Звенит январская вьюга

– Эй, Сириус! Громкий крик брата означал, что родителей нет дома. В их семье не было принято повышать голос, будь то в порыве гнева или же радости. «Веди себя достойно своей семьи, Сириус» – говорила мама, пока отец читал очередной выпуск «Пророка», сидя на кресле около камина. Сириус лишь фыркал про себя, показывая маме натянутую улыбку. «Да, мама» – стало самой частой фразой маленького Сириуса. Впрочем, он знал, что мама любит его. Этого было достаточно. – Почитаешь мне? Совсем немного! Брат для Сириуса был личным смыслом жизни. Ребёнок, появившийся на свет спустя год после рождения Сириуса, стал тем, кто не давал ему, совсем не разделявшему взглядов матери и отца, сойти с ума. Было сложно. Сохранять отношения с родителями, но идти наперекор всем устоям их жизни иногда становилось совсем невыносимо. Сириус терпел. Каждый день ради брата. – Конечно, Рег. Что сегодня? *** – Ты попадёшь на Слизерин, – отец пресекает любые препирательства, – по-другому и быть не может. Регулус, прижимаясь к боку брата, растерянно оглядывает Кинг-Кросс. Через год ему тоже предстоит быть здесь в качестве первокурсника Хогвартса, но сейчас, провожая брата в школу, откуда он не вернётся до зимних каникул, отчего-то было совсем тяжело. Поместье Блэков станет совсем пустым без него. – Конечно, отец. В глазах Сириуса столько отвращения, что даже маленький Регулус понимает, насколько брат этого не хочет. Он едва заметно пихает Сириуса локтём, дабы показать, что его неприязнь слишком заметна, а после обнимает его, не выдерживая. – Пообещай писать, ладно? Вальбурга резко одёргивает сына, но он успевает увидеть ласковую улыбку на губах самого родного человека. Он уверен, до зимы этого будет достаточно. А уже через год они снова будут вместе. *** – Маглорождённые – тоже люди, мама! Что плохого в Гриффиндоре? Что плохого в том, что мой факультет отличается от вашего? Голос Сириуса давно уже срывается от долгих криков. Родители не слышат. Не хотят даже думать о том, что их старший сын хоть в чём-то отличается от них. Сириус уже устал доказывать им то, что он другой человек. Кажется, это было бесполезно. – Защитникам грязнокровок не место в моём доме, – шипит Вальбурга и Сириус срывается с места. Со стола в комнате летят все пергаменты, баночки с чернилами и перья. Кулаки разбиваются о твёрдые стены поместья, а из груди рвётся беспомощный рык. Он устал. Устал притворяться тем, кем не является. Устал быть примерным сыном для своих родителей. – Тоже разочарован? Сириус замечает брата, стоявшего в проходе уже Мерлин знает сколько времени. – Не одобряю, – кивает Регулус, – но я никогда в тебе не разочаруюсь. С объятиями Рега уходит весь гнев и обида. Как только руки брата обвиваются вокруг шеи, всё остальное перестаёт иметь значение. *** – Слизерин! Взгляд тут же неосознанно ищет брата за гриффиндорским столом. В серых глазах столько гордости и любви, что становится абсолютно плевать на всё, что будет дальше. Сириус любит брата. Этого достаточно даже для того, чтобы свергнуть весь чёртов мир. *** – Эй, не слушай, ладно? Вся семья вновь в сборе. Кажется, будто с зачислением Сириуса на Гриффиндор, он перестал быть сыном для своих родителей. Он может это пережить. Куда больнее видеть непролитые слёзы в глазах Регулуса, которого заставляют слушать все оскорбления в сторону брата. Пусть он поддерживает взгляды родителей, мнение брата он все же уважает. Слышать поток грязи из уст родителей в сторону самого близкого человека, ему всегда было слишком тяжело. Родители вышли из столовой всего на пару минут для ответа на письмо и этого времени должно хватить, чтобы успокоить брата. Просто обязано, потому что его боль куда важнее, чем чёртово принятие родителей. – Мне плевать, что они обо мне скажут. Пока ты веришь в меня, всё это неважно, слышишь? Регулус кивает, порываясь обнять брата, но Сириус нехотя отталкивает бледные руки. Не время. Если гнев родителей выльется и на Регулуса, он попросту не сможет сдерживаться. – Не нравится он мне, – Сириус кривится, замечая Барти Крауча-младшего рядом с братом, – Какой-то он.. скользкий. Регулус закатывает глаза, пропуская слова брата мимо ушей. А родителям не нравится то, что он на Гриффиндоре, и что теперь? Не сменил же факультет. Сириус прикусывает губу и опускает глаза. Кажется, он сказал это вслух.. Регулус застывает в чувстве вины и отмирает лишь когда после обречённого «понятно» видит спину уходящего брата. – Стой! – голос повышается на несколько тонов, – Сири, подожди! Брат не слушает и Рег раздражённо выдыхает. Гриффиндорцы.. *** Все называют Регулуса изворотливым придурком и Сириус бесится каждый раз, когда слышит это. Его брат – лучшее, что случилось с этим миром и такое отношение к нему.. чёртов камень в огород самого Сириуса. – Что, мать твою, происходит? – гриффиндорец находит Рега в библиотеке. – Нашу, – слизеринец даже не отрывается от книги. – Что?.. – Нашу мать, Сири. Так уж вышло, что она у нас одна, – язвительно бросает брат и на мгновение Сириус видит в нём точную копию матери. Он мгновенно теряется с ответом, – хочешь выжить – заставь всех тебя бояться. Сириус всей душой ненавидит чёртовых слизеринцев за то, что учат брата такой жизни. *** «Звенит январская вьюга» – Я так больше не могу. Мерлин, я больше не выдержу. Скандалы дома причиняли Регулусу не меньшую боль. Ему плевать на слова родителей – видеть брата таким разбитым не хватало никаких сил. Сириус никогда не плакал – лишь утыкался в плечо брата после каждой ссоры и сидел так, пока не приходил в себя. Иногда на это хватало пятнадцати минут, иногда, как сейчас могли пройти часы. Регулус часто читал ему в такие моменты. Доставал любую книгу и читал вслух, пока дыхание Сириуса не выровняется, а тонкие пальцы не перестанут сжимать домашнюю одежду брата. Так было и сейчас, пока задушенный голос не прервал его на середине строки. – Хочу уйти. Навсегда. Молчание затягивается на минуты. Тишина в комнате становится осязаемой, а сердце в груди Регулуса замирает. – Что? – Ты слышал. Сириус поднимается с колен брата и смотрит на него затравленным взглядом. В глазах так явно читается боль, что Регулусу становится трудно дышать. Так не должно быть. Не должно, чёрт возьми. – Я больше не могу, Рег. – И куда ты?.. – голос срывается на полуслове. – К Джеймсу. Этот вечер стал последним вечером, который они провели вместе. *** «И ливни хлещут упруго» – Они выжгли тебя с семейного древа. Сириус фыркает, а в его глазах отражается блеск факелов. О, он знал. Это было слишком ожидаемо. Он мечтал об этом со своего чёртового детства. – Наконец-то. Регулус вздрагивает при этих словах, но гриффиндорец слишком счастлив, чтобы заметить это. *** «И звёзды мчатся по кругу» – Просто попроси прощения, Сири, – голос отчаянный настолько, что Регулусу самому противно, – Попроси прощения и они вернут.. Сириус раскатисто смеётся, почти сгибаясь пополам. Внутри Рега в который раз за это время что-то обрывается. – Я не хочу быть частью этой чокнутой семейки, уж прости, – язвительно шипит брат, а слизеринец закусывает губу, чтобы не заорать от обиды. «А частью моей семьи ты тоже быть не хочешь?» *** «И шумят города» – Мы остаёмся братьями, Рег, – Сириус успокаивается и кладёт руку на плечо брата, – это не изменится, ты слышишь? Я всё так же люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Регулус ядовито фыркает и сбрасывает с себя руку гриффиндорца. Внутренности Сириуса сжимаются от предчувствия того, что это – чёртов конец. – Только вот я всё еще часть этой чокнутой семейки, которую ты так ненавидишь. Голос сквозит ядом и Сириус не успевает остановить брата перед тем, как тот уйдет. «Неужели я только что всё испортил?» *** «Не видят люди друг друга» Принять метку было осознанным решением, принятым задолго до самой церемонии. Регулуса не принуждали, не давили, он хотел этого сам. Разделяя взгляды родителей и Тёмного Лорда, это казалось логичным завершением. Единственное, чего боялся слизеринец – реакции старшего брата. Он лишь надеялся на то, что Сириус поймёт. – Я принял метку. На несколько секунд на лице гриффиндорца застывает в непонимании, а после глаза наливаются тихой яростью, а губы кривятся в отвращении. – Я не хочу тебя больше ни видеть, ни знать, чёртов предатель. С губ слизеринца срывается болезненная усмешка. «Он не понял». *** «Проходят мимо друг друга» В коридорах Хогвартса никогда не бывает тихо. Даже во время лекций или ночью там всегда кто-то есть. Если не студенты и преподаватели, значит смотритель и привидения. Что-то никогда не меняется, особенно в полдень вторника. – Эй, Сириус, там, кажется, твой брат, – смеётся Джеймс, показывая рукой в сторону кучки слизеринцев, – Не подойдешь? Сириус в очередной раз кривится в отвращении и забирает сумку с подоконника. – У меня нет брата. Он проходит мимо Регулуса, не удостоив его даже взглядом. Не касается плечом и не треплет по черным, будто крыло ворона, волосам, как делал это всегда. Сириус проходит мимо брата так, будто они никогда не были знакомы. «Незнакомец, которого я знаю наизусть». *** «Теряют люди друг друга» – Неужели я правда мог так ошибиться?.. Слова слетают с губ в пустоту. Регулус знает, что его никто не услышит. Знает, что он один в чёртовой пещере. Знает, что рядом лишь Кикимер. Он не жалеет о своей ошибке, лишь о том, что так и не увидел Сириуса. Не попросил чёртово прощение. – Отдай записку брату. Найди бы его, чего бы тебе это не стоило, и отдай. Только ему. Лично в руки. Ты понял? Регулус улыбается, хотя хочет лишь кричать от боли. Улыбается, пока в лёгких категорически не хватает дыхания, и закрывает глаза лишь тогда, когда видит утвердительный кивок домовика. «Это конец, но моим последним словом и мыслью будет твоё имя». *** «А потом не найдут никогда» Белая записка со знакомым почерком, кажется, прожигает кожу пальцев. Сириус прочитал послание уже несколько раз, пытаясь убедить себя в том, что всё это не правда. Не может. В конце концов, он никогда не умел обманывать себя. И знакомый до боли почерк может значит лишь одно – Регулуса больше нет. Их связи больше нет. Ничего больше нет. Впервые за много лет по щекам катятся слёзы, а ноги перестают держать. Сириус в бессилии скатывается по стене, утыкаясь лбом в колени и впервые в жизни рыдая навзрыд, не сдерживая криков всепоглощающей боли. Всего два слова на клочке газеты, написанные неровным почерком дрожащей руки, означали конец его чёртовой жизни. «Я ошибся».