ce n'est pas moi (say my name)

«Мы вытащили его из пещеры. Он был жив, но всё, что он говорил, это слова капитана. Тем же голосом. Капитан в это время стоял рядом. В ту ночь мы потеряли обоих.» — запись из дневника судового врача, приписанного к судну Чхонгю.

***

Стук столовых приборов и посуды, оживленные разговоры и тихая, уже привычная мелодия фретеля. Солнечные лучи еле пробиваются сквозь покрытые пылью и временем, помутневшие окошки. Запах не то затхлый, с нотками алкоголя и копченого мяса, хоть и грубый, но словно домашний. Отполированная стопка скрипит под пальцами, от чего губы чуть кривятся от противного звука. Перед глазами то и дело проносятся люди, возгласы и крики раздаются со всех сторон, смешиваясь в непонятную какофонию. В уголке кто-то не может поделить между собой товар, обвешивая собеседника нелестными словами, а прямо в центре, смешавшись в безразборную кучу, танцуют и веселятся уже знатно перепившие тела. Все здание, за годы покосившееся, скрипит и живет своей жизнью – от полов до голосов. Кажется, скрипит даже сам хозяин, хоть и не показывает этого, вечно невозмутимый и с хмурым выражением лица. Все в порту называют его Саджанним. Никто не знает, как зовут его по-настоящему, да кажется никто никогда и не спрашивал. – Эй! Сейчас уже дыру натрешь! На плечо опускается чужая огрубевшая временем ладонь, крепко сжимая. Хватка твердая, словно пригвождает к полу. Сонхва вздрагивает, и впервые за прошедший час отрывает пристальный взгляд, обращая его к мужчине. На поросшем курчавой бородой лице взгляд чуть смягчается, и на губах расползается еле заметная улыбка. – Что-то случилось, мальчишка? – голос с хрипотцой, матёрый, – Ты весь не свой сегодня, что тревожит? А ну, поведай старику. И он готов бы рассказать – про сон беспокойный, про фигуры непонятные, что преследовали каждый его шаг, пока он тревожно на койке ворочался. Да кто поймет? Сонхва и сам не понимает, а тут еще и выдумки свои на чужих людей вешать. Что только не привидится во снах? Какие только лица мелькать не будут – разве важно это? Как помнит он себя, всегда что-то непонятное во снах вспыхивало, беспечному покою мешая. Вот только беспокоит его это сильнее в последнее время, словно что-то сказать пытается. – Да вот… – Сонхва! Дверь с грохотом распахивается, и голос этот, знакомый, даже сквозь толпу слышится. Взгляд скользит к двери и сталкивается с худощавой фигурой, так отчаянно несущейся в его сторону. В своей рубашке льняной, да брюках потертых. Ладошками толпу распихивает, что-то под нос ворча, вот только звук уже не долетает. – Вернулись, Хва! Они вернулись! – Уен вопит, яркой улыбкой сверкая и повязку на лбу поправляет. Волосы торчат волнами в разные стороны, растрепанные ветром. Явно несся сюда, как только мог, лишь бы сообщить новость, – Уже в порту, разгружают ящики или что там у них… Ай, не важно, пошли! Рядом голос, все тот же хриплый, шепчет тихое: «Беги, вижу, что срочно», когда хватка на плече чуть усиливается, прежде чем вовсе пропасть – и Сонхва времени не теряет. Тряпка летит на край стойки, опасно свисая с края, словно вот-вот упадет на затоптанный грязной подошвой пол. Пальцы не слушаются, когда он пытается растянуть узел за спиной. Завязки путаются, но все же поддаются под отчаянным давлением, словно он не рабочую форму снять хочет, а от оков избавиться. – Потом сразу обратно на работу! Я тебе не просто так плачу! Мужчина говорит еще что-то в след, кажется просит привести друзей, но Сонхва не слышит. Он уже выскальзывает за толстенную дверь таверны, почти оставляя ту открытой, и все же возвращается, чтобы захлопнуть. Впереди широкая улочка, ведущая прямиком к бухте. Толпы людей слоняются туда-сюда, все занятые своими делами – кто таскает ящики и мешки, доверху заполненные каким-то поблескивающим мусором или, в крайнем случае, уловом в виде свежей рыбы; кто спорит из-за подорожавшего тунца; кто сидит на пристани, дочиста натирая измазанные сапоги. Здесь пахло морем, затухшей рыбой и плесневелой древесиной. Со стороны раздался собачий лай, и пушистый комок, пронесшись рядом чуть не сбил с ног. Чайки заливисто хохочут с ближайшего борта пришвартованного корабля, словно насмехаясь над бурной жизнью маленького порта. И среди всей этой кучи событий и людей, взгляд Сонхва ищет только одно – старый, потрепанный флаг, развевающийся высоко над кормовой мачтой, до боли узнаваемой и родной среди всех остальных похожих суден. Рядом возятся знакомые фигуры, еле различимые с такого расстояния, поэтому он ускоряет шаг, чтобы поскорее добраться до места. И все же, нет, этот корабль не был похож ни на один другой. – Юнхо! – раздается громкий возглас со стороны, прежде чем Уен чуть ли не с разбега прыгает в объятия к высокому парню, секундой ранее опустившему тяжелый ящик на палубу, – О, Боже, это правда вы! Сонхва останавливается на расстоянии метра и опирается ладонями о согнутые колени, задушено вдыхая. Весь воздух будто покинул легкие после такой усиленной пробежки, и сейчас рваными потоками вновь насыщает тело. Рядом скрипят доски, когда с трапа спускается еще пару парней, и взгляд скользит в их сторону. Ноги словно сами несут его навстречу, пока он не оказывается в крепких объятиях. – Ты как будто сейчас задохнешься. Так торопился нас увидеть? – мягкий, в сравнение с общим его видом голос дрогнул в усмешке. – Не будь таким самоуверенным, Сан-и. Сонхва треплет чужие, слегка отросшие за время нахождения в море волосы и делает шаг назад, шумно вздыхая. Все проблемы отошли на задний план, стоило только увидеть такие родные лица спустя долгое время разлуки. И все же, он до безумия скучал по каждому из них. А в особенности… – Сан, Минги, чего вы там возитесь?! Я же сказал–, – еще один человек появляется в поле зрения. Чужой строгий голос будто вздагивает и затихает, пока глаза скользят по человеку, зажатому между двумя другими пиратами. Вся суровость с лица испаряется, словно капли воды под палящим солнцем, оставляя за собой только еле заметную нежность. Такую родную нежность во взгляде темных, шоколадных глаз, – Привет, Хва. Секунда. Сонхва потребовалась всего секунда, чтобы выбраться из объятий и кинуться к другому человеку, чуть не повалив его на палубу грубым толчком. Хонджун отступает одной ногой назад, из последних сил удерживая равновесие, чтобы не изваляться в пыли, пока на его лице расползается полное отсутствие понимания чужих действий. Явно не такой встречи от лучшего друга он ожидал после своего долгого отсутствия. – Два месяца! – словно по щелчку пальцев, радость от встречи сменяется гневом, что своей масштабностью и громкостью даже привлекает пару зевак с причала, – Ты сказал, что это займет чуть меньше месяца! Я уже… – Нам пришлось задержаться. – Задержаться?! – злость клубится и поднимается волнами где-то глубоко внутри, – Да я чуть с ума не сошёл! Хонджун слегка опешил, пятерню запуская в отросшие и слегка выцветшие под воздействием соленой морской воды и солнца волосы. На добрую долю секунды на его лицо возваращется та хмурость, с которой он, по-видимому, собирался за что-то отчитать команду, но тут же пропадает, оставляя еле заметный след вины. Вины за то, что не смог сдержать негласного обещания. – Так и будешь злиться, или… – со всей неприсущей себе неуверенностью он чуть распахивает руки в стороны, будто приглашая в объятия, и пару раз моргает, так невинно, словно не на него только что накричали. Сонхва все еще тяжело дышит, со слегка раскрасневшимся от злости лицом и подрагивающими губами. Однако в глазах этой бывалой ярости словно и не существовало. Там было что-то другое – тоска. Глубокая тоска, словно пропитавшая его насквозь за эти месяцы разлуки. Он смотрит на Хонджуна и в глубине души яро ненавидит то, как быстро смог оттаять и сдаться, просто смотря на приглашающие руки и виноватые глаза. И на эту еле заметную улыбку. – О, Боже… – шумно вздохнув, злясь уже больше на себя, чем на кого-либо другого, он делает уверенный шаг вперед, резко, почти агрессивно. – Ну, вообще-то, Капитан. Хонджун едва успел моргнуть, как оказывается в крепких, до боли в плечах, объятиях, и осознает, как нуждался в этом ощущении. Сонхва подбородком упирается в чужое плечо, сжимая в кулаках льняную ткань рубахи чуть крепче, словно отказывается отпускать. В нос ударяет легкий, пропитанный солью, запах, убаюкивая и сводя бурлящий внутри гнев на нет. Хонджун все еще стоит, почти неподвижно, будто боясь спугнуть, и все же обнимает в ответ, обхватывая чужую спину руками. – Я все еще злюсь…, и я скучал. – И я. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем они хоть на миллиметр смогли отдалиться друг от друга. Мир вокруг словно начал вмешиваться, рывками – гул голосов, скрип канатов, звон монет в чужих ладонях. Чайки все также хихикают вдали, развевая эту тишину и обретенное спокойствие. Справа, слишком неловко, кашляет Юнхо. – Хондж– кхм, Капитан, все что надо – выгрузили. Что дальше? Хонджун первым делает пару шагов назад, неловко потирая затылок и обращает свой взгляд на собравшуюся вокруг команду. Он глазами слишком сосредоточенно проходится по каждому, будто что-то изучая и обдумывая, и когда роящиеся мысли останавливают свое движение, решение моментально приходит в голову. Раз вся работа на корабле уже завершена, а тело изнывает по вкусной еде, выпивке и уютным кроватям… – Думаю, мы можем отдохнуть, – взгляд Хонджуна снова возвращается к миловидному лицу друга встречаясь с ним взглядом и задерживается на чужих чертах слишком долго, – Сонхва, для нас же найдется местечко? – Ах, да-да, – он смущенно взмахивает рукой, отводя взгляд так быстро, будто его застали за чем-то постыдным, – Все в лучших традициях, вкусный суп и лучшие комнаты. Думаю, Саджанним уже отправил кого-то подготовить ваши комнаты… И кстати об этом, мне стоит вернуться как можно скорее, мы можем пойти вместе или…? – Конечно, идем прямо сейчас! Воодушевленно хлопнув в ладони, Сан спрыгнул с бочки, уже предвкушая прекрасный отдых в таверне, но лишь громко взвизгнул, когда ловкие пальцы Уена в последний момент успели дотянуться до незащищенного бока парня. Явно разочарованный таким наглым побегом с их импровизированного трона из бочек, младший пытается вновь дотянуться до своего друга, но тот лишь прячется за спиной ничем неповинного Минги. – А ну, прекратили, – доносится слегка гневное Хонджуна, пока взгляд строго обращен в сторону резвящегося Уена, все неумолимо пытающегося достать до Сана. – А ты мне не Капитан, так что не командуй! – самопровозглашенный вестовой чуть хмурится и последний раз предпринимает попытку поиздеваться над пиратом, но все же прекращает, – Сан-и, кто последний до таверны, тот копуша! Он исчезает с пристани также быстро, как и появился на ней, и даже не останавливается, чтобы съязвить в ответ на капитанское «Какие же дети…». Скорее всего уже не слышит, ведь слишком увлечен забегом на скорость с еще несколькими пиратами. Хонджун в последний раз бросает беглый взгляд на пришвартованный корабль позади и делает шаг вперед, невольно утягивая за собой и оставшуюся часть своей команды в лице вечно невозмутимого Чонхо и, на удивление, до ужаса спокойного Минги. Их шаги неторопливы, даже слишком медленны, словно они никуда не торопятся, но каждый уже давно погряз мыслями о горячих пересоленных блюдах и еле терпимыми на вкус напиткам. Солнце уже садилось за горизонт, когда жизнь в порту будто обрела второе дыхание. Больше жителей прибрежного городка выбираются на улицы после знойной дневной жары, многие таверны распахивают свои двери для новоприбывших моряков и завсегдатаев, выпивающих уже по пятой кружке пшеничного эля. Жизнь играет красками и за самым дальним столиком, будто бы скрытого от лишних глаз, но шумящего больше всех. Чонхо и Минги, уже явно заскучавшие, соревнуются в том, кто быстрее сможет осушить наполненную до верхов кружку пива. И в то время как Минги растерянно глядит на очередной заполненный стакан, Чонхо с лёгкой улыбкой аккуратно складывает выигранные монеты в карман. Сан, слегший лишь от половины бокала рома, уже давно отдыхает в любезно подготовленных спальнях, а Уен, вызвавшийся проводить пьянчужку, так и не вернулся за стол. Юнхо, чуть в стороне от общего стола, болтает с местным кузнецом. Их разговоры начинались за обсуждением ремонта якоря, а заканчивались последними слухами и байками – о потерянном судне, о странных огнях в далекой бухте, о морских духах, что будто бы бродят у рифов и топят неравнодушных в морских пучинах. Он смеется, хлопает собеседника по плечу, иногда до ужаса удивляется пугающим рассказам, но взгляд его все равно время от времени скользит к своей команде. И единственный, кому мир вокруг был нипочем – капитан. Держа в одной руке почти пустую кружку темного рома, Хонджун говорит едва слышно, будто делится тайной – он уже был на середине рассказа: – И вот, как только отплыли из Инама, прошло от силы дня три, вдали заметили корабль флота, а ты же знаешь… не очень-то они нас и любят. Приняли решение обходным путем отплыть в Хаен, так там и задержались, - губы легко касаются края деревянного сосуда. – И это заняло так много времени? – возражает Сонхва, – Ни за что не поверю. Словно колокольчики на ветру, смех Хонджуна доносится до ушей и затихает, а на губах играет легкая улыбка. – Как хорошо ты меня знаешь, ну-у, – опустевшая кружка с легким стуком опускается на деревянную поверхность стола, и Сонхва уже на автомате тянется к ней рукой, чтобы заново наполнить, – Сиди. Я что, зря выпрашивал тебе выходной на этот вечер, чтобы ты снова рвался работать? Этому старику только дай повод, гляди, так и отправит тебя драить полы. – Ой, какой ты заботливый, – смешок слетает с губ Сонхва, а в голосе слышится чистое поддразнивание, – Хорошо, буду сидеть смирно и слушать тебя, рассказывай дальше. Хонджун кивает и взгляд его, на жалкие доли секунды, становится слишком загадочным, отстраненным, будто он мыслями перенесся далеко назад. На залитый солнцем причал. Голос становится чуть тише, когда он продолжает. – После Хаена мы выдвинулись почти сразу, но в Сэран напрямую было опасно, мало ли, вновь натолкнемся на флот, а лишних проблем нам не надо. Решили через Хванпо. Знаешь, местечко странное, а еще тихое такое… Пока запасы пополняли, там и встретили его. – Кого? – голос Сонхва почти искрится интересом, но в то же время словно что-то опасливое в душе затаилось. – Старикашка какой-то. И ничего в нем необычного то и нет, но честно, Минги он напугал до чертиков, – Хонджун снова смешок испускает, вспоминая загнанный взгляд члена команды, когда этот загадочный старик так аккуратно свою сморщенную ладонь на его плечо опустил, – Сказал, интересное для меня что-то есть, сундучок всучил непонятный. Я его, значит, спрашиваю, сколько просит за него, а он в копейки какие-то сошелся, будто поскорее избавиться пытался от добра своего. Ну а я что? Я взял, может тут продадим. Сонхва слегка прищуривается, боковым зрением наблюдая, как рука Хонджуна скользит по столу, будто вспоминая ту самую шероховатую поверхность старого сундука. – А что внутри то? – Честно, одним глазком глянул, всякая всячина – безделушки, книги какие-то старые, амулеты, обрывки бумажные. Вот разобрать думаю на днях, может и что полезное откопаю. Все равно в порту делать нечего. Сонхва молчаливо смотрит на Хонджуна в ответ, будто о чём-то задумался. Слишком долго смотрит, не решаясь спросить. А пират, словно мысли чужие читает – да или просто слишком хорошо знает, – вдруг предлагает: – Ты забегай как свободен будешь, сам посмотришь. Может и себе что откопаешь, вдруг – сокровища какие… – тишина между ними повисла, лишь иногда нарушаемая звоном посуды, громким смехом, да тихой мелодией, все из того же уголка зала, – Ладно, пойду, что ли, отдыхать. Ты извини, что сбегаю быстро, но вымотался за последние дни, тело ломит. Но мы здесь надолго, не волнуйся, не оставлю тебя одного, еще надоесть успею. Сонхва кивает мягко, взглядом очерчивая поднимающуюся из-за стола фигуру и сам привстает. Делать ему самому тут больше нечего, да и лица знакомые давно уже скрылись – то и дело, к работе вернуться можно. Он с другом прощается и вслед тихое «Доброй ночи» шепчет. Взглядом до лестницы провожает и только после уже хватает со стола опустевшие кружки, возвращаясь в привычный ритм жизни среди оживленных толп, громких голосов и безудержного прибрежного веселья. Волны об острые скалы ударяются, разбиваясь на множество капель. Песок под ногами холодный, мокрый, местами будто проваливается и в пучину затащить пытается. Темное небо, нависшее над морем – пропасть глубокая, иногда освещаемая яркими вспышками молний. Ветер до ужаса пугающе завывает, ревом своим уши режет. Капли дождя в лицо больно хлещут, словно оставляя за собой маленькие раны. Сонхва идет по берегу – сам не знает куда, просто движется, словно что-то зовет его, тянет за собой. Впереди фигура, еле заметная, неподвижная, стоит у воды. Ноги сами несут его ближе, волны позади обмывают следы, оставляя лишь гладь промокшего песка, словно и не было его здесь никогда. – Эй! Кто ты? – голос чужой, словно и не он вовсе говорит. Тень впереди голову поворачивает и, в ярком свете разгневанных небес, Сонхва видит самого себя. Они смотрят друг на друга, словно отражение в зеркале, не двигаются с места. Изучают друг друга взглядом, таким пронзительным, что кровь в венах стынет, то ли от страха, то ли от чего другого. Кажется, проходит вечность, и тишина между ними, нарушаемая лишь раскатами грома, давит огромным валуном, свалившимся со скалы. Тень действует первой – словно в спешке, поднимается с промокшего песка и быстрым шагом скрывается где-то между скал. Сонхва вслед фигуре смотрит, пока из виду не теряет и тут же вздрагивает. Молния бьет совсем рядом, заливая все вокруг ярким, бездонным светом, и заставляет сердце забиться быстрее от испуга. Взгляд невольно падает на песок впереди, он успевает рваный рисунок разглядеть, и ни единого признака того, что здесь был кто еще. Он один на этом берегу. Сонхва в холодном поту глаза открывает и вздрагивает. Тело ломит и ощущается неподъемным камнем, словно разом закончились все силы. За окном бушует непогода, изредка освещая тесную комнатушку сквозь приоткрытые шторы. Над портом стоит глубокая ночь, дождь хлещет по крышам и тонким оконцам, погружая все вокруг в тихий, монотонный шум. Сонхва переворачивается на бок и сильнее кутается под тонким одеялом. Стоит еще поспать, иначе сил никаких на утро не будет, но сна ни в одном глазу. Перед глазами все еще темный, мрачный пляж и скалы большие такие, острые, будто прикоснешься и порежешься. И тень эта. Стоит прямо в центре, неподвижная, как статуя. И чем дольше Сонхва в темноте лежит, тем яснее перед глазами очертания. Фигура ровная, вытянутая, слишком знакомая. И это лицо – о, Боже, его лицо. Такое же – тот же ровный нос, губы, линия челюсти. Лишь глаза другие, словно неживые. Пустые, как у мертвеца. Сонхва трёт лицо ладонями, пальцы дрожат. «Что это было?» – даже думать не хочется. Он садится на кровати, упрямо отгоняя тревогу и вздрагивает от очередной резкой вспышки за окном. Он обхватывает себя руками за плечи, сжимаясь в комок и сильнее одеяло тянет, будто прячась от чего-то. До утра он так и не смыкает глаз, ворочаясь по твердой постели, и только с первыми лучами рассветного солнца вдыхает полной грудью. Город уже постепенно просыпается, непогода сошла на нет и люди постепенно выходят из своих убежищ, проверяя имущество на повреждения от слишком сильного ветра. Кто-то и вовсе делает вид, будто ничего не произошло. С берега слышатся первые крики чаек и еле различимые разговоры. Ночь расступается перед ярким солнцем, как и обрывки сна отходят на второй план с наступлением нового дня. Солнце уже почти вошло в зенит, доски под ногами слабо поскрипывают, со всех сторон слышатся различные звуки. Порт ожил, снова задавая какой-то свой ритм жизни. Сонхва двиагется медленно, подставляя лицо под теплые лучи солнца и слегка морщится от ярких отблесков на металлических поверхностях. В руках – купленные на почти последние монеты свежие булки, и ноги несут его в сторону знакомого корабля. На борту уже кто-то виднеется, все заняты своими делами. Кивнув головой в знак приветствия, он почти не задерживается на палубе, ступая куда-то вглубь, по хорошо заученному маршруту. Костяшки пальцев осторожно, словно с опаской, пару раз ударяются о деревянную дверь, из-за которой не слышится ни звука. Секунда, две – тишина будто удушает, но тут из-за двери раздается спасительное Хонджуновское «Сонхва?». Наверное, за годы своей жизни, пират уже научился определять гостей по каким-то своим, никому неизвестным признакам. Но, скорее всего, дело лишь в том, что никто, кроме давнего друга никогда так не осторожничает, прежде чем проникнуть в личное пространство. Ни его команда, ни даже Уен, словно никогда не знали это чувство такта. Он приоткрывает дверь и заглядывает лишь наполовину. В маленькую каюту еле проникает солнечный свет сквозь маленькое окошко. Повсюду раскиданы бумаги, карты, всякие безделушки, и местами даже виднеется какая-то одежда, будто скинутая в спешке. Личная каюта капитана хоть и похожа больше на место бедствия – слишком хаотичная, но также прекрасно отражает и своего капитана, такого же безрассудного и непредсказуемого, из-за чего на душе теплее становится. – Привет? – взгляд сразу же падает на Хонджуна, так расслабленно устроившегося на своем стуле. Его взгляд давно оторван от такого беспорядочного количества бумаг перед ним и полностью сосредоточен на новом посетителе, – О, извини… ты занят? – Нет, уже нет. Хонджун улыбается краем губ и откидывается на спинку стула. Взгляд все еще рассеянный, будто его слишком неожиданно вырвали из раздумий или сладкого сна, и, если честно, Сонхва не удивится, что разбудил капитана своим приходом. – Я, эм… будешь? – Сонхва слишком осторожно складывает на стол сложенную газету, разворачивая края и привлекая чужое внимание свежими булочками. Невероятный аромат сладкой выпечки тут же заполняет комнату, – Я подумал, что ты опять не поешь, поэтому… угощайся. Они свежие, только купил. – О, кто я такой, чтобы отказываться? – ухмылка на лице Хонджуна растягивается сильнее, пока руки сами тянутся к выпечке, – Но ты же не просто покормить меня пришел? – Эй, а может только ради этого и пришел? Звонкий смех Хонджуна проникает в каждый угол каюты, наполняя её жизнью. Смех не просто веселый – он искренний, тёплый, проникающий куда-то глубоко под кожу. Хонджун откровенно забавляется, глядя на то, как Сонхва, скрестив руки на груди, слегка выпячивает нижнюю губу и смотрит с самым обиженным видом, на который только способен. Этот взгляд до смешного трогателен, и капитан никак не может сдержаться. – Ладно-ладно, а если серьезно? – смех стихает также быстро как и возник, хотя лицо все еще сохраняет довольное выражение лица. – Да ну тебя! – Сонхва все еще дуется, и выглядит до ужаса смешно, – Кое-кто обещал показать мне бесценный сундук «сокровищ», но раз так, то я пойду… Хонджун это обожает. Он прекрасно знает, что Сонхва никогда не станет злиться или обижаться по таким пустякам, поэтому его театральная игра веселит его еще больше. Он снова срывается на смех, откладывая надкусанную местами булку обратно на помятую газету, и отряхивает крошки на пальцах о брюки. – Он там, - Хонджун тычет куда-то в угол своей каюты, и взгляд Сонхва сразу же падает на самый обыкновенный, и довольно потрепанный сундук. Он стоит там как тень, пыльный, с металлическими вставками и большим висящим ржавым замком, что был чистой формальностью – его никто не запирал. – Да как не посмотрю, тут музей открывать можно и детей за камушки с берега водить на экскурсии. И тут же их и оставлять… Ты все барахло здесь хранишь? – Эй, это все мне нужные вещи, не ценитель ты! Теперь настала очередь Сонхва залиться смехом, и та неловкость, возникшая в самом начале, испаряется в мгновение. Он следит за Хонджуном, легко поднявшимся с места и делает пару шагов следом. Капитан уверенно подходит к недавно приобретенной находке в углу комнаты и ладонью смахивает пыльный слой, прежде чем пальцами ухватиться за край и приподнять массивную крышку. Как только содержимое показывается перед ними, взгляд не может сосредоточиться на чем-то одном. Кажется, этот сундук вобрал в себя всё, что только мог. Ловкие пальцы вытаскивают какой-то мешочек со стеклянными шариками, а следом парочку деревянных статуэток, явно больше похожих на детские игрушки. В непонятную кучу свалены различные книги, обрывки бумаги, какие-то письма с размытыми чернилами. Хонджун моментально выуживает большую стопку и несет к своему письменному столу, чтобы изучить, пока Сонхва опускается на колени перед сундуком и продолжает осматривать оставшуюся кучу безделушек. По началу, каждое его движение сквозит осторожностью, словно прикоснется к чему не следовало и наложит на себя старинное морское проклятье, но с каждой выгруженной на пол рядом вещью или бумажкой, его действия становятся быстрее, уже без той опаски. Он вытягивает из ящика предмет за предметом, иногда поворачиваясь к Хонджуну, чтобы что-то показать. – Это случайно не глаз какого-нибудь морского чудовища? – его голос сквозит сарказмом, пока на губах появляется насмешливая улыбка. Он крутит в руках мутный стеклянный шар, рассматривая со всех сторон каждую потертость, а после откладывает его в сторону к остальной куче, – И вот это вы решили взять? А мешок камней предложат, тоже согласишься? – Эй, за пару монет было грех не взять. Вдруг там древнее и дорогое… что-нибудь. Сонхва тихо усмехается под нос такой детской наивности друга и залазит руками глубже, все ближе и ближе подбираясь к самому днищу сундука. С каждым новым предметом вокруг образуется все больше пыли. Старый запах, пропитанный солью, деревом и временем щекочет чувствительные стенки носа. Сонхва выуживает со дна сундука какую-то деревянную табличку, отряхивая, и тут же морщится. Тихий чих разлетается по каюте, и Сонхва, отпрянув в сторону лишь на мгновение, снова возвраащется к изучению содержимого. Он уже видит деревянную, замшелую поверхность дна и тянется за последними бумажками, как пальцы слишком резко ударяются о дно сундука, и по каюте разлетается необычно глухой стук, словно там было что-то еще. Он подушечками, проходится по каждому краю и уголку, пока не цепляется за еле заметную выемку. – Хонджун… кажется, здесь двойное дно. – Да? Что там? Сонхва слишком резко вытаскивает оставшиеся, прилипшие ко дну обрывки бумаги и вновь возвращается к еле заметному отверстию. Разбухшее от влажности и старости дерево никак не хочет поддаваться, отчего приходится приложить чуть больше усилий. Он царапает и скоблит ногтями, словно от этого зависит вся его жизнь. И возможно что-то охотно останавливало его от открытия этой маленькой тайны. Как будто кричало, что стоило отложить на потом, вернуться к этому позже – или вообще не возвращаться – но интерес и неизвестная тяга не дают остановиться. Спустя еще множество попыток слышится тихий щелчок. Тонкая деревяшка, ранее служившая днищем загадочного сундука без излишних проблем поднимается, открывая вид на неглубокую выемку, уже местами покрывшуюся плесенью и пылью. Пальцы с опасением тянутся к единственному содержимому потайного отсека – старому, хрупкому свитку письма, или чем бы это не являлось, со старинной восковой печатью. Чернила почти выцвели, слова еле читаемы, слишком непонятны. Если приглядеться, то можно заметить множество слов, написанных на непонятном языке. Взгляд скользит по мелким строчкам, словно что-то выискивая, пока не останавливается в самом низу. Там, в уголке, на словно обожженном крае – будто кто-то хотел избавиться, но не осмелился. Сонхва замирает, будто кто-то вырвал воздух из комнаты. Пальцы, касавшиеся края письма, дрожат, едва заметно. Он почти не моргает и не дышит, пока взгляд прикован к символу в углу потрепанного листа. – Где вы взяли это? – голос будто не его, тихий и приглушенный. Затылок прошибает ледяной пот, пока глаза все еще неотрывно всматриваются в еле заметное начертание. – Я же говорил, в порту..., – взгляд Хонджуна отрывается от старых бумажек, и только тогда он замечает чужое состояние, – Сонхва? Что случилось? Перед глазами всплывает шторм, сопровождаемый сильными раскатами грома и яркими вспышками молний. На песке всё та же фигура, с его лицом. И этот злополучный символ, выцарапанный на песке. Тот же самый, что сейчас будто смотрит на него со старого письма. – Я… я видел это во сне.