Сад без цветов

      Се Лянь был в ванне. Он сжимал в онемевших пальцах холодный пластиковый стержень теста на беременность и с напряжением смотрел в зеркало, висевшее над раковиной.       Зеркало безжалостно отражало его бледное, изможденное лицо — глаза, полные тревоги и почти отчаянной надежды, тонкие губы, сжатые в предвкушении приговора или, быть может, чуда.       Он глубоко вдохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Это был ритуал, повторявшийся месяц за месяцем, год за годом. Каждый раз одна и та же пытка ожидания.       С замиранием сердца, почти боясь дышать, Се Лянь открыл глаза и медленно перевел взгляд обратно на тест.       Отрицательный.       Одна полоска.       Одна-единственная полоска — бледная, но беспощадно четкая.       На губах появилась печальная, горькая улыбка. Пелена слез уже привычно заволокла глаза, делая мир вокруг расплывчатым и таким же неясным, как его будущее.       Это был пятнадцатый тест только за этот месяц, не считая бесчисленных предыдущих.       Се Лянь уже давно отказался от покупки в одной и той же аптеке — его слишком утомляли полные сочувствия вздохи фармацевтов. Он брал всегда разные марки и покупал постоянно в разных местах, а в последнее время и вовсе начал заказывать эти тесты через интернет.       Каждая аптека в округе, казалось, знала его как «несчастного омегу, который больше десяти лет не может забеременеть». Наверняка он стал чем-то наподобие местной легенды, печальной городской байкой, которую шепотом передавали друг другу.       Се Лянь не знал плакать ему или смеяться.       Омега осторожно свернул тест в салфетку и сразу же положил в небольшой пакетик, чтобы выкинуть отдельно, подальше от мусорного ведра, где его мог бы случайно найти Хуа Чэн.       Се Ляню было стыдно в который раз показывать эту «пустышку» своему мужу. Хотя его альфа никогда не ругал, не разочаровывался, не упрекал.       Наоборот, Хуа Чэн был непоколебимой опорой, преданным до глубины души, и постоянно одаривал своей безграничной любовью и терпением.       Они с Хуа Чэном были вместе больше двадцати лет, их любовь крепла с каждым днем, становясь глубже и сильнее.        И практически пятнадцать лет они отчаянно старались завести ребенка.       В этом и заключалась самая горькая ирония: бесплодия не было ни у кого из них. Анализы у обоих были хорошие, они регулярно пили все необходимые витамины, вели здоровый образ жизни. Они были первыми друг у друга, их совместимость по всем показателям была идеальной, гармоничной.       При этом… детей у них все еще не было.       Беременности были. Несколько раз Се Лянь ощущал в себе нежный росток новой жизни, чувствовал легкое головокружение и тошноту, слышал радостный стук своего сердца при подтверждении врачей. Но все они заканчивались трагическим выкидышем.       Долгожданные, но не рожденные малыши…       Каждая такая потеря оставляла кровоточащую рану в душе.       Из груди Се Ляня вырвался невольный всхлип. Он тут же отчаянно зажал рот ладонью и сильно зажмурил глаза, пытаясь подавить звук.       Омега не хотел, чтобы альфа услышал плач, не хотел, чтобы Хуа Чэн видел его разбитым. Он не хотел быть обузой, источником боли для того, кто так отчаянно старался быть его светом.       Се Лянь вновь открыл глаза перед зеркалом.       На него смотрел усталый и грустный омега, но все еще не до конца сломленный.       Вопреки всему Се Лянь не терял надежды. Тонкая, но упрямая ниточка надежды все еще теплилась в груди. И она держалась только благодаря непоколебимой поддержке и безграничной любви супруга.       Хуа Чэн… Его Сань Лан… Мысль о нем была маяком в любом шторме. Если бы не он, Се Лянь бы сломался, еще на первом их не рожденном малыше. Это должен был быть мальчик, их первенец, такой же сильный и благородный, как его отец.       Они потеряли малыша на четвертом месяце, когда уже начали выбирать имя, представлять его крошечную кроватку. Се Лянь никогда не был суеверным, но после этого… он начал панически бояться числа четыре.       Тогда, после той первой, самой острой потери, Се Лянь не мог ни есть, ни пить, дни сливались в бессмысленные часы существования.       Только его Сань Лан был рядом, держал за руку, кормил с ложечки, шептал слова утешения, обнимал, когда силы оставляли Се Ляня. И Се Лянь потом, когда боль немного отступала, каждый раз просил у Сань Лана прощения за свою слабость, за то, что он был так поглощен своим горем.       Ведь не только у него случилась эта невыносимая потеря… Хуа Чэн тоже прошел через это, он тоже потерял своего родного сына, но при этом находил в себе силы быть опорой для супруга, скрывая собственную боль за маской непоколебимой поддержки…       Долго омега больше не мог сидеть в ванне. Нужно выходить, поэтому он отворил дверь и вышел из уборной.       Практически сразу перед глазами появился его альфа.       — Гэгэ? — аккуратно, но в тоже время нежно позвал мужчина своего мужа. — Как ты?       Се Лянь поднял свой взгляд.       — Все хорошо… нам… — пауза, вздох, — нужно еще постараться.       Эти слова были произнесены много раз, но они все равно давали надежду и опору обоим.       — Да… — нежная улыбка, — Гэгэ, как всегда прав.       Они пробовали ЭКО.       После месяца изнурительных процедур, на третьей попытке, мир ненадолго вновь обрел краски: Се Лянь забеременел. Каждое УЗИ было праздником, полным трепетного ожидания. По результатам врачи обещали двойняшек — двух девочек. Две маленькие альфочки, предположительно, которые должны были наполнить их дом смехом и топотом крохотных ножек…       Но на пятом месяце их не стало. Внезапно. Без видимых причин.       Несостоявшиеся родители были сломлены этой двойной, невыносимой потерей. Мир потускнел, наполнившись лишь глухой болью и оглушающей тишиной. Но они были друг у друга, и в этом заключалась их сила.       Се Лянь протянул руки и крепко обнял Хуа Чэна, утыкаясь лицом в изгиб его шеи, глубоко вздыхая. Густой, чарующий запах спелой вишни, присущий только его Альфе, окутал, проникая в каждую клеточку.       На душе, истерзанной горем, сразу становилось спокойнее, теплее, будто сквозь мрак пробивался тонкий луч солнца.       Хуа Чэн ответил на объятие с той же всепоглощающей силой, обнимая в ответ. Его руки крепко прижали Се Ляня к себе. Это было безмолвное обещание быть рядом, несмотря ни на что.       — Я сегодня пойду к Фэн Синю и Му Цину, — сказал Се Лянь не прерывая объятия.       Хуа Чэн улыбнулся.       — Я чуть позже к тебе присоединюсь, Гэгэ. Только прикуплю подарков для ФуЯо и НаньФэна… Их непутевые родители по любому им опять ничего не купили.       Се Лянь не смог сдержать усмешки.       — Ох, а я хотел мальчикам купить по мороженому и шоколаду.       Хуа Чэн ласково поцеловал Се Ляня в лоб.       — Хорошо, Гэгэ. С меня тогда конструктор.       Хуа Чэн терпеть не мог Фэн Синя и Му Цина, но их детей… Он любил и постоянно баловал. Он был тем самым «лучшим дядюшкой», который расскажет множество интересных историй, купит много подарков…       Естественно, Фэн Синь и Му Цин долгое время не подпускали Хуа Чэна к своим деткам, но увидев, как Хуа Чэн с ними обращается… Они отступили.       Се Лянь тоже души не чаял в этих мальчишках… но… первое время ему сложно было принять, как у его друзей появились дети… а у них с Хуа Чэном нет.       Это при том, что Му Цин — бета, а беты крайне редко могут вынашивать детей, но Му Цин смог.       Бета, у которого мало шансов зачать ребенка, — смог.       А омега, который по природе должен родить, — не смог.       Несмешная шутка, природа.       Се Лянь завидовал.       Сильно завидовал и ненавидел в себе это чувство. Он любил своих друзей, но эта зависть съедала его изнутри, отравляя радость.       Се Ляню было стыдно.       Он долгое время не мог смотреть в глаза друзьям, чувствуя себя недостойным их счастья, но при этом всегда с радостью сидел с их детьми. Он любил их… он делал абсолютно все…       Но он не смел перетягивать на себя родительство над НаньФэном и ФуЯо, но в порыве отчаяния и сильным желанием иметь детей… иногда так сильно этого хотелось. Фэн Синь и Му Цин будто этого не замечали, а может делали вид… но никаких замечаний он не получал от друзей…       — Ладно, я пойду, Сань Лан, — сказал Се Лянь, поцеловав мужа на прощание в щеку, — Буду ждать тебя.       — Обязательно, Гэгэ, — прошептал Хуа Чэн в ответ, а его теплая ладонь заправила непослушную прядь волос Се Ляня за ухо.              Через полчаса Се Лянь стоял на пороге квартиры друзей, глубоко вдохнул и постучался.       Дверь практически сразу распахнулась, и на пороге возникли они — двое прекрасных мальчиков, НаньФэн и ФуЯо, их глаза сияли неподдельной радостью.              — Лянь-Гэгэ! Пришел Лянь-Гэгэ! — двое мальчишек-беты сразу напрыгнули на омегу, — Наконец-то ты пришел!       Се Лянь тут же подхватил семилетних пареньков.       Да, они очень подросли и были тяжелыми, но Се Ляню плевать. Он любил их держать на руках.       — А ну быстро отцепились от него! — громогласный, хотя и немного усталый голос Му Цина раздался из прихожей. Он появился в дверном проеме, слегка растрепанный, в свободной домашней футболке и таких же мягких штанах, его брови были нахмурены в привычной родительской гримасе. — Вы два слоненка, куда запрыгиваете на своего дядюшку! Он только что пришел, дайте ему отдышаться!       — Все в порядке, Му Цин, — спокойно произнес Се Лянь, крепче прижимая к себе хохочущих детей. На его лице играла мягкая улыбка, словно он прекрасно понимал, что Му Цин лишь делает вид, будто сердится.       — Нет не «в порядке»! Мы уже их давно не носим на руках, только вы с Хуа Чэном продолжаете их тискать как маленьких! Поэтому быстро спустились, вы двое!       — Па-а-а-ап, — проныли мальчишки, не хотя спускаясь с рук.        Их маленькие ножки мягко коснулись пола. Се Ляню безумно не хотелось отпускать детей, чувствуя, как тепло покидает его руки, но он понимал, что не может подрывать авторитет их родителя, особенно когда Му Цин уже выглядел на грани.       — Ребята, это вам, — пока мальчишки далеко не ушли Се Лянь взял сладости для них. Он достал из небольшой сумки два аккуратно упакованных пакетика. — НаньФэну банановое мороженое и шоколад с орехами, — он вручил один пакет НаньФэну, чьи глаза тут же округлились. — А ФуЯо клубничное мороженое и шоколад без орехов, — добавил он, передавая второй подарок.       Се Лянь помнил их точные предпочтения, что всегда вызывало у детей бурный восторг.       На мгновение повисла гробовая тишина, а затем эхо детских визгов разнеслось по всему дому.       — Ааа! Мороженое! Мороженое! — ФуЯо подпрыгивал от радости.       — И шоколад! — вторил ему НаньФэн.       — Что нужно сказать?! — раздался грозный голос Му Цина, его родительский инстинкт сработал автоматически.       — Спасибо-спасибо тебе, Лянь-Гэгэ! — пронзительно закричала пара звонких голосов, и мальчишки, словно два крошечных вихря, вновь налетели на стройного взрослого омегу, обхватив его тонкие ноги.       Му Цин, скрестив руки на груди и сверкнув глазами, недовольно прищурился. Он не без труда, но все же преодолел несколько шагов, отделявших его от гостя и счастливых детей.       — Почему вы так не радуетесь, что я вам покупаю?       — Пап, ты покупаешь только булочки.       — А в некоторых из них есть овощи… бе!       Му Цин тяжело вздохнул, его терпение висело на волоске. Он прижал ладонь ко лбу.        — От шоколада может и все слипнуться, не забывайте, — пробормотал он, вспоминая недавнюю битву за чистые зубы.       — А Сань Лан-гэгэ сказал, что это неправда и ты нас обманываешь.       Му Цин почувствовал, как к лицу приливает жар. Вот уж этот Хуа Чэн!       — Ага, конечно! А ну марш на кухню, живо! Я здесь только вчера убрался! — Его голос приобрел стальные нотки.       Дети пулей убежали.       Му Цин, все еще одетый в выцветшую, но невероятно мягкую домашнюю футболку и свободные штаны, взъерошил волосы. Он выглядел уставшим, но в то же время по-домашнему расслабленным.       — Ты вовремя появился, — выдохнул он, устало улыбнувшись Се Ляню, — учитывая, как дети меня уже третий день морозят этим мороженым. Кажется, их бесконечная энергия вот-вот доведет меня до нервного срыва.       Му Цин жестом пригласил Се Ляня пройти глубже в гостиную. Там, у окна, залитого мягким вечерним светом, стоял большой, обтянутый бархатом диванчик, усыпанный мягкими подушками. Рядом с ним — низкий кофейный столик, на котором уже ждали две аккуратные чашки с ароматным, еще дымящимся чаем.       Отсутствие третьей чашки говорило само за себя.       — Мой непутевый муж как всегда задерживается, — Му Цин лишь махнул рукой, демонстрируя привычное смирение, — не обращай внимания.       Се Лянь улыбнулся. Раньше перепалки друзей были остры, полны колких слов: «придурок», «балбес», «идиот». Но с рождением НаньФэна и ФуЯо эти агрессивные прозвища сменились на что-то более… родное и даже ласковое.       «Непутевый муж» — это было не обвинение, а скорее констатация факта, произносимая с легкой улыбкой и глубоким пониманием.       Когда бета и омега устроились на мягком диване, Му Цин повернулся к Се Ляню. Его взгляд был серьезным.        — Как ты? — спросил он тихо, и в этом коротком вопросе уместилось целое море значений. Это был не просто банальный «как дела», а глубокий, почти интимный запрос: «Как на душе? Получилось ли забеременеть?»       Се Ляню скоро исполнится сорок, и хотя физиологически омеги могут родить даже в 45-50 лет, а альфы способны оплодотворять намного дольше, каждый месяц без результата был ударом. Шанс, конечно, еще был, но он таял с каждым годом.       Се Лянь грустно улыбнулся, его взгляд скользнул по уютной комнате.       — Все хорошо… — начал он, но тут же поправился. — …но могло быть и лучше.       Дела неплохо, нет, я не забеременел.       В его голосе не было горечи, скорее, тихая, привычная печаль. Это не было темой, которую Се Лянь полностью избегал в кругу близких друзей.       Примерно раз в год, когда накопившееся давило слишком сильно, они открывались друг другу, делясь всем наболевшим. И Му Цин, несмотря на свою внешнюю сдержанность, был идеальным слушателем.       Се Лянь хорошо помнил тот день, когда НаньФэн и ФуЯо были еще совсем крошками, и Му Цин, измотанный бессонными ночами и бесконечными детскими капризами, не выдержал. Он обнял Се Ляня, и, рыдая, рассказывал, как невыносимо тяжело с двумя малышами.       После того случая Се Лянь вызвался посидеть с детьми, сколько потребуется…       Хуа Чэн и Се Лянь взяли к себе НаньФэна и ФуЯо на неделю… это была самая радостная неделя. Да, она забрала много сил с маленькими детьми, но они были по настоящему счастливы.       Сейчас Му Цин и Се Лянь просто беседовали о своих школьных годах и пили чай с печеньями. Вечер проходил хорошо.       Вскоре послышался поворот ключа в замке — пришел Фэн Синь. Он сразу же вошел в гостиную, его обычное слегка хмурое выражение лица смягчилось при виде Се Ляня.       — А-Лянь, А-Цин, — поприветствовал он их.       Дети, НаньФэн и ФуЯо, которые до этого тихо сидели на кухне, тут же подскочили и бросились к отцу, а потом, вновь заметив Се Ляня, радостно облепили его, вспоминая, как любимый Лянь-Гэгэ баловал их сладостями.       И вот, уже трое взрослых сидели уютно за столом, пока дети, все еще счастливые от присутствия дяди, уплетали гостинцы, принесенные Се Лянем.       В скором времени Фэн Синь сказал, что ему с мальчиками пора собираться на улицу.        — Нужно пойти прогуляться с детьми перед сном, чтобы они устали и хорошо спали, — объяснил он. Се Лянь хотел предложить свою помощь, зная, как это тяжело, но оба родителя, Фэн Синь и Му Цин, с легкой улыбкой отказались.       — Нет-нет, А-Лянь, не беспокойся, — сказал Фэн Синь. — Вы с Хуа Чэном и так делаете для нас очень много, мы справимся.       Слова друга были искренними, полными благодарности за всю поддержку, которую они получали.       Когда дверь за Фэн Синем и детьми закрылась, Се Лянь и Му Цин остались наедине в уже притихшей квартире. Му Цин поерзал на стуле, словно собираясь с мыслями, потом поднял глаза на друга.       — Се Лянь…       У Се Ляня уже давно была фамилия Хуа, но Му Цин, когда хотел сказать что-то действительно серьезное, всегда использовал его старую фамилию. Это был негласный знак, сигнал о том, что сейчас будет сказано нечто важное.       Му Цин глубоко вздохнул, будто набираясь решимости.       — Я… не могу полностью понять… как тебе… вам тяжело с Хуа Чэном, но… я не хочу скрывать этого… как в прошлый раз с НаньФэном и ФуЯо. Это плохо кончилось… Поэтому я скажу… Мы с Фэн Синем ждем ребенка. Срок одиннадцать недель.       У Се Ляня из рук выпала чашка чая.       — Ох… я… я — омега тут же опустил взгляд на пол, а потом поспешно повернулся в сторону беты, стараясь скрыть мгновенно нахлынувшие эмоции. Его голос дрогнул, пытаясь изобразить искреннюю радость. — Му Цин, это… это чудесно!.. я так рад… так рад за вас! Это здорово!       Он говорил эти слова, а у самого слезы без контроля текли из глаз, обжигая щеки. Каждый звук «радости» казался фальшивкой, которую он не мог контролировать. Собственная реакция жгла его изнутри.       Он ужасный друг. Завистливый и жалкий.       Почему он не может искренне порадоваться за друзей?       Его губы, казалось, скрючились в нечто, похожее на гримасу, а не на улыбку, а глаза были затуманены стыдом и собственной болью.       — Я… я… вас поздравляю! Я… — Се Лянь не мог больше смотреть в глаза Му Цина, зная, какую правду он мог бы прочесть в его собственных, и опустился на колени, чтобы начать собирать осколки, будто это занятие могло отвлечь его от внутренней бури.       Из-за пелены слез он ничего не видел, и, конечно же, острые края впились в нежную кожу ладони, оставляя тонкий, но глубокий порез. Алая кровь немедленно выступила, смешиваясь с остатками чая.       — Се Лянь… прости нас… — Голос Му Цина прозвучал дрожаще. Он сделал движение в сторону друга, чтобы помочь.       — Н-нет! это вы меня простите. я…я… — Се Лянь отдернул руку, словно обжегшись, и его слова превратились в бессвязный шепот. Он чувствовал себя настолько ничтожным, что не мог принять даже сочувствие.       Му Цин сделал шаг вперед, его голос стал ниже, приобретая ту сдержанную серьезность, которая всегда предвещала нечто окончательное.       — Се Лянь, мы не хотели больше детей… — начал он, и в его словах была усталость человека, уже имеющего двух активных сыновей. — Но почти месяц назад я узнал о беременности… Я был потерян. Я не знал, что делать… Я не мог сделать аборт… Потому что… Как я мог?.. — Впервые за долгое время в его голосе прозвучало замешательство, будто он сам не мог до конца понять это необъяснимое родительское чувство. — Мы с Фэн Синем подумали… и решили… Мы отдадим этого ребенка вам.       Осколки со звоном посыпались из ослабевших пальцев Се Ляня.       — Ч-что?       — Послушай, Се Лянь, — Му Цин перехватил его взгляд, в его глазах не было и тени сомнения, только холодная решимость. — Нам достаточно двоих спиногрызов… Но я не могу смотреть на тебя разбитого… и Хуа Чэна. — Он бросил взгляд в сторону, как будто видел перед собой их обоих, истощенных и печальных. — Аборт у меня не поднимается рука сделать… Поэтому это идеальное решение!       — Э-это неправильно… — Голос Се Ляня сорвался, полный отчаяния. Он мотнул головой, пытаясь отмахнуться от этой безумной идеи.       — Се Лянь. — Му Цин произнес его имя твердо, не оставляя места для споров.       — А что почувствует малыш… когда узнает правду?.. — В голосе омеги сквозила боль за еще не родившуюся душу.       Бета усмехнулся.       — Мы ему не скажем. — Ответ Му Цина был сухим и окончательным, будто это был самый очевидный вывод.       — К-как? Но он же все равно будет похож на вас с Фэн Синем! — Голос Се Ляня был почти криком отчаяния, ведь этот аргумент казался ему неопровержимым.       — Мы будем решать проблемы по мере поступления! Наша схожесть просто совпадение!       — А… если ребенок запросит тест ДНК? Как он себя будет чувствовать? У вас двое детей, но именно от него вы решили отказаться!       — Не драматизируй! — надрывно выкрикнул Му Цин, резко опустившись к Се Ляню на колени. Его руки, слегка дрожащие, но на удивление крепкие, схватили лицо Се Ляня, заставляя его поднять взгляд. Глаза Му Цина лихорадочно блестели, а побледневшее лицо покрылось испариной. — Вы с Хуа Чэном будете отличными родителями, явно лучше нас! Намного лучше! Ребенок будет счастлив, что рос с вами, в вашей любви, а не в нашей семье! Мы с Фэн Синем… мы просто не можем дать ему того, что можете дать вы!       У Се Ляня сил не было что-то сказать, голова слабо кружилась, а мысли путались в один болезненный комок. Он лишь слабо, почти незаметно, мотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь отмахнуться от слов, которые приносили лишь боль и недоумение.       Омега не знает, как долго он просидел с другом в таком положении. Мир казался размытым, он слабо слышал какие-то слова, обрывки фраз, повторяемые Му Цином, но не мог их разобрать.       Тяжелое молчание, прерываемое лишь сбивчивым дыханием Му Цина, заполнило комнату, пока среди этих звуков внезапно не раздался скрип открывающейся входной двери.       Се Лянь тут же хотел подскочить, в нем вспыхнула надежда, что это пришел Фэн Синь с детьми, и сейчас все станет на свои места. Это был бы единственный способ остановить Му Цина.       — Гэгэ? — послышался знакомый, глубокий голос возлюбленного, наполненный мгновенной тревогой. Омега интуитивно подался вперед, готовый потянуться к своему альфе, ища в нем спасения и опоры. — Гэгэ? — судя по звукам, Хуа Чэн уже вошел в гостиную, его шаги были быстрыми и нервными. — Гэгэ, что произошло?! Что случилось?!       Не успел Се Лянь что-то сказать, как он тут же ощутил прикосновения своего альфы. Теплые, сильные руки Хуа Чэна обхватили его, мгновенно притягивая к себе. Се Лянь вздрогнул и крепко вцепился в его одежду, прижимаясь всем телом, ища защиты в этом знакомом, успокаивающем объятии. Напряжение, что сковало его тело, медленно начало отступать под ласковыми касаниями.       Му Цин же, увидев Хуа Чэна, словно обрел новую порцию отчаяния. Он резко вскинул голову, его глаза, налитые слезами, встретились с обеспокоенным взглядом альфы.       — Образумь своего омегу! — резко выкрикнул Му Цин, голос его срывался на надрывный шепот. — Я хочу как лучше! Я предлагаю вам нашего с Фэн Синем ребенка! Я беременный… мы с Фэн Синем не справимся с третьим! Мы просто не тянем! И хотим вам отдать малыша! Се Лянь отказывается! Хуа Чэн! У вас будет свой ребенок! Свой! Вы наконец-то сможете иметь ребенка! Зачем ему расти в семье, где его не планировали?!                   Хуа Чэн с удивлением, которое постепенно сменялось глубоким, пронзительным пониманием, смотрел на Му Цина, по чьему лицу уже беспрерывно катились крупные слезы. Се Лянь все еще крепко прижимался к нему, шептал едва слышно: «Нет, нет, это неправильно, Му Цин…»       — Почему вы хотите нам отдать ребенка? — голос Хуа Чэна был спокоен, без тени осуждения, но с нотками глубокого интереса, который, казалось, проникал в самую душу Му Цина. Он держал Се Ляня крепко, ощущая его дрожь, но не отводил взгляда от Му Цина.       — Ты еще спрашиваешь! — воскликнул бета, отчаянно жестикулируя дрожащими руками. — Мы изначально с Фэн Синем не планировали детей! Совсем! Но… смотря на вас, на Се Ляня, у которого нет детей, мы чувствовали себя ужасно! Как… как у нас будут дети, и мы их не хотим?! Позор нам таким родителям! Только благодаря вашей поддержке мы смогли вырастить НаньФэна и ФуЯо. Третий… — Му Цин заломил руки, его голос совсем сорвался, — Мы не справимся. Это слишком. Это невыносимое бремя!       — Не ври, — спокойно сказал Хуа Чэн. Его низкий, ровный голос, как спокойная вода, способная погасить самый сильный огонь, прозвучал среди истерики Му Цина.       Му Цин замер, как пораженный громом, его лицо исказилось.        — Что ты сказал?! — с трудом выдавил он.       — Ты хочешь этого ребенка, — спокойно повторил Хуа Чэн, его глаза были наполнены мягким, но твердым пониманием, — и Фэн Синь тоже. Вы оба его любите, даже если сами боитесь признаться в этом. Но вам стыдно перед нами. Стыдно признаться в своем счастье, когда другие кажутся несчастными. Если у вас есть возможность… рожайте, воспитывайте. Не нужно нас жалеть. Да, вам было тяжело, но вы любите своих детей… — Хуа Чэн взглянул на Му Цина, заметив, как тот вздрогнул, — и этого малыша, который еще не родился, вы тоже любите. Не отказывайтесь от него из-за ложного чувства вины или стыда.       Му Цин видно, хотел, что-то выкрикнуть, но Хуа Чэн его остановил.       — Тебе… нельзя нервничать в таком состоянии. Мы с Гэгэ… — взгляд упал на молчаливого омегу, который просто тихо обнимал своего альфу… — обсудим это друг с другом, но и вам с Фэн Синем, тоже нужно поговорить.       Му Цин ничего не ответил, лишь аккуратно положил себе руку на живот.       Хуа Чэн проследил за его действием и невольно закусил губу, вспоминая, как гладил животик своего омеги… пока они не потеряли детей.       — Мы… пойдем, — только сказал альфа, помогая подняться Се Ляню.       Омега послушно поднялся и не отходил от своего супруга, только грустным взглядом посмотрел на Му Цина и прошептал одними губами: прости.       Семейство Хуа покинуло дом друзей, но даже выйдя на площадку, они видели Фэн Синя. Он наблюдал за детьми, которые с восторгом рассматривали и собирали подаренный Хуа Чэном конструктор — яркие детали, символизирующие создание нового, будущего.       Их звонкий смех и счастливые возгласы доносились до Хуа Чэна и Се Ляня, эхом отдаваясь в их сердцах, усиливая ощущение собственной потери и невольного, горького контраста. Хуа Чэн взял Се Ляня за руку и повел его прочь, от этого счастья, которое было доступно их друзьям, но не им.       Они вернулись в свою большую, но оглушающе пустую квартиру. Ее просторные комнаты казались холодными и безжизненными, каждый уголок кричали об отсутствии того, кого здесь так ждали.       Хуа Чэн начал говорить медленно, подбирая слова, словно боялся спугнуть хрупкий момент или причинить новую боль.       — Гэгэ… меня не было когда ты говорил это… поэтому я хочу спросить… ты точно не хочешь взять… ребенка?..       Се Лянь крепче сжал его руку, его взгляд был задумчивым.       — Сань Лан… мне кажется… это неправильным… Мы будем помогать им с малышом… но малыш должен воспитываться в своей семье… так нельзя… — Его слова были мягкими, но пронизаны непоколебимой принципиальностью.       Он не мог представить себе, как можно отнять ребенка у родных родителей, даже если те и были их друзьями.       Ребенок — это не утешение, не замещение, а отдельный, живой человек, требующий своих корней и своей истории.       — Гэгэ снова прав… — Хуа Чэн вздохнул, признавая мудрость своего омеги, хотя эта мудрость и ранила его.       — Прости, что я у тебя такой непутевый омега, — Се Лянь тихо прошептал, и в его голосе слышалась давняя, глубоко засевшая боль.       Обычно, если у пары не получается завести ребенка, все шишки прилетали на омегу, именно его считали «неспособным» забеременеть, «неполноценным».       Первое время Се Лянь очень боялся услышать подобные слова от Хуа Чэна, боялся, что Сань Лан тоже начнет винить его, но потом понял, каким дураком был… Его Сань Лан никогда такого не скажет, никогда не бросит на него тень такой несправедливости.       — Гэгэ, не говори так… это я у тебя непутевый альфа. — ответил Хуа Чэн, пытаясь разрядить напряжение, и в его словах тоже была горькая самоирония.       Се Лянь тихонько засмеялся, этот смех был полон нежности и глубокого понимания между ними.        — Мы оба такие непутевые… — сказал омега, а затем продолжил, — Фэн Синь и Му Цин отличные родители… они на себя наговаривают… Сань Лан… я… я бы очень сильно хотел родить тебе ребенка… но… даже когда мы пробовали суррогатное материнство… у нас не получалось. — Голос Се Ляня дрогнул, и он едва не заплакал, вспоминая все тщетные попытки.       Это была правда. Они пробовали четырежды, с двумя разными омегами, которые были тщательно отобраны и прошли все необходимые обследования.       Хуа Чэн не жалел никаких средств, вкладывал огромные деньги, время и надежды, но… никто из кандидаток даже не забеременел. Словно само мироздание противилось их желанию стать родителями, закрывая перед ними все возможные пути.       Эта жестокая реальность была самым тяжелым грузом на их сердцах.       Хуа Чэн долго молчал, собираясь с мыслями, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, вглубь их общего будущего. Наконец, он нарушил тишину, его голос был осторожным, полным нерешительности и едва уловимой надежды.       — Я хотел тебе предложить… Но боялся… может, попробуем взять малыша из детдома?       Се Лянь медленно поднял взгляд на своего альфу, и в его глазах отразилось такое же невероятное облегчение, смешанное с изумлением.       — Я сам хотел тебе сказать… но думал… что ты хочешь именно своего малыша, кровного.       — Я… я тоже самое думал про Гэгэ, — ответил Хуа Чэн, и в их молчании, наступившем после этих слов, не было больше ни боли, ни страха, а лишь новая, хрупкая, но такая желанная надежда, расцветающая между ними, доказывая, что их сердца бьются в унисон.       Хуа Чэн и Се Лянь уже бы на следующий день побежали за малюткой, но понимали, что им нужно еще раз обсудить все с друзьями. Они готовы подождать несколько дней, чтобы Фэн Синь и Му Цин обдумали все хорошо и поняли, что им не нужно отказываться от собственного ребенка, чтобы семья Хуа стала счастливой.       Но неожиданно друзья сами пришли к ним на следующий день. Вдвоем, без детей. Оба были уставшие, как будто они не спали всю ночь.       Возможно, так и было.       Заговорил первый Фэн Синь:       — Вы… — мужчина неловко отвел взгляд, — вы точно уверены?       Фэн Синь не стал озвучивать предложение вслух… все и так было понятно, о чем будет речь.       Се Лянь, до этого момента крепко прижимавшийся к Хуа Чэну, шагнул вперед к друзьям и обоих взял за руки. Если Фэн Синь с некой надеждой смотрел на друга, то Му Цин старательно избегал взгляд. Было видно, как у беты были красные глаза и синяки под ними.       — А-Цин, А-Синь… — произнес Се Лянь, — Не наговаривайте на себя, вы и в третий раз будете хорошими родителями… Вы чудесные для ФуЯо и НаньФэна. Да, мы помогали вам… но… они выросли сейчас такими добрыми и отзывчивыми благодаря вам. Мы… с Сань Ланом не можем принять ребенка, у которого уже есть такие замечательные отец и папа…       Слова Се Ляня, казалось, прорвали плотину в Му Цине. Он резко поднял взгляд, его красные глаза, наконец, встретились с глазами Се Ляня, полные боли и какого-то недоумения.       — Но как же ты? — не выдержал Му Цин, его голос был надломлен. — Ты всегда больше нас с Фэн Синем мечтал о детях, когда мы сами только ходили в школу!..       Се Лянь улыбнулся, и эта улыбка была полна искренней любви.       — У нас Сань Ланом… будут дети… только те… которые не успели испытать родительского тепла.       Фэн Синь и Му Цин между собой переглянулись.       — Мы с Гэгэ пойдем в детский дом, — сказал альфа, подойдя к трем друзьям, и встал в привычном жесте позади своего омеги.       — Поэтому, — Се Лянь невольно посмотрел на живот Му Цина, в груди опять предательски все заныло, — ваш малыш останется вашим…       Му Цин, словно преодолевая невидимый барьер, тихо произнес, глядя в свои руки, покоившиеся на животе:       — Сюаньчжень, — тихо сказал бета.       Имя, выбранное с такой заботой и нежностью, что оно само по себе звучало как обещание.       — Красивое имя, — улыбнулся омега, и его одобрение прозвучало искренне, рассеивая последние нотки напряжения.       Наступила секундная тишина.       — Подожди… — заговорил Фэн Синь, его голос был полон возмущения. — Ты выбрал имя не посоветовавшись со мной?!       Му Цин закатил глаза.       — Мне хватило того, что ты НаньФэна чуть не назвал Цзюйян! Я рожаю! И я буду называть нашего ребенка! А будешь возмущаться, я ему и свою фамилию отдам!       Се Лянь всеми силами старался сохранить серьезное выражение лица, но не смог сдержать смеха.       Му Цин никогда не собирался брать фамилию Фэн Синя, даже из всей любви к нему, но двойняшки все равно носили иероглиф «Фэн» в своем имени. Хотя беты тоже могли давать свои фамилии потомству, поэтому не исключено, что Му Цин добьется того, что малыш будет Му Сюаньчжэнь.       У омег не было возможности давать фамилии своим детям, но Се Ляню нравилось, как звучит его новое имя — Хуа Лянь. А ведь… у их ребенка тоже будет эта прекрасная фамилия…       По скорей бы увидеть их маленького малыша Хуа…

***

      Хуа Чэн и Се Лянь стояли напротив небольшого аккуратного здания с огороженной детской площадкой.       Обычно, если и берут детей из детского дома, то стараются брать совсем малышей — младенцев или крошек ясельного возраста, чтобы иметь возможность вырастить их с нуля, вложить в них свою любовь с самых первых дней. Но у Хуа Чэна и Се Ляня не было конкретно такой цели.       Для них не имело значения, какого возраста будет их ребёнок, какого пола, с какими особенностями. Они просто хотели стать родителями. Они просто хотели подарить любовь, дом и семью тому, кто в этом нуждался, кто ждал их.       Их сердца горели одним желанием — стать семьей.       С глубоким вдохом они открыли дверь и зашли в здание. Сразу же их оглушил нарастающий гул детских голосов: звонкий смех, чей-то плач, быстрый топот маленьких ножек, перемешанный с мягкими, успокаивающими интонациями воспитателей.        Хуа Чэн, как всегда уверенно и целеустремлённо, сразу направился в сторону администрации, чтобы уладить формальности и договориться о встрече. Се Лянь же остался в коридоре.       Его сковывал необъяснимый страх — страх неизвестности, страх не оправдать чьих-то ожиданий, страх не быть достаточно хорошим родителем. Он присел на невысокую лавочку, чувствуя, как его сердце бешено колотится в груди. Он боялся заходить в группы, видеть множество детских лиц, выбирать… или быть выбранным.        Чувство огромной ответственности давило, и он предпочитал оставаться в этом тихом уголке, пока Хуа Чэн беседовал с руководителем.       Так он и сидел, утонув в своих тревожных мыслях, пока из одной из дверей не вышла молодая воспитательница, а за ней, словно дружный паровозик, выстроились малыши дошкольного возраста. Судя по времени и по настойчивому запаху теплой еды, дети отправлялись на обед. Они были одеты в чистых, хоть и не новых, ярких комбинезонах и платьицах, и их радостный галдеж наполнял коридор жизнью.       Се Лянь пробегался глазами по деткам, их личикам, выражениям.       Кого бы он выбрал? А Хуа Чэн? Понравятся ли они им? А что, если они не понравятся ни одному ребёнку? А что, если они не смогут выбрать, и уйдут отсюда с еще большей тоской в сердце? Он настолько погрузился в свои внутренние терзания, что едва слышал окружающий шум.       Внезапно этот поток мыслей прервал громкий, чистый детский голос.       — Папочка!       Се Лянь вздрогнул. Он никак не отреагировал, потому что… его так никогда никто не называл. Это слово было незнакомо, чуждо, прекрасно и пугающе одновременно. Но тут…       — Папочка!       И вот уже к нему, словно крохотная ракета, подбегает маленькая, миленькая девочка, не старше четырёх, а может, и пяти лет. Её светлые, почти белые волосы были заплетены в две озорные косички, а глаза сияли таким ярким, чистым светом, что Се Лянь едва мог дышать. Крохотные ручки крепко обхватили его ногу, а взгляд, полный безграничной веры и любви, устремился прямо в его душу.       — Ты же мой папочка? Ты пришел за мной?       Се Лянь был потерян. Его сердце пропустило удар, а слова застряли в горле. Он никогда не испытывал ничего подобного. Но, несмотря на полное смятение, он будто знал, что ответить. Это было так интуитивно, так правильно. Он почувствовал, как его сердце наполнилось невероятным теплом и неведомой ранее нежностью.       — Да… — Его собственный голос звучал незнакомо, чуть хрипло, но с невероятной уверенностью, которую он сам не понимал. Как будто это было предначертано.       Глаза девочки наполнились слезами счастья, и она прижалась к нему сильнее.       — Папочка… я так долго тебя ждала…       Се Лянь обнял крохотное тельце, которое дрожало от сильных эмоций. От девочки пахло конфетами. Запах был сладкий и карамельный. Омежка. Маленькая омежка так сильно прижималось к нему.       — Гэгэ?       Хуа Чэн замер у двери, наблюдая за этой трогательной сценой. На его лице отразилось удивление, но в глазах промелькнула нежность. Он знал, как сильно Се Лянь переживал из-за предстоящего выбора, и видеть его таким счастливым, хоть и немного растерянным, было для него невероятно трогательно.       — Гэгэ, все в порядке? — Хуа Чэн подошел ближе, стараясь не спугнуть малышку. Он опустился на корточки рядом с ними и ласково посмотрел на Се Ляня, ища подтверждения, что все хорошо.       Се Лянь оторвался от девочки и взглянул на Хуа Чэна. В его глазах плескалось столько эмоций, что Хуа Чэну на мгновение стало страшно. Растерянность, восторг, неуверенность и… какая-то невероятная, всепоглощающая любовь.       — Сань Лан, — прошептал Се Лянь, — она… она назвала меня папочкой.       Хуа Чэн улыбнулся, и эта улыбка была полна тепла и понимания. Он протянул руку и нежно коснулся щеки девочки.       — Здравствуй, малышка. Я — Хуа Чэн, друг твоего папочки. Ты очень милая. Как тебя зовут?       Девочка немного смутилась, но не отпуская Се Ляня. Она посмотрела на Хуа Чэна своими большими синими глазами, словно оценивая его, и тихо ответила:       — Меня зовут Жое… просто Жое. А ты… ты тоже мой папочка?       Хуа Чэн на мгновение замер. Этот вопрос застал его врасплох. Он посмотрел на Се Ляня, ища поддержки и совета. Се Лянь же, в свою очередь, просто улыбнулся ему в ответ, давая понять, что решение за ним.       Хуа Чэн снова перевел взгляд на Жое и, с теплой улыбкой, ответил:       — Да, — а потом Хуа Чэн хитро улыбнулся, — как ты можешь быть просто Жое, у тебя же есть фамилия, ты ведь наша дочка… — Мужчина аккуратно, заправил выбившую прядь волос за ухо малышке. — Хуа Жое…       Се Лянь еще шире улыбнулся от имени девочки, а в глазах спустя столько лет наконец появились слезы счастья. Омега проговорил тихим голосом наблюдая за тем, как малышка внимательно рассматривает Хуа Чэна:       — Ты наш дивный и долгожданный цветочек…