Набор базовых потребностей

Веру всегда пугала эта любовь экстрасенсов к тушению огня руками. Эдакий вид мазохизма, чтобы показать своё превосходство, свою непокорность перед одной из четырех стихий. И Сотникова ещё могла успокоить колотящееся сердце, когда огонь погасал у свечки под давлением пальцев, но погружающая в огонь руку Изосимова стала для Верочки последним гвоздем в крышку её гроба. Отвести взгляд сил не было. Она лишь чувствовала, как резко закололо в груди и стало физически тяжело дышать. Хотелось крикнуть чертовой ведьме, что так делать не стоит, что это опасно, вывести из себя очередных зрителей своими «неуместными» вздохами, ахами и охами. И только где-то на подкорке сидела мысль, что колдовку отвлекать не стоит. Иначе Верочка сама рискует оказаться в костре. До смерти красивая, светлоглазая и рыжая. По всем меркам подходящая под ведьму. Вера полагала, что всё началось давным-давно. Быть может, ещё с того испытания с «ночными бабочками», с той просьбы посмотреть и её. Быть может, с тех голосований, на которых сердце требовало, умоляло и просило выбрать Ангелину, но Сотникова из раза в раз клала в конверт Череватого. Ангелина не обижалась. А, быть может, это было всегда. И началось с того первого испытания с автомобилями, которое Сотникова пересматривала по телевизору и в восхищении кусала губы, завидя на экране черноволосую русскую колдунью, без труда нашедшую человека в машине. Дважды. Вере было, на самом деле, неважно, когда это началось. Ей лишь хотелось, чтобы это быстрее кончилось. Отказом или взаимностью, на самом деле, было важно. Но решиться на такую браваду Верочка не могла. Не до этого момента.

***

Они со съемочной группой заметили, что что-то не так не сразу. Ведь Ангелина как всегда: сделала своё дело и скрылась из вида объективов, вот только Верочке было неспокойно. И вести испытание с Максимом было жутко нервно и неохотно. И актриса впервые пожалела, что нельзя просто уйти с испытания, не мешать экстрасенсу работать, не задавать кучу вопросов, а пойти искать Изосимову в каждом уголке района. Но Ангелина нашлась сама, вышла к консилиуму, не подавая и толики сомненений, что что-то стряслось. Разговаривала почти как обычно, проводила работу почти как обычно и стояла на своем, но в глубине души не могла дождаться, когда закончатся съемки и она сможет хотя бы охладить руку, что нещадно пульсирует и жжет, перетягивая на себе все мысли. — Ангелиночка, вы чего такая хмурая? — Черт, кажется, Вера заделалась телепатом. — Я? — Ангелина как назло в этот момент хлюпает носом от промозглой погоды, но для убедительности добавляет: — Я не хмурая. — Но Верочка, похоже, не верит. — Нормально всё? — Бо́льшее Вере не позволяют камеры, хотя хочется затолкать Изосимову хотя бы в тот злополучный подъезд, стащить куртку и заставить показать руку. — Нормально всё, — звучит ой как неубедительно, и она знает, что актриса не поверит, но на камеру уж точно не станет рассказывать. Лишь тихонько скроется из поля видения после ритуала Райдос, закажет машину и умчится в больницу, поражаясь собственным действиям. Когда это Изосимова из-за пустякового ожога ехала в больницу? Бред! Но ожог оказывается не таким пустяковым и врачи диагностируют вторую степень, тщательно копошатся над ее пострадавшей рукой и выносят вердикт: ездить на перевязки ежедневно. Прямо в этот момент Ангелине хочется исчезнуть оттуда, забыть дорогу к больнице и никогда больше не посещать подобные места. Упросить врача на самостоятельную перевязку не получается, как минимум, потому что у Изосимовой сейчас одна рабочая рука, а за спиной ещё двух не видать. Колдовка со скрипом соглашается и старается привыкнуть к мысли: две недели без способности делать набор стандартных вещей. Она такого не выдержит.

***

Номер Ангелины Верочка вечером следующего дня набирает непроизвольно. Выходит само собой и вот она уже почти напрашивается в гости, чтобы проведать ведьму. Потому что ей хочется отдать всю заботу, спросить о самочувствии и, в конце концов, помочь с любой базовой вещью, о которой колдовка и не попросит. — Здравствуйте, Ангелина, — Вера как всегда на «вы». И сколько бы раз Ангелина Юрьевна не просила о переходе, Вера не могла. Потому что с ней на «ты» невозможно. — Верочка, добрый вечер! — Ангелина отходит назад, пропуская актрису в квартиру и пряча перебинтованную руку за спину. Потому что не привыкла выглядеть слабой. Потому что даже перед единственной женщиной, что вызвалась ей помочь, показаться беспомощной страшно. Но где-то позади колдовка чует запах безопасности. Знает, что Верочка вреда не принесет. Как минимум, потому что в пакете продукты и медикаменты. И от этой заботы пощипывает глаза. — А я вот тут… — Вера мешкает у порога и открывает пакет. Стандартный набор из курицы и картошки, приправ, фруктов, овощей и сверху двух упаковок мороженого, рядом со стерильной повязкой. — Подумала, что вам сейчас неудобно будет готовить. — Она ставит пакет на пол и разувается. А Ангелина только цепенеет. Вера Сотникова будет ей готовить?

Бред!

— Что сказали врачи? — Вера уже почти по-хозяйски ведёт себя на кухне колдовки, разделывая курицу и искренне надеясь, что Ангелине понравится ее стрепня. — Что надо беречь руку, делать перевязки и постараться на две недели приноровиться к нерабочей руке. — Ангелина грустно усмехается, понимая, что пропустит все на свете. Лениво переставляет нектарины в пакете, чувствуя, что неплотного завтрака к вечеру желудку перестает хватать. — Мне очень жаль, Ангелиночка, — Вера наспех моет руки, вытирает и присаживается перед колдовкой на корточки, держа за здоровую руку и тихонько поглаживая большим пальцем нежную кожу. — Вы не виноваты в этом, Верочка, — Изосимова руку собирается одернуть и отвернуться, но актриса не позволяет, только касается правой рукой ее лица и просит посмотреть. — Нет, в этом есть и моя доля вины! — Ведьма тут же замечает слезящиеся глаза женщины напротив и от поражения аж приоткрывает рот. Вера Сотникова винит себя за ее травму?

Бред! Самый настоящий!

— Я могла остановить вас, могла прервать ритуал! Могла потушить костер огнетушителем! Но я ничего не сделала, ничего… — Голос ведущей совсем стихает и она, поднимаясь с корточек, отворачивается, лишь бы колдовка не видела ее слез. — Верочка, жизнь моя, вы проявили заботу, и этого мне сполна хватает, — Ангелина встаёт со стула и совсем бесшумно подходит сзади, утыкаясь носом в плечо актрисы. Дышит жадно ее духами, сжимает в объятиях и старается запомнить этот момент на веки вечные. — Спасибо, — Вера шепчет едва слышно и поворачивается в коконе рук, обнимает колдовку за плечи и утыкается носом в шею. Хочется простоять так целый вечер. — Бросьте, Верочка, я вам безмерно благодарна за ваш приезд! — Ангелина поверить не может, что они сейчас стоят на ее кухне. Что Верочка так трепетно прижимается к ней, готовит ей ужин и обещает выполнить любую её просьбу, но как просить о такой бытовой и примитивной вещи — Изосимова не знает. Вера же не умеет читать мысли. Актриса с трудом расцепляет руки на ведьминских плечах и отходит обратно к плите, собираясь сделать салат. Разворачивается к раковине и старается не расплакаться, хотя слезы уже предательски норовят течь по щекам. Ей что так много хочется? Просто жить здесь всегда, просто готовить завтраки, обеды и ужины этой женщине позади, просто помогать, просто заботиться. Просто быть. С ней. За нее. — Верочка, — Ангелина, кажется, впервые в жизни мнется, не может напрямую сказать, потому что это будет выглядеть унизительно. — Да? — Сотникова сейчас выглядит эталоном отзывчивости и, похоже, замечает, как неудобно колдовке что-то просить. Да и просила ли она когда-то? Наверное, нет. Только требовала и приказывала. — Вы бы не могли ещё одну мою просьбу выполнить? — Ангелина наблюдает, как Вера моментально откладывает нож и выключает кран, наспех вытирает руки и подходит ближе. Черт, так ещё хуже, тяжелее и унизительнее. Но Вера, слава Богу, молчит, не упрекая ведьму фразой вроде: «Ангелиночка, я мыслей читать не умею». — Я не знала, что будет так трудно, — Ангелина сокрушенно роняет голову вниз, и будь целы две руки, она непременно бы в них скрыла лицо. — Давайте я начну перечислять, а вы просто кивнете? Или лучше подождать? — Вера едва успевает договорить окончание фразы, когда колдовка уже кивает, и Верин мозг с немыслимой скоростью начинает генерировать идеи: — Убрать квартиру? — Тишина. — Перестелить постельное? — Снова не то. Посуду помыть и приготовить Вера не предлагает, потому что и так это сделает, а так хочется добраться до истины и помочь, но идеи как на зло не приходят в рыжеволосую голову. — Сходить за вас на кладбище? — Верочка выдает смешок и тут же прикрывает рот рукой. Хотелось разрядить обстановку и, судя по улыбке Ангелины, ей почти удалось. Но согласия не следует. И Сотниковой в голову приходит совершенно постыдная и безумная идея. — Помочь принять душ? — Кажется, Верочкино лицо сейчас в цвет нектарина на столе. Она ведь этого не выдержит. Будет просто стоять и, откровенно говоря, пялиться на ведьму, тонуть в своих постыдных фантазиях и давать шанс Ангелине её раскрыть. — Голову помыть, — кажется, Верин облегченный вздох слышен на всю квартиру, но они обе внимания на него не обращают и беззаботно смеются, договариваясь на том, что пока в духовке запекается курица, ведущая колдовке и поможет.

***

Ангелина все равно такой неловкости выдержать не может, но выхода другого нет, и принять собственную беспомощность приходится. И в тот момент, когда она оказывается на кафельном полу своей ванны, откидывая голову назад и тщательно наблюдая за действиями Верочки, ей вдруг приходит на ум, что оно того стоило. И будь каждый день актриса рядом с ней в такой опасной близости, она бы собственноручно разожгла себе костер. — Ангелин, вы чуть-чуть голову назад запрокиньте, а то мы рискуем устроить вашим соседям аквапарк! — Сотникова чуть посмеивается и клянётся себе, что никогда в жизни так не осторожничала, боясь причинить боль другому человеку. Изосимова лишь смущённо улыбается и запрокидывает голову назад, жадно впиваясь взглядом пронзительных зелёных в актрису. Хочется так смотреть на нее целую вечность. Или две. Она пока не решила. Позволяет себе прикрыть глаза и просто дышать. Дышать этими сладкими Вериными духами, которые не перебивает даже аромат ее шампуня, дышать этими мгновениями, когда ведущая рядом и проявляет такую заботу. Дышать самой Верочкой. Просто чувствовать трепетные и аккуратные прикосновения пальчиков на своей голове, мягко перебирающие прядки волос; прикосновения, от которых по коже бегут мурашки и хочется накрыться пледом, чтобы не зябнуть. Но это сумашедше приятно и никакого пледа даром не надо. Надо только Верочку рядом. И колдовка сдержаться не может. От этой запредельной, нереальной, почти запретной близости, когда Сотникова наклоняется всё ближе к ванне, стараясь как можно деликатнее смыть очередную порцию пены. — Забыла… — Верочка с досадой откладывает включенную лейку на дно ванны и присаживается перед колдовкой на корточки. — Дальше бальзам? — Актриса в задумчивости прикладывает указательный палец к губам и скользит взглядом по куче баночек. А колдовка объясняла. Только Вера не слушала. Вера любовалась. — Да, вон тот в белой баночке, — Изосимова определенно показывает в край ванны и поворачивает голову влево, тыча указательным пальцем левой руки на внушительных размеров бутыль бальзама. — Голова дырявая, — губы Веры трогает сентиментальная улыбка, и она поднимается, чтобы дотянуться до бутылька. Но, кажется, голова у Верочки дырявая не только на бальзам. И как на зло, треклятая лейка переворачивается под напором воды, окатывая двух дам теплым потоком. Ангелина лишь смеётся, когда намокает её черная футболка, и вода, обрызгивая шифоновую накидку Сотниковой, дальше набрасывается на ковер в ванной, потом на зеркало и в конечном итоге, чуть забрызгав кафель, сдается под натиском рук актрисы. — Вот черт, — Вера чертыхается и вставляет лейку в кронштейн. Напрочь забывает про бальзам и присаживается перед Изосимовой на колени, собираясь просить прощения. — Вот и пол мыть в ванной не пришлось, — колдовка разрождается смехом на всё помещение, запрокидывая голову и почему-то чувствуя такое ребячество, коего не припомнит и с детства. На душе так легко становится, будто испаряются все проблемы. Почему? Она понятия не имеет. — Простите меня, Ангелин! — Вера выглядит сейчас как нашкодивший ребенок, а Ангелине хочется только рукой пострадавшей к щеке напротив прижаться и в поцелуй притянуть. Эта женщина невозможна. И вызывает в ней столько эмоций, что Изосимова справиться и обуздать их порой не в силах. Потому что Вера кажется ей зефиром. Таким сладким, нежным, мягким, тягучим. Кажется такой податливой, такой манкой, грациозной и элегантной. Такой способной. Сделать всё: сразить наповал красотой, сманипулировать, заткнуть одним взглядом, заставить сдаться и преклониться перед ней. Вот только что-то из раза в раз подсказывает колдовке, что все радары Сотниковой сбиваются при виде ведьмы. Боится она что ли её. И вопрос срывается сам собой. — Верочка, — Ангелина приподнимает голову, позволяя прохладным струйкам с мокрых волос холодить спину. — Вы меня боитесь? — И только сейчас Изосимовой кажется, что это вполне логично. Она ведь ведьма. Может навести порчу, проклясть, сделать приворот и, бес знает, что ещё. Но ей так не хочется. Не хочется, чтобы женщина напротив испытывала к ней хоть одну негативную эмоцию. Хочется только, чтобы…

Любила

Но Изосимовой это кажется невозможным. — Нет, Ангелин, вы чего? — Вера украдкой поднимает глаза. Потому что боится. Но не колдовку. Боится, что если хоть на секунду дольше остановит взгляд медово-карих в глазах колдовки, то непременно потопнет в их болоте. Хотя кого топить… Она уже на дне. И никакая соломинка не поможет. Она уже бесповоротно и окончательно в плену русской ведьмы. И плевать. Пусть делает, что хочет, только позволит быть рядом. И Изосимова понимает: её собственные радары её подводят. Напрочь отказываются не то, что настраиваться — включаться при виде актрисы. Потому что она всё никак не может понять отношение ведущей к себе, не может почуять, прочитать, уловить. Никто из них дальше продолжить перепалку вопросами не решается. Вода каплями всё также стекает по спине Ангелины, заставляя зябнуть, становится прохладно, да и бальзам нанести она бы не отказалась. Но только просить об этом Веру колдовка не решается. — Вот я — растяпа сегодня, — Сотникова спохватывается и встаёт с колен, собираясь помочь колдовке привести волосы в божеский вид. — Давайте я помогу, — Ангелина цепенеет от вида рук, тянущихся к краю ее футболки. Вера Сотникова собирается снять с нее футболку?

Бред!

Или нет… Но Изосимова всё на самотёк пускает, руки аккуратно приподнимает и позволяет актрисе стянуть влажную на спине футболку. И готова продать серп Череватому, она видит, как сверкают глаза Веры в полумраке при виде ее оголенного тела. И благодарит Ангелина себя за то, что хватило ума надеть нижнее белье. Иначе она бы точно себя в руках не удержала. — Кхм, — колдовка по-свойчески улыбается, взглядом указывая на шифоновую накидку актрисы, тоже изрядно пострадавшую от воды. — Точно, — Вера, кажется, без всяких сомнений и заминок развязывает пояс полупрозрачной блузки и стягивает ее с себя. Ангелина огорчается, когда видит розовый топ на тонюсеньких лямках. Чертовка. — Спасибо, Ангелин! — Только звучит благодарность и Вера как ни в чем не бывало открывает крышку бальзама, наполняя ладошку белой жидкостью. Вот только глаза всё время отказываются следить за количеством, опускаясь вниз и жадно стараясь запечатлеть этот образ колдовки в памяти, как минимум, навечно. — Можно мне? — Вера взглядом указывает на колени Ангелины, потому что спина вдруг даёт о себе знать, и актрисе куда проще будет наклониться прямо, чем сбоку стараться не свалиться в ванную. — Конечно, — радары вдруг возвращаются к Ангелине и она безмолвно расставляет ноги, позволяя Вере шагнуть ближе. Хотя ближе некуда. И Веру это сводит с ума. Такая раскрепощённая Ангелина Юрьевна, без футболки, с запрокинутой головой и прикрытыми глазами, слегка беспомощная и уставшая, и бесконечно соблазняющая вздымающейся от дыхания грудью, облаченной в чёрное кружевное. Это Верочкин нокаут. Оторваться она не в силах. И это сводит с ума Ангелину. Потому что не заметить настойчивый взгляд невозможно, ровно как и застывшую Верочку. Изосимова изо всех сил старается подавить смешок и держать глаза прикрытыми ровно настолько, чтобы всё ещё видеть бархатистую кожу, открытую между топом и брюками, чтобы видеть движения груди аккурат возле ее глаз. И Ангелина Юрьевна не знает, чья выдержка окажется сильнее. В конечном итоге, Верочка сдается первой. Руки потряхивает от волнения и она закалывает волосы крабиком на затылке ведьмы. Выключает воду, но Ангелина не двигается с места, лишь загадочно улыбается и ноги в коленях разводит. Радары у Изосимовой снова работают. — Ангелин, — Вера шепчет с придыханием в полутьме ванной комнаты и вытирает руки о полотенце. Она понятия не имеет, почему вообще открыла рот и решила что-то сказать, но так хочется это сделать, что сдерживать себя Сотникова больше не в силах. Вере на секунду думается, что, быть может, говорить ничего и не надо. Достаточно просто поцеловать, просто посмотреть и ведьма всё поймет. Но ноги, будто по закону подлости, двигаться отказываются, и ведущая недвижно останавливается. А в голове горит кнопка тревоги. Нужно срочно что-то предпринять. — Иди сюда, — должно быть Вере послышалось. Да, однозначно. И это не ей сейчас протягивает левую руку Ангелина. — Ничего страшного не произойдет! — Колдовка лишь улыбается, глядя на Верочку в упор и ждёт. И не хватает только жутковатого смеха. Сотникова повинуется, протягивает руку в ответ и от силы, с которой ведьма тянет ее к себе, оказывается на коленях у Изосимовой. Кажется, Верочкино дыхание ей больше не подвластно и теперь лёгкие двигаются в темпе дыхания ведьмы. И эта опасная, запредельно запретная, безумная близость, уже совершенно не идущая в сравнение с той, что была в самом начале, становится Верочкиной погибелью. Чертов приятный полумрак. Жар двух тел. И эта озорная и торжествующая ухмылка на губах Изосимовой. Будто она уже знает, что победила. — Я этого больше не выдержу, — Вера дышит жадно, часто, громко. И ей почти смертельно душно. Хочется сбросить треклятый топ, прижаться к Изосимовой и без конца и края ёрзать на ее бедрах, потому что терпеть она больше не может и не хочет. Но Вера медлит. Лишь улыбка трогает губы и она наклоняется ближе, хотя ближе уже некуда, потому что дыхание друг друга ощущается где-то в районе ключиц, и у Веры мурашки. А Ангелина будто специально молчит. Только улыбается и ждёт первого шага от Веры, и сделай она его, Изосимова сойдёт с ума. Вера тоже больше ни слова не произносит, лишь касается губами с клубничным бальзамом губ напротив и от этого ощущения весь воздух выбивается из лёгких, дышать нечем и эта вездесущая влага ванной комнаты только добавляет масла в огонь. Но Вере плевать. Вера только стонет в поцелуе и улыбается, когда дыхание у Ангелины сбивается тоже. Хочется разорвать прикосновение губ, сплетение языков и укусить, заставить стонать, заставить просить и умолять о ещё паре укусов на шее, о ещё одном шепоте на ушко, о ещё одном движении на бедрах. И Вера улыбается, когда на шее у ведьмы появляется ее размазанный розовый бальзам, когда она так часто дышит, откидывая голову назад, и позволяет только каплям, падающим на дно ванны, разрушать интимность их жарких вздохов. Веру хочется трогать. Везде и разом. Но перебинтованная рука не позволяет насладиться в полной мере. И Ангелине почти до слез обидно. Но только до того момента, пока она сама не целует Сотникову в шею, сама не двигает бедрами, от чего Вера приподнимается и дрожит, не сжимает рукой ягодицу, заставляя Веру закатить глаза и двинуть бедрами ей навстречу. — Верочка, — шепот словно дурман окутывает ведущую и ей только хочется слышать это чаще. Только чувствовать дольше это голодное дыхание ведьмы, почти жадное, почти ненасытное. И будто зря Сотникова у плиты стояла. — Ты — услада моя, — Вера лукаво прикусывает нижнюю губу и заставляет Ангелину оторваться от этих почти животных поцелуев, придерживает руками лицо колдовки и хочет сказать, пока не струсила. — Вы мне нравитесь безумно, Ангелиночка, — на большее Вера не решается, да и куда там, ей бы сначала на «ты» научиться к колдовке обращаться. — Ты, зараза, выводишь меня этими «выканьями», — зловещий смех раздается по помещению, заставляя Сотникову вздрогнуть. И что случится, когда Ангелина Юрьевна из себя выйдет? — Съем я тебя, когда из себя выйду, — она снова смеётся и успокаивает дыхание, но, когда рядом Верочка, она сделать этого не в силах. Особенно когда та тоже смеётся и двусмысленно шепчет на ушко, снова ерзая на бедрах колдовки и издеваясь над ее выдержкой: — С какого места начнёшь? — И эти прикосновения Верочкиных рук на ее груди, эта манящая близость тел, это дыхание на шее заставляют Ангелину сойти с ума. — С шеи, но сначала позволю квартире сгореть до тла, — Ангелина снова смеётся, давно уже чуя запах гари с кухни от подгоревшей в духовке курицы. — Вот черт, — Верочка срывается с места моментально, снова браня свою рассеянность. И Ангелине думается, что нужно было молчать, позволить квартире гореть от их огня и снова пробовать на вкус эти губы с размазанным клубничным бальзамом.