В ловушке его любви

Весь день Сонхун ходил по особняку, будто на лезвии ножа. Ни один шаг не был свободен от мыслей: Что, если…? Что, если это ловушка? Что, если он потеряет контроль? Что, если одна ночь изменит всё? Он избегал взгляда Хисына, его прохладного голоса, его запаха. Проклятого запаха, от которого у него подкашивались колени. Даже утренние привычные команды превращались в короткие кивки. Ни малейшего шанса на близость. Ни малейшего шанса выдать себя. Но время неумолимо шло — и вот она. Ночь. Он стоял под душем дольше, чем обычно. Горячая вода стекала по телу, смывая усталость… Но не мысли. Не возбуждение. Не тревогу. Он выбрал простую одежду — мягкую рубашку, свободные брюки. И стоял теперь перед дверью. Как мальчишка, забывший, за чем пришёл. Войти или нет? Сдаться или уйти? Позволить… или остаться верным себе? Он даже не заметил, как дверь открылась сама. Хисын стоял на пороге — и усмехался. — Дворецкий, ты слишком долго, — сказал он тихо, как будто устало. И прежде чем Сонхун успел что-то сказать, его рука замкнулась на запястье. Твёрдо. Уверенно. Без просьбы — как приказ. Он втянул его в комнату. Прошёл мимо роскошных шёлковых штор, мимо ароматов, мимо стола с вином и бокалами — прямо к кровати. Сонхун не сопротивлялся. Он просто шёл. Шёл, как на край пропасти. И когда они дошли — Хисын отпустил его запястье. И толкнул. Не грубо. Не жестоко. Но с такой лёгкой силой, что Сонхун рухнул на матрас, распластавшись, будто так и было задумано. Он поднял взгляд. На лице — маска спокойствия. Как всегда. Но в груди — буря. Глубокая, всепоглощающая, разрывающая на части. Хисын смотрел на него сверху. Как на подарок. Как на выбор, который он уже сделал за двоих. Сонхун не знал, что делать. Но тело его знало. Оно хотело. Хотело, чтобы его тронули. Хотело, чтобы не останавливались. Хисын приближался, как хищник. Не спеша. Каждое движение — сдержанное, уверенное, будто он знал исход этой сцены ещё до начала. Сонхун замер. Он знал, что надо отступить. Уйти. Убежать, пока не поздно. Но он остался. Когда Хисын подошёл ближе, воздух сгустился, как перед грозой. Он не бросился. Он не схватил. Он просто наклонился — и начал с шеи. Губы, тёплые и влажные, скользнули по коже без следов. Не для отметок. А для… подготовки. Для позволения. Для разрешения — сломаться. Сонхун закрыл глаза. Дышал медленно. Слишком медленно, чтобы скрыть дрожь. Хисын продолжил: дорожка из поцелуев — от ключицы к подбородку. Тёплая, дразнящая. Он почти ласкал его дыханием, не касаясь толком, только… намечая. И когда добрался до губ — первый поцелуй был лёгким. Простой чмок. Как будто ничего. Но глаза… Хисын смотрел в глаза. И в глазах Сонхуна — дрожащий, сдержанный, тихий взрыв. — Я дам тебе выбор, — шепнул Хисын. Голос его был спокойным, как ночь. — Можешь отказаться. Я не буду заставлять тебя. Даже если откажешься, все будет как прежде. — Он смотрел, не моргая. Не давил. Не соблазнял. Просто… ждал. — Вы сказали это слишком поздно, — прошептал Сонхун. Губы дрогнули. Грудь тяжело вздымалась. Он не мог притворяться. Уже нет. Хисын усмехнулся — губы искривились с тем самым коварным огоньком. — Так ты уже в предвкушении? — Голос — как бархат с лезвием внутри. — Да… — Сонхун закрыл глаза. — Продолжайте. В этот момент всё рухнуло. Ожидание. Оборона. Самообман. Хисын впился в его губы. Без паузы. Без предупреждения. Он целовал его так, будто наконец-то добрался до самого вкусного плода, который так долго нельзя было тронуть. Язык проник между губ. Двигался плавно, требовательно. Сонхун открылся. Полностью. Молча. Без остатка. Он позволил. Нет. Он хотел. Целоваться с Хисыном было не просто страстью. Это было наказанием за всё время отрицания. Каждое движение губ — как укус. Каждое касание — как ток. И Хисын держал его за лицо. Аккуратно. Будто боялся сломать. Пальцы обнимали скулы, а большой палец тёр щеку, как будто запоминал текстуру кожи. — Такой сладкий. — прошептал он, отрываясь на секунду и провёл пальцем по губе Сонхуна, собирая слюну. И снова поцеловал. Уже не медленно — жадно. Сонхун прижался ближе, хватался за его рубашку, пытался отдать себя глубже, чем позволяли тела. Он не просто хотел быть под Хисыном. Он мечтал об этом. Каждой ночью. Каждой чёртовой дрочкой в душе. И сейчас он чувствовал, как всё сбылось. И этого всё равно было мало. Он застонал в его губы. И Хисын ответил — низким, глухим, почти звериным стоном, в котором дрожали дни ожидания и сдержанного желания. Под ними скрипнули простыни. Сонхун отстранился и запрокинул голову назад, будто не мог выдержать. А Хисын склонился ближе — его дыхание касалось щеки, губ, уха. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — прошептал он, водя языком по краю уха, по его мочке. Сонхун сжал простыню под пальцами. Губы приоткрыты. Грудь тяжело вздымается. Он не мог говорить. Не сразу. Потому что всё тело уже кричало “да”. Он только задохнулся, чуть выгнулся навстречу, бедра будто сами тянулись. Хисын это почувствовал. Он знал. Он читал его тело, как любимую книгу. — Д-да…Трахни меня… — выдохнул Сонхун. Без «вы». Без формальностей. Голос низкий, едва слышный, но в этих словах было всё: мольба, желание, капитуляция. Он отдался. Он разрешил. Хисын чуть усмехнулся, а в глазах — тьма, тепло, победа. — Хороший мальчик, — прошептал он с улыбкой, прежде чем снова впиться в губы. Целовал глубоко, лениво, будто у него вся вечность впереди, чтобы распробовать каждый уголок этого рта. Руки не теряли времени — уверенными движениями он начал расстёгивать рубашку Сонхуна. Пуговица за пуговицей, треща ткань и воздух между ними. Сонхун поднял руки и обвил его шею, прижимаясь ближе, цепляясь, будто боялся, что тот отодвинется. Но Хисын не собирался уходить. Когда он расправился с рубашкой, его ладони — прохладные, как грех — скользнули по обнажённому телу. Сонхун вздрогнул. Хисын отстранился лишь на мгновение, чтобы сдёрнуть рубашку до конца. И остался над ним, нависая, как нечто неизбежное. Сонхун лежал, раскинув руки, тяжело дыша, его кожа — белоснежная, светлая, как фарфор. А грудь — с розовыми, трепетными сосками — поднималась с каждой секундой всё выше. Мило, подумал Хисын. Такой сильный, уверенный снаружи — и вот он. Голый. Беззащитный. Для него. Он наклонился и впился зубами в ключицу — резко, властно. Сонхун ахнул. Хисын провёл языком по укусу, медленно, ласково, будто извинялся. И снова — укус. И снова — поцелуй. Он мечтал об этой коже. Теперь она принадлежала ему. Дальше — губы спустились ниже. К груди. Один сосок он взял в рот. Сосал медленно, глубоко, как будто пробовал вкус. Язык водил по центру, а губы сжимались, вызывая дрожь по телу. Второй — не остался без внимания: его пальцы, тёплые, чуть шершавые, мягко массировали его, теребили подушечками, и Сонхун не выдержал. — А-а… Хисын… — вырвалось с хрипом. Его стоны были слишком сладкими. Слишком настоящими. В них не было фальши — только чистая, голая реакция. Хисын зарычал ему в грудь, не выдержав. — Какие милые звуки, — прошептал он, прикусывая сосок, а затем облизывая круг по ареоле. — Я хочу слышать, как ты стонешь только для меня. Сонхун уже не мог терпеть. Теснота в брюках сводила с ума. Член пульсировал под тканью, предательски стягивая каждый нерв в животе. А Хисын будто нарочно тянул. Медленно. Терпеливо. Смакуя. Он не хотел оставить ни одного участка без внимания. Когда соски Сонхуна стали плотными, налитыми, слишком чувствительными, и каждый вздох отдавался в промежности — Хисын наконец начал спускаться ниже. Медленно, влажно, по торсу, оставляя поцелуи, лизки, едва заметные укусы. От живота — до границы брюк. Он посмотрел вверх — глаза в глаза. И растянул улыбку. Пальцы расстегнули ширинку. Штаны и боксёры были сдёрнуты одним плавным движением. Ткань упала вниз, и теперь перед ним — сонхуновы член. Твёрдый. Горячий. С розовой, влажной головкой, от которой уже блестела капелька предэякулята. И в этот момент… Сонхун инстинктивно сомкнул бёдра. Резко. Почти в испуге. Как будто его только что поймали обнажённым перед алтарём. Он выглядел уязвимо. Беззащитно. Слишком настоящим. Хисын не отпрянул. Он только усмехнулся. В глазах — огонь и нежность. — Не стесняйся меня, Сонхун, — тихо сказал он, и поцеловал его коленку. Сонхун. Он никогда не произносил его имя. И имя вдруг зазвучало, как присяга, как тайная молитва, как нежная угроза — словно он мог повторять это вечно и каждый раз сильнее сжимать в кулак его сердце. Сонхун расслабился. Дыхание дрогнуло. И в ту же секунду Хисын — резко — раздвинул его ноги. Бёдра отлетели в стороны. Он не дал ни шанса спрятаться, ни секунды на стыд. И не теряя времени — провёл языком по всей длине. Медленно. От самого основания — до головки. С нажимом. С наслаждением. С глубоким, хищным вдохом на конце, как будто втягивал запах, запоминал вкус. Сонхун запрокинул голову назад. — А-а… ч-чёрт… — Голос сорвался, грудь дрожала. Это было лучше, чем любая дрочка. Это было унизительно и божественно. Он чувствовал, как язык скользит по венам. Как губы обхватывают головку. Как щёки втягиваются, и внутри — жар, как будто его засасывают прямо в ад. И он хотел туда. Только туда. Хисын провёл языком по всей длине снова. Медленно. Прочно. Глубоко. Головка блестела от слизи и от слюны. А Хисын смотрел на неё, будто она принадлежала ему с самого начала. Он подул, облизнул бок — и снова втянул язык, как змея, вкусившая грех. Сонхун дёрнулся. — Блядь… — выдохнул он, сжав простыни под пальцами. Веки дрожали. Бёдра сами тянулись вперёд — Он хотел глубже, хотел больше, хотел… И в этот момент — Хисын отстранился. Всего на сантиметр. Но этого хватило. Сонхун жалобно простонал. Хисын усмехнулся. Он обхватил член у основания ладонью, туго, и провёл вверх. Капелька предэякулята стекла на пальцы. Хисын поднёс их к губам. Облизал. Нарочно. Медленно. Сонхун стонал, еле сдерживаясь, весь подрагивал под ним. Его глаза были затуманены. Взгляд — потерянный, горящий. Он был на грани. Хисын снова опустился, но… не взял. Он просто тёрся щекой о внутреннюю сторону бедра, обхватывал пальцами бёдра, дразнил дыханием головку. Язык касался её только краем. Проклято, это сводило с ума. — Х-хисын… — прошептал Сонхун, не выдерживая. Он тянулся бёдрами, пытался войти сам в его рот, хоть на чуть-чуть. — Я не могу больше терпеть… пожалуйста… Вот теперь Хисын зарычал. Это “пожалуйста”… Такое искреннее. Раненое. Он накрыл член губами — целиком. Сразу. Глубоко. Сонхун всхлипнул. Голос сорвался, бедра дёрнулись. — А-а… Он чуть не вскрикнул, когда почувствовал, как тот втянул его глубже, а потом начал двигаться. Рот Хисына — влажный, горячий, идеальный. Язык скользил снизу, щёки втягивались, и каждая волна — как ток в позвоночник. Руки Хисына удерживали бёдра. Жёстко. Он не дал двигаться. Он сам задавал темп. Сонхун стонал в подушку, выгибался. А потом — закусил губу, когда почувствовал, что уже близко. Он не хотел кончать. Слишком быстро. Слишком рано. Но Хисын знал. Он не остановился. Он только сильнее сжал бёдра. Углубился. Втянул всё. И в следующий миг — Сонхун взорвался. Прямо в рот. Со стоном, с всхлипом, с дрожью, как будто в него вонзилась молния. А Хисын… проглотил. Всё. Медленно. Смакуя. Смотрел на него, пока облизывался. Как хищник, которому попался любимый трофей. Он вытер губы тыльной стороной руки и провёл пальцем по бедру Сонхуна. Хисын подтянулся к прикроватной тумбочке, нащупал смазку и вытащил флакон, сжав его в ладони. Он не торопился — сжал, встряхнул, выдавил тёплый гель прямо на пальцы, не жалея. А затем, наклоняясь обратно к телу Сонхуна, начал покрывать его поцелуями — беспорядочными, но целенаправленными, словно отвлекая, усыпляя бдительность, пока пальцы не скользнули вниз. Сонхун уже тяжело дышал, его мышцы дрожали от предвкушения. Он даже не заметил, как палец Хисына добрался до заветного кольца мышц, и мягко, с настойчивым нажимом, начал его гладить. — Расслабься… — прошептал Хисын, языком проведя по ключице. Когда чувствительность ослабла, и тело Сонхуна поддалось, Хисын медленно ввёл палец внутрь. Горячо. Узко. Безумно тесно. Словно никто не прикасался к нему уже долгие месяцы — или даже дольше. Сонхун всхлипнул, приглушённо, как будто боялся сорваться в крик. Хисын двигал пальцем внутри, чувствуя, как стенки сопротивляются и одновременно жадно принимают его. Затем добавил второй палец, растягивая медленно, методично, будто разбирал замок с тысячами секретов. Он следил за каждой реакцией — за тем, как Сонхун выгибался, как подрагивали его ноги, как то и дело открывался рот, но слов не было. И вот, в один момент, когда Хисын слегка изменил угол, Сонхун резко запрокинул голову назад. — Х-хи… стой… — выдохнул он с хрипотцой, тело выгнулось, будто прострелило током. Хисын замер, а затем, с усмешкой, нажал ещё раз. — Нашел. — прошептал он, с нажимом давя на простату. И Сонхун сломался. Его голос дрожал от стонов, бедра сами подались навстречу, пальцы вцепились в простынь, как будто только ткань удерживала его от развала. Он весь горел — лицо, шея, грудь — каждая клетка трепетала под натиском. Хисын добавил третий палец. А потом и четвёртый. Дырочка распахивалась медленно, неохотно, будто не хотела отпускать даже один палец. Внутри было туго, влажно, горячо — как будто сам воздух внутри него плавился. Когда Хисын вытащил пальцы, кольцо мышц сжалось, словно жалобно прощаясь. А Сонхун заскулил почувствовав опустошенность. Хисын поднялся и снял футболку медленно — с ленцой, как в снах. Каждое движение плеч, каждый поворот корпуса демонстрировал, насколько он идеален. Грудь — как броня, под которой пульсирует сила, живот — тугой, каждый кубик будто создан для того, чтобы по нему царапались ногтями. А вены на руках вздулись так дерзко, что хотелось их лизнуть — прямо от запястья до плеча. Сонхун сглотнул. Громко. Бессовестно. Когда Хисын начал стягивать штаны, Сонхун замер. Ткань медленно сползала по бёдрам, оголяя крепкие, сильные ноги, и наконец — последний барьер. Боксеры упали на пол, и всё — комната словно осталась без воздуха. Член Хисына встал тяжело, с нахальной гордостью, будто знал, что его будут жрать глазами. Толстый, массивный, с чётко очерченной головкой, он просто вызвал трепет. Слишком большой, чтобы быть удобным. Слишком красивый, чтобы смотреть без мысли: «Я хочу это в себе». Сонхун сглотнул — рот пересох, в паху дёрнуло. Глаза опустились сами. Он не мог смотреть на лицо Хисына — только вниз, только на этот грех, на его толстый член. Хисын ухмыльнулся, заметив, как Сонхун буквально пожирал его взглядом — глаза стеклянные, губы приоткрыты, дыхание сбивчивое. Он присел поудобнее на кровати, взял смазку и выдавил обильно прямо на свой член. Смазь стекала по стволу, пока он медленно, с наслаждением, провёл по нему ладонью — один раз, до самого основания. Член от этого напрягся ещё сильнее — готовый, массивный, пульсирующий. Он не просто встал — он требовал. Хисын направил головку к кольцу мышц. — Я начну. — прошептал он, но в голосе звенела угроза удовольствия. Сонхун сжал простынь. Он готовился — морально, телом, каждым нервом. Огромный. Толстый. Идеальный. Мысленно он уже чувствовал, как головка проталкивается внутрь, и этой мысли было достаточно, чтобы стоны сорвались сами собой. Он мог бы кончить даже от фантазии, что весь этот член окажется глубоко в нём. И Хисын не ждал. Он вошёл резко, одним сильным толчком — до самого конца. Сразу. Глубоко. Безжалостно. — А-аахх!.. — Сонхун запрокинул голову и закричал, почти судорожно. Его спина выгнулась, бёдра дрожали. Чувство было обжигающим — как будто его разорвали, но именно этого он и хотел. — Чёрт… — Хисын зарычал, закатывая глаза. — С-слишком… тугой… — Слишком узкий. Горячий. Как будто создано только для него. Он замер на секунду, вжимаясь глубже, давая Сонхуну привыкнуть, но его руки не отпускали — сжимали бёдра, будто боялся, что тот сбежит. Но Сонхун и не собирался. Он только дышал — тяжело, жадно, как зверь в клетке. Хисын начал двигаться — сначала медленно, с расчётом, а потом мощно, с каждым толчком забирая обратно контроль. Он быстро нашёл простату — и надавил. Сонхун взвизгнул. Тело задрожало, ноги стали ватными. Он почти терял сознание от кайфа. Хисын вбивался в него с точностью маньяка, каждым толчком разбивая остатки контроля. Его движения были мощные, почти звериные, и каждый раз, когда он снова бил по простате, Сонхун срывался на крик. Сладкий. Грязный. Безумный. Он буквально горел — глаза в слезах, лицо раскраснелось, рот открыт, язык запутался в стонах. Он не мог больше ни думать, ни говорить. Только ощущать. — Хисын…ты… — Я? — прошипел Хисын, не сбавляя ритм. Его тело было мокрым от пота, кожа скользила по коже, пах наполнялся влажным, солёным запахом возбуждения. — С-слишком… большой… — выдохнул Сонхун. — Глубоко… — Слишком глубоко? — Хисын наклонился, ухватил его за челюсть и заставил посмотреть в глаза. —Но тебе же нравится как я тебя трахаю, мм? Сонхун только застонал, его тело било в жару. Он двигался навстречу, истерично, жадно, как будто хотел, чтобы Хисын ушёл ещё глубже, чем физически возможно. — Да… безумно… — всхлипывал он. — нравится. Хисын удовлетворившись ответом подался вперёд, вогнав член до самого дна, и начал трахать его ещё яростнее, бедра хлопали с громкими ударами, в воздухе стоял глухой звук плоти по плоти. Комната наполнилась стонами, хрипами, дыханием, как будто оба не трахались — а дрались за то, кто кого первым уничтожит. Сонхун весь дрожал, руки ослабли, он только вцепился в простынь, давая Хисыну всё. Каждый вход был как удар током. Каждый выход — как ломка. А Хисын не останавливался. Он был как одержимый. Его взгляд — тёмный, яростный, полубезумный. Он смотрел на Сонхуна так, как будто трахал не тело — а саму душу. — Какая хорошая дырочка. — прошипел он, снова вгоняя в простату. — Б-бля…так…хорошо…— сорвался Сонхун. Хисын зарычал и схватил его за бедра, вбиваясь с такой силой, будто хотел оставить его вечно открытым только под себя. Их тела слились. Они оба были на грани. Пульс в ушах, сладкий ад в паху, и только одно имя — друг друга. Темп стал бешеным. Хисын вбивался в него с яростью, словно хотел забить своё имя внутри, на каждом сантиметре. Его бедра были в напряжении, спина блестела от пота, и он уже не сдерживал стоны — хриплые, низкие, порочные. Сонхун был полностью его. Растянутый, горячий, дрожащий. Тело трясло, как под напряжением, губы красные, влажные от укусов, взгляд расфокусирован. Он был близко. Безумно близко. Оргазм подступал, как цунами — без прикосновений к члену, просто от жестокой работы по простате и этого безумного ощущения — быть настолько глубоко взятым. — Хисын… я… я не могу… — простонал он. — Сейчас… я сейчас… — Кончай. — прорычал Хисын, ухватив его крепче. Сонхун застонал — громко, сдавленно, изнутри. Его тело выгнулось дугой, спина изогнулась до боли, и он просто взорвался — мощно, неконтролируемо, сперма выстрелила, заливая живот, грудь, даже подбородок. Он не дышал, не двигался — только дрожал, с раскрытым ртом и мутными глазами. И этого было достаточно. Хисын стиснул зубы, и с последним толчком вошёл до дна, держа Сонхуна на месте, как будто хотел остаться внутри навсегда. Оргазм ударил в пах, прошёл по позвоночнику, выстрелил жаром в каждый нерв. Он рычал, прижавшись лбом к спине Сонхуна, член пульсировал внутри, заливая его горячим, вязким, до последней капли. Несколько долгих, медленных секунд — и тишина. Сонхун сдался полностью — тело обмякло, дыхание сбилось, пальцы едва держались за простынь. Он был выжат. Открыт. Наполнен. Медленно, как будто не веря, он повернул голову, встретившись с Хисыном взглядом. Тот наклонился, тяжело дыша, с блуждающей улыбкой на губах, и прошептал прямо в его ухо: — Лучший секс в моей жизни. И Сонхун выдохнул с дрожью, глаза закрылись, губы дрогнули в полуулыбке, и он провалился в бессознательное наслаждение, с сердцем, бешено стучащим только под одно имя — Ли Хисын. Хисын медленно вышел из него, не торопясь, будто смаковал каждый миллиметр. И тут же — горячая сперма, вязкая, густая, начала медленно вытекать из натянутого, красного входа. Развратно, красиво, как будто специально для того, чтобы он запомнил, кому теперь принадлежит. Он смотрел на это с довольной ухмылкой. На своё творение. На Сонхуна — разбитого, дрожащего, с залитыми спермой бедрами. Он склонился и коснулся губ. Мягко. Легко. — Умничка, — прошептал прямо в рот, и исчез, направляясь в душ. Сонхун остался лежать с закрытыми глазами, не в силах даже пошевелиться. Голова гудела, дыхание сбилось, всё тело пульсировало. Несколько минут он просто пытался вернуться в реальность. Наконец, через усилие, он медленно сел. Но ноги… Ноги дрожали так, будто он пробежал марафон. А поясница — будто в неё вбивали железо. Он усмехнулся, устало, с трепетом. Всё тело ныло — но именно в этом и было сладкое послевкусие. Потянувшись, он кое-как встал. Его движения были медленными, осторожными. Он поднял с пола рубашку, накинул её на плечи, затем боксёры, штаны. Пока Хисын был в душе, он быстро стянул грязные простыни, сменил их на чистые. Хоть как-то сохранить лицо. И ушёл, не дожидаясь. Тихо, почти неслышно. Вернувшись в свою комнату, он сразу направился в душ. Горячий пар обволакивал тело, но внутри всё ещё текло — сперма, оставленная глубоко, теперь выходила, и ощущение было слишком интимным, слишком живым. Он закрыл глаза и стоял под холодной водой, пытаясь унять дрожь. Но в голове всё ещё звучал голос Хисына. Через несколько минут он вышел, вытерся насухо, надел чистое бельё и завалился в кровать. Сил не осталось ни на что. Он уснул почти сразу. Уже не чувствовал тела. Только тихое, глубокое послевкусие.