«Нас больше нет?»

Утро в доме Хосока начиналось не так, как обычно. Не было привычного “доброе утро”, не было громкой музыки с кухни, не было танца между тостером и кофеваркой. Была тишина. Чонгук не спал почти всю ночь. Он ворочался на чужом диване под чужим пледом, пытаясь привыкнуть к чужому воздуху, который не пах Тэхёном. Глаза горели от усталости, а внутри — всё ещё горело что-то, что не сгорало до конца. Он сидел за столом. Уже одетый, хотя никуда идти не собирался. Кружка кофе в руках. Руки дрожали. Хосок наблюдал за ним молча. Долго. Взвешенно. Потом спокойно сказал: — Сегодня ты не идёшь на работу. Чонгук даже не сразу понял. — С чего ты взял? — хрипло. — Я поставил другого хореографа на твою группу. — Сегодня ты сидишь дома. Со мной. И ты рассказываешь мне, что с тобой случилось. — У меня всё нормально, — быстро, почти на автомате. — Правда. Хосок спокойно поставил свою кружку на стол. Посмотрел. И — со всей силы ударил кулаком по столу. Грохот. Дрожь в столешнице. Чонгук вздрогнул, подпрыгнул. Посмотрел на него с удивлением, как будто не ожидал такого от самого спокойного человека на свете. А Хосок склонился ближе и сказал твёрдо: — Хватит мне врать, Чонгук. — Я вижу тебя насквозь. Вижу, как ты дрожишь, как ты молчишь, как ты исчезаешь из себя самого. Ты мне сейчас всё расскажешь. — А потом мы выпьем. И будем думать, как тебе выжить дальше. Вместе. Чонгук не стал спорить. Он кивнул. Губы дрогнули. Он не заплакал — ещё нет. Но взгляд впервые за долгое время стал не стеклянным. И Хосок встал достал с холодильника бутылку вина и налил два бокала. Хотя было всего девять утра. — Я пить не буду, — Чонгук качнул головой, отставляя бокал. — Да и утро вообще-то… Он даже не закончил. Слова повисли в воздухе, как слабая попытка спастись от правды. Хосок не отреагировал сразу. Только посмотрел на него, чуть сощурившись, будто проверяя, действительно ли тот хочет продолжать врать — и себе, и ему. — Какая тебе разница — утро или день? — сказал спокойно, но так, как будто точку поставили вместо запятой. — Ты всё равно не спал. Ты даже не жил сегодня. Просто двигался. — Поэтому мы сейчас с тобой выпьем. Ты успокоишься. Немножко расслабишься. И расскажешь мне, хорошо? — он пододвинул бокал ближе к Чонгуку. — Что у вас случилось с Тэхёном? Чонгук хотел снова уйти в молчание, но Хосок не дал ему ни малейшего пространства для бегства. — Я знаю тебя четыре года, — добавил он тише. — И такого тебя… я не видел никогда. И сейчас ты не держишься. Ты плывёшь, Гук. Ты тонешь. Чонгук посмотрел на него. Слишком долго. А потом просто взял бокал. Не для вкуса. Не ради успокоения. Просто… потому что не знал, как по-другому двигаться дальше. Он выпил. Вино было терпким, горло обожгло. — Он мне изменял, — выдохнул он. — Три месяца. — Я всё это время знал. Внутри знал. Но… надеялся, что ошибаюсь. — Он смотрел на меня каждый вечер. Говорил, что любит. Спал со мной. И всё равно… — он сжал бокал. — Шёл к нему. Хосок не перебивал. Только налил ещё. И впервые — обнял. Ненавязчиво. Просто положил руку на плечо. Чонгук уткнулся лбом в стол. И сказал уже почти шепотом: — Я не знаю, как дальше. Но я точно знаю, что назад… не хочу. Наверное… Я не знаю Хосок… Хосок молчал. Он смотрел, как Чонгук держит бокал обеими руками, будто тот был последним, за что можно уцепиться. Как он выговорил всё и сразу сгорбился, будто вынули кость, на которой держалась спина. И тогда Хосок отодвинул свой бокал. Развернулся к нему полностью. Голос его был спокойным, без лишней жалости. Без драмы. — Слушай меня, Гук. Чонгук чуть поднял голову. — Что бы ты ни решил — я с тобой. Понял? — Хочешь остаться здесь — оставайся. Столько, сколько нужно. Без объяснений. Хочешь простить — прощай. Это твоё сердце. Это твоя боль. Никто не имеет права тебе указывать, как её лечить. А если не сможешь простить… если решишь, что всё — конец… Я тоже рядом. Он наклонился чуть ближе. — Ты не один, Гук. Я не дам тебе развалиться. Даже если ты попытаешься. Ты можешь ненавидеть его. Можешь всё ещё любить. Можешь не понимать, что чувствуешь. Всё это — нормально. Ты человек. И ты имеешь право на любую эмоцию. Чонгук смотрел на него широко распахнутыми глазами. Не плакал. Но было видно: ему хотелось. — Я не знаю, как быть дальше, — прошептал он. — И не надо сейчас знать, — ответил Хосок. — Просто живи сегодня. Здесь. Со мной. А завтра… разберёмся. И они снова замолчали. На этот раз — не глухо. Просто — тихо. Тишина, в которой можно было дышать. Хосок встал из-за стола. Медленно прошёл к окну, посмотрел на улицу — там уже был полдень, город ожил, как будто ничего не случилось. А в этой кухне будто замёрзло время. Он обернулся, опёрся о подоконник и сказал спокойно, почти по-братски: — Несколько дней побудь дома. — Не ходи на работу. Просто… побудь. — Тут, у меня. Сам с собой. Чонгук не отвечал, только слушал, уткнувшись взглядом в стол. — Напротив есть парк, — продолжал Хосок. — Хороший. Тихий. Погуляй там. Подыши. Подумай. Не о нём. О себе. Что ты хочешь делать дальше. Куда ты хочешь идти. Как бы ты поступил, если бы никто ничего не советовал тебе. Он подошёл ближе и положил руку на его плечо. — Я всегда рядом, слышишь? Всегда. — Твою группу я возьму на себя. Всех твоих малышей — тоже. Не переживай. — Нужна будет неделя — будешь сидеть неделю. Нужны две — будешь две. Месяц — месяц. Я справлюсь. За меня можешь не волноваться. Чонгук молча кивнул. Не сломался. Но впервые за долгое время — позволил себе не быть сильным. Он сидел. Просто сидел. А его держали. Без рук. Без слов. Просто — были рядом. Кабинет был залит белым светом. Стеклянная стена с видом на центр Лос-Анджелеса, стол, идеально вычищенный от бумаг, и черный кожаный стул, в котором Тэхён сидел, скрестив пальцы и глядя в одну точку. Уже несколько дней он не мог собраться. Он приходил вовремя, надевал свой лучший костюм, говорил с клиентами, выигрывал дела. Но каждый шаг — как будто в дыму. Каждое «добрый день» — будто из чужого рта. Когда дверь в его кабинет открылась, он даже не удивился. — Ты же знаешь, я не стучусь, — сказал Юнги, входя. Уверенный, медленный шаг. Дорогой запах парфюма. Пальто наброшено небрежно. Очки снял и положил на стол без разрешения. Он всегда так делал. Смотрел — как будто всё знал. Как будто держал на поводке. Не людей — привычки. Женщин. Мужчин. Ситуации. — Зачем ты пришёл? — Тэхён даже не поднял глаз. — За своим, — усмехнулся Юнги. — Я ведь всегда беру то, что мне нужно. Тэхён резко встал. Подошёл ближе, почти впритык. Глаза холодные. — Больше никаких встреч не будет, — отчеканил. — И не должно было быть. Это была ошибка. Я сам не понимаю, зачем всё это было. И с чего началось. Но всё. Конец. Юнги смотрел спокойно.Он сел в кресло и почти весело откинулся на спинку , закинул ногу на ногу. — Тебе просто надоел твой сладкий мальчик, — лениво сказал он. — Вот и всё. Не делай трагедию. Всё естественно. Ты взрослый мужчина, и тебе нужен кто-то, кто может тебя встряхнуть. Он же дышит рядом — как сахарная вата. Ты задыхался. Тэхён зарычал. По-настоящему. — Заткнись. — голос сорвался. — Никогда, слышишь, никогда не смей говорить про него. Даже думать не смей. Юнги поднял руки, притворно сдаваясь. Но губы его дернулись в знакомой ухмылке. — Ты же любишь по-жёстче. Сам хотел. — Голос ниже, почти шепот. — Ты сам приходил. Тэхён шагнул еще ближе. Пальцы дрогнули. Он сам не понял, как сдержался. — Нет, — сказал тихо, но твёрдо. — И никогда не хотел. Сам не знаю чего меня несло. — С тобой — это была пустота. Грязь. Уход от себя самого. Ты не владел мной. Я просто падал. И ты оказался внизу. Юнги молчал. На секунду только уголки его губ дрогнули — и взгляд стал другим. Острым. — Тогда падение тебе шло. Но не забудь — ты вернёшься. Такие, как ты, всегда возвращаются. Тэхён повернулся к окну. — Нет. Я возвращаюсь только к тому, кто умеет любить. А ты умеешь только пользоваться. Юнги ушёл, оставив за собой запах дорогого парфюма и мерзкое ощущение — как будто на кожу пролили бензин и не подожгли. Тэхён закрыл дверь, медленно, как будто боялся лишнего звука. Потом опёрся лбом о холодное дерево. Минуту. Две. Всю вечность. Он не знал, сколько прошло. Потом он вернулся к столу, сел в своё чёрное кожаное кресло. Разблокировал телефон. Открыл переписку. Имя — «Гуки». Фото — с пляжа. Чонгук в белой рубашке, смеётся, закрывая лицо рукой от солнца. Тот день. Самый простой. Самый счастливый. Пальцы зависли над клавиатурой. Он уже тысячу раз писал. Стирал. И снова писал. А потом — всё-таки отправлял. «Малыш, давай поговорим. Прошу тебя. Я сойду с ума в этой тишине.» Ответа не было. Только отметка — прочитано. И пустота. Прошла уже неделя. Неделя тишины. Неделя одиночества, которое не давало спать, не позволяло есть, не отпускало даже на минуту. Он проклинал себя. За каждое «позже приду». За каждое «ты не понимаешь, работа». За каждое «прости, малыш» — неискреннее, усталое, брошенное, как мелочь на стол. Он варился сам в себе. Сидел ночами, не включая свет, без сил, без смысла. Кофе с утра. Работа днём. Смс ночью. «Ты дома?» «Ты поел?» «Ты устал?» «Ты дышишь?» «Ты всё ещё мой?» Ноль. Тишина была громче крика. Она звучала в голове, как при пожаре. Она выжигала внутри всё, кроме вины. И всё, что ему оставалось — ждать. Не надежду. Нет. Он ждал права — стать услышанным. Хотя бы один раз. Чонгук не выходил из дома уже неделю. Хосок приносил ему еду, оставлял на тумбочке и уходил, не спрашивая. Он знал — сейчас любое слово может быть, как нож. А может — как лишний камень на груди. Чонгук сидел на полу у окна. Уже не в первый день. В одних и тех же трениках, в одной и той же футболке. С мокрыми глазами — не от слёз, от бессонных ночей. Он держал в руках телефон.Открытая переписка. Одно и то же имя. Одно и то же фото. Сообщения приходили каждый день. Утром. Вечером. Ночью. «Малыш, я не могу без тебя.» «Скажи хоть слово.» «Ты жив? Ты ешь?» «Я схожу с ума.» «Я люблю тебя. Люблю.» Чонгук читал всё. До последней точки. И не отвечал. Потому что если бы он ответил — Он бы вернулся. А если бы вернулся — Значит, простил бы. А он не мог простить. Пока нет. Но и не разлюбил. Вот в этом и был весь ад. Он не знал, как дальше жить. С собой. С этим чувством. С этой памятью. Он любил. До боли. До ненависти. До презрения — к себе. — Почему я всё ещё его люблю? — прошептал он однажды Хосоку. Но ответа не ждал. Потому что знал. Любовь не всегда логична. Она просто есть. Даже там, где быть не должна.