Забвение в чужих руках

Полумрак шумного, но не кричащего бара. Музыка – приглушенный блюз – создает фон, а не заглушает голоса. Запах старого дерева, сигарет (даже если курить нельзя, дух пропитал стены) и дорогого виски. Поздний вечер, будний день. Тот час, когда одни уже ушли, а другие только начинают глушить одиночество. Хи сун сидел в углу, за высоким столиком, как будто пытаясь слиться с тенью. Перед ним стоял почти пустой стакан с остатками янтарного виски – уже третий или четвертый, он сбился со счета. Его плечи были неестественно ссутулены, будто невидимая гиря давила ему на шею. Костюм, некогда безупречный, теперь выглядел помятым, галстук ослаблен. Взгляд был мутным, устремленным куда-то в пятно на столешнице, но не видящим его. Лицо – маска измученной печали. Морщины у глаз и рта, обычно придававшие ему солидность, сейчас казались глубокими трещинами горя. Он не плакал громко, но редкие, тяжелые слезы медленно скатывались по щеке, оставляя влажные дорожки. Мужчина их даже не вытирал. Его пальцы судорожно сжимали стакан – белые костяшки выдавали внутреннее напряжение, которое уже не могло сдерживаться внутри. Тот парень появился внезапно, как яркая вспышка в этом угрюмом уголке. Подсел к столику с непринужденной улыбкой, держа в руке свой стакан. Одет был стильно, но небрежно – модная куртка поверх футболки, легкая небритость. Его глаза, живые и любопытные, сразу же заметили состояние соседа. Улыбка сменилась выражением искреннего, неподдельного участия. Не было ни брезгливости, ни навязчивости, только тихая готовность быть рядом. Дэ Хо не стал сразу лезть с расспросами. Он просто сел рядом, поставил свой стакан и кивнул бармену, указывая на пустой стакан Хи Суна. Новый виски появился перед разбитым мужчиной почти мгновенно. –Тяжелый день? – спросил Дэ Хо мягко, его голос был теплым, бархатистым, легко пробивающимся сквозь фоновый шум. Он не смотрел пристально, его взгляд скользил по барной стойке, давая Хи Суну пространство. Тот вздрогнул, словно очнувшись. Он поднял мокрые от слез глаза, полные такого невыразимого страдания и растерянности, что Дэ Хо на мгновение замер. Мужчина попытался что-то сказать, сглотнул ком в горле, но вместо слов вышел лишь сдавленный, горький стон. Он резко отхлебнул из нового стакана, пытаясь сжечь эту комок, но алкоголь лишь обострил боль. –Она... она...– Хи Сун выдавил наконец, голос хриплый, срывающийся. – Семь лет... Семь лет жизни... А он... какой-то мальчишка с работы... Его пальцы снова сжали стакан так, что казалось, стекло треснет. Новая волна слез хлынула сильнее. Он опустил голову, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Весь его вид кричал о предательстве, крахе мира, абсолютном одиночестве. Он был "раздавлен". Дэ Хо не стал говорить пустых слов вроде "все будет хорошо". Он просто подвинулся ближе. Его движение было плавным, ненавязчивым. –Эй, эй, полегче,– произнес он тихо, почти шепотом, но так, чтобы Хи Сун услышал сквозь собственные рыдания. – Дыши. Просто дыши, ладно? Он осторожно, без резкости, положил свою руку Хи Суну на предплечье. Не хлопал по спине, не обнимал – просто "прикоснулся". Твердо, тепло, якорем в этом шторме горя. –Это... это адская боль,– сказал Дэ Хо, признавая очевидное. Его голос был полон сочувствия, без тени осуждения.–Предательство... оно выбивает землю из-под ног. Чувствуешь себя дураком, ничтожеством... и так чертовски одиноко. Он говорил не абстрактно, а так, словно сам хоть краем переживал нечто подобное. Хи Сун поднял на него заплаканные глаза, в них мелькнуло что-то вроде удивления – кто-то "понял"? Кто-то не смеется, не отворачивается? –она выбрала " его", – прошептал Хи Сун с горьким, невероятно уязвленным недоумением. – Все, что я строил... все, ради чего... к черту. Дэ Хо мягко сжал его предплечье. –Не ее выбор определяет твою ценность, понимаешь? Ты не стал хуже из-за того, что она оказалась слепа или глупа. Это ее потеря, чувак. Ее огромная, чертова потеря. Он пододвинул стакан Хи Суна чуть ближе. –Выпей. Сейчас это, может, и не лекарство, но... даст передышку. Иногда нужно просто пережить эту ночь. Минута за минутой. Хи Сун послушно, почти машинально, сделал еще один глоток. Дрожь в плечах стала чуть меньше. Слезы текли, но уже не так бурно. Он смотрел на Дэ Хо, этого незнакомца, чьи слова, пусть и не волшебные, доносились сквозь туман его горя с какой-то неожиданной ясностью. В глазах молодого человека не было жалости, которая унижает, а было "сопричастное понимание", смешанное с живой, теплой человечностью. В этом шумном баре, среди чужих людей, Хи Сун вдруг почувствовал, что он не "совсем" один. Что есть плечо, на котором можно, хотя бы на эту мучительную ночь, оставить часть своей невыносимой тяжести. Виски текло рекой. После той первой, хрупкой нити понимания, протянутой Дэ Хо в темном углу бара, что-то сломалось в плотине отчаяния Хи Суна. Боль, сдержанная годами солидности и семьей, вырвалась наружу с разрушительной силой. Он больше не плакал тихо. Он говорил. Громко, бессвязно, перескакивая с воспоминаний о свадьбе на гневные обвинения в адрес жены и ее любовника, на жалобы о пустоте в их некогда общем доме. Дэ Хо не отходил. Он слушал. Подливал. Иногда вставлял короткие, меткие фразы, которые, казалось, на секунду прорезали алкогольный туман Хи Суна: "Ты не виноват, что она не увидела, что имела", "Пустота – это место для чего-то нового, пусть сейчас это кажется адом". Его собственная жизнерадостность притупилась, сменившись на сосредоточенную, почти нежную заботливость. Он видел глубину раны и понимал, что веселье здесь неуместно. Он предлагал тосты "за конец дерьмовых глав" и "за то, чтобы завтра болела только голова, а не душа". Виски сменялось текилой, потом чем-то сладким и обжигающим. Хи Сун перестал видеть бар. Он видел только этого молодого человека с теплыми глазами и твердой рукой, которая то и дело ложилась ему на плечо или предплечье, как якорь в бушующем море. Дэ Хо казался единственной реальной, живой, "понимающей" вещью в этом качающемся мире. Его смех, когда он рассказывал какую-то глупую историю, чтобы отвлечь Хи Суна, звучал как колокольчик в аду. Хи Сун ловил этот звук, тянулся к нему. В какой-то момент Дэ Хо предложил выйти подышать. Ночь была прохладной, но не свежей – городской воздух пропитался выхлопами и влажным асфальтом. Хи Сун оперся о стену, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Дэ Хо был рядом, его плечо – твердая опора. –Держись, старина,– прошептал Дэ Хо, его дыхание пахло лаймом и текилой. Его лицо было близко. Очень близко. В тумане горя и алкоголя в мозгу Хи Суна щелкнул какой-то выключатель. В этих глазах не было жалости, там было что-то другое... что-то теплое, притягательное, "спасительное".Жажда заглушить боль, слиться с чем-то, что не причиняло страданий, была невыносимой. Хи Сун не помнил, кто наклонился первым. Помнил только внезапное тепло чужих губ на своих. Грубых, неловких, отчаянных. Ожидание отторжения, удара. Но его не последовало. Вместо этого – тихий стон, не протеста, а... удивления? И ответное движение. Губы Дэ Хо были мягче, чем он ожидал. А его руки... его руки уже не просто поддерживали, они обвили Хи Суна, притягивая ближе. Поцелуй был соленым от слез, горьким от алкоголя и безумно, невероятно нужным для Хи Суна в эту секунду. Это был не поцелуй страсти, это был поцелуй "забвения".Оазис в пустыне горя. Дальше – обрывки. Лестница. Лифт? Ключи, которые никак не хотели входить в скважину. Смех Дэ Хо, уже снова легкий, но хриплый. "Дай сюда, неудачник!" Темнота чужой прихожей. Запах, незнакомый и чуть пыльный. Диван? Кровать? Тепло тела рядом в кромешной тьме и шепот того дивного парня. Далее Хи Сун провалился в черную, бездонную яму небытия, где не было ни предательства, ни боли, только тяжесть в висках и ощущение, что он не один. Алкоголь и адреналин после поцелуя создали токсичный коктейль. Горе, стыд и абсолютная потерянность сжались в комок в его груди. Мысль остаться одному в этой чужой темноте была невыносима. Он вцепился в рукав Дэ Хо. –не уходи, – вырвалось хрипло. Это не было приглашением. Это был крик потерянного человека, цепляющегося за последнюю соломинку. –Не оставляй... одного. В его глазах снова стояли слезы – не тихие, как в баре, а отчаянные, панические. Дэ Хо замер. Он видел эту бездонную боль, эту детскую беспомощность в глазах человека чуть ли не вдвое старше его. Его собственное сопротивление дрогнуло, раздавленное волной сочувствия и собственного алкогольного тумана. «Окей, – прошептал он сдавленно. – Окей. Я... посижу тут». Он осторожно присел на край кровати. Но Хи Сун потянул его сильнее. Не рассчитав силы, он стянул Дэ Хо на себя. Тот тяжело рухнул на него, их тела сплелись в нелепом клубке на скрипучей кровати. Внезапная близость, тепло, вес другого человека – все это обрушилось на Хи Суна. Он задыхался – не от тяжести, а от нахлынувших чувств. Боль, одиночество, потребность в забвении – все слилось в один слепой инстинкт. Его руки, еще минуту назад слабые, судорожно обвили Дэ Хо. Он не целовал его. Он *впился* в его губы, отчаянно, грубо, ища не удовольствия, а уничтожения мыслей. Это был поцелуй утопающего, хватающегося за воздух. Дэ Хо вскрикнул от неожиданности, попытался оттолкнуться. –Стой... Хи Сун, что ты... Но его протест утонул во влажном, соленом от слез поцелуе. И что-то щелкнуло. Может, его собственная жалость, перешедшая черту. Может, алкоголь, наконец, снес последние барьеры. А может, этот отчаянный, животный порыв Хи Суна пробудил в нем что-то спящее и запретное. Вместо того чтобы оттолкнуть, он ответил. Сначала неуверенно, потом с нарастающей силой. Его руки перестали сопротивляться, они скользнули по спине Хи Суна, ощущая напряжение мышц под мятой тканью рубашки. Поцелуй стал глубже, жарче, потеряв остатки нежности. Это был уже не утешитель и утешаемый. Это были два тела, нашедшие в темноте и опьянении способ заглушить внутренних демонов – у одного боль, у другого, возможно, его собственные сомнения или просто пьяную искру влечения. Одежда мешала. Руки Хи Суна, неуклюжие и торопливые, рвали пуговицы рубашки Дэ Хо. Тот помогал, его дыхание стало прерывистым, хриплым. –Подожди... дай...– бормотал он, сбрасывая собственную куртку, стаскивая футболку через голову. Кожа к коже. Жар в маленькой комнате стал невыносимым. Все было грубо, неловко, продиктовано алкоголем и шквалом эмоций, а не страстью. Прикосновения – слишком резкие, поцелуи – больше похожие на укусы, попытки найти удобное положение на узкой кровати. Хи Сун действовал как автомат, движимый только слепой потребностью "чувствовать", быть "занятым", чтобы не думать. Дэ Хо то поддавался, то пытался взять инициативу, его движения были порывистыми, лишенными обычной грации. Стоны были скорее от боли (удар локтем о стену, зубы, впившиеся в плечо), чем от удовольствия. В какой-то момент, в густой тьме, разорванной только светом фонаря из окна, они нашли ритм. Хаотичный, пьяный, но ритм. Хи Сун зарыл лицо в шею Дэ Хо, его тело напряглось как струна. Он не думал о поле партнера. Он думал о пустоте, которая на секунду, всего на бесценную секунду, отступила под натиском чистой физиологии, под грохотом крови в ушах, громче мыслей. Он издал звук – не имя, не стон наслаждения, а хриплый, гортанный выдох облегчения, как будто из него вырвалась часть накопившегося яда. Дэ Хо ответил тихим, прерывистым стоном, его пальцы впились в спину Хи Суна, оставляя следы. Затем он обмяк, тяжело дыша. Тишина. Только хриплое дыхание и гул города за окном. Алкоголь, отступивший на мгновение, накатил новой, сокрушительной волной. Хи Сун почувствовал, как сознание уплывает. Он скатился на бок, утащив за собой часть простыни. Его последним осознанным ощущением было липкое тепло между тел и тяжелая рука Дэ Хо, бесцельно лежащая на его ребрах. Потом – только чернота, без сновидений, без боли, без мыслей. Забвение, за которое он заплатит утром неподъемной ценой стыда. Дэ Хо лежал, глядя в потолок, ощущая, как быстро остывает пот на коже. Шок, физическое истощение и остатки алкоголя медленно погружали его в тяжелый, беспокойный сон. Последняя смутная мысль: "Что мы наделали?" – потерялась в пучине похмельного забытья.