в ладонь, растер на подушечках и втолкнул в чуть раскрытое отверстие палец, совсем немного, на одну фалангу, вокруг которой Антон стиснулся и кончил, громко простонав, — и вскрикнул, когда Дима сжал зубы у него на ягодице, для симметрии повторил и на другой до четких синевато-красных отметин — символов принадлежности. В конце концов они оба были теми еще собственниками. Однако Дима и предположить не мог, что одного вида дрожащего расхристанного Антона ему будет достаточно, чтобы, едва успев себя коснуться, хватануть ртом воздух и выплеснуться, долгими толчками пропитывая под собой простыни. Он перебрался с мокрого пятна у живота, хотел лечь выше к Антону, как тот вдруг сам навалился сверху, снова обхватил ладонью затылок, заставляя откинуть голову и смотреть себе в глаза. Дима податливо откликнулся на это прикосновение, расслабил шею, обмякнув в руке Антона, прижавшегося к нему вспотевшим лбом.              — Тоже хочу с тобой на интервью, — пробубнил он в губы Диме, сосредоточенно прихватывая их перед тем, как поцеловать.       — Нельзя, — последняя гласная в этом коротком слове вышла протяжно-певучей, потому что на букве «я» Диму погладили по влажному и липкому животу до самого паха, где кожа все еще была трепетно-чувствительной — как и их с Антоном агенты, через которых проходили все приглашения на любые мероприятия. С совместными интервью действительно было грустно: они однажды попытались, давным-давно, это должно было быть приурочено к выходу нового сезона «Невского», третьего, что ли. На счастье, их позвали не в прямой эфир, а на съемку разговорного шоу. Диму с Антоном всё устроило — в том числе удачно выдавшаяся возможность зажаться в гримерке по окончании процесса. А потом им показали запись, заставившую покраснеть даже невозмутимого Диму. Они должны были сидеть на диване, разных его концах, но спустя пять минут Антон уже прибился под бок к Диме, соприкасаясь с ним всем телом от плеча до колена — на котором устроил свой локоть. Дима все сорок пять минут жестикулировал только одной рукой, вторая лежала у Антона на плечах, то и дело сползая ниже, гладила по спине и возвращалась. Они понимали друг друга с полуслова, то и дело начинали одновременно говорить одинаковые фразы — и усиленно смотрели в рот собеседнику; сыпались с одних им понятных шуток, и трогали-трогали-трогали один другого. Ведущий был на высоте: с первых минут смирился и не влезал, не перебивал, подкидывал наводящие вопросы и приложил все усилия, чтобы беседа хотя бы шла по заданному сценарию. Для показа на федеральном канале это не годилось вообще никак, осталось для семейного архива, а пробовать снова даже спустя несколько лет смысла не имело: Антон не мог достаточно себя контролировать в компании Димы, Дима аналогично не умел сдерживаться, сидя рядом с Антоном, и даже совместная постель ничего в их жизни не изменила: они просто любили так сильно, что даже сквозь года продолжали реагировать друг на друга с прежним вниманием и теплом. fin.