mama's girl

юля аккуратно раскрыла конверт и застыла, бегая глазами по криво напечатанному на принтерной бумаге тексту. рыжая остановилась еще на середине и кинула бумажку на пол, а после начала топтать ее босыми ногами, что-то шипя под нос. на другой стороне студии расположился фиц; он лежал на их с юлей двуспальной кровати и копался в телефоне, параллельно выдыхая изо рта сладковатый дым электронной сигареты. услышав какую-то возню в районе кухни, он поднял взгляд серых глаз на источник звука — юля со всей злостью отпинывала какую-то бумажку на полу, издавая еще параллельно какие-то звуки. русый встал с постели, кинув на простыню электронку с телефоном и направился в сторону жены. —юля, ты че? рыжая вздрогнула от неожиданно раздавшегося над ее ухом низкого голоса русого. фиц опустился на корточки и поднял уже смачно помятый лист, на котором было написана куча разных имен, сообщение о смерти, похоронах и адресе кладбища. из всего этого фицу было знакомо только имя его жены. —эт чё? кто помер?—поинтересовался фиц, положив смятое обращение на столешницу. —а ты имени узнать не можешь?—колко ответила юля, тут же отвернувшись — в уголках глаз появлялись слезы, и ей бы не хотелось, чтобы фиц увидел ее в таком виде. —ну, честно, юль, не ебу, че за баба померла... мамаша твоя, что ли? малецкая вздрогнула, услышав последнее предложение; фиц это заметил и подошел к ней ближе, положив крупные ладони ей на миниатюрные плечи. —я угадал? рыжая кивнула, все также стоя спиной к мужу. спустя несколько секунд она резко обернулась со словами: —господи, я не знаю, что мне делать, фиц, не знаю! ехать на ее похороны будет самоубийством, я не выдержу, если увижу ее мертвой... —зачем тогда тебе ехать? —это моя мама, фиц, я не могу просто взять и наплевать на нее... —сука, юля, она тебе нахуй жизнь испортила, зачем тебе ехать, вот серьёзно? закатить истерику и словить приступов? блять, вот только по... фиц оборвался, заметив, как у девушки задрожали губы, а по щекам начали течь слезы вперемешку с тушью.

***

виталик не мог понять, почему каждое утро он вставал на полтора часа раньше, чем все его одноклассники — обычные мальчики и девочки. зачем мама даёт ему пощечины, когда в моменте его голос начинает басить от ломки. зачем она натягивает на него платье, перетягивая в талии, чуть ли не перекрывая доступ к воздуху. зачем орет и пинает его, когда ноги в маленьких, пережимающих мужскую ногу, туфлях отступаются или подворачиваются. зачем она, как надзиратель, наблюдает за его дрожащей рукой с помадой, а после шлепает по этой же руке, а потом и по лицу, крича, какой же он непутевый в становлении... становлении дочерью. идя в школу, он чувствовал себя ужасно некомфортно; приходилось выдавливать голос, поправлять каждую перемену макияж, скрывающий мужские черты, переодеваться на физкультуру в туалете, а иногда и вовсе ее пропускать. возвращаясь домой по своему затхлому району, он снимал туфли, идя пешком и позволяя ногам хоть чуток расслабиться. в один из таких дней, придя домой, на его столе лежало свидетельство о рождении — сначала мальчик не придал этому значения, но после, увидев там незнакомое ему имя, он тут же выхватил зеленый листок и начал вчитываться. малецкая юлия олеговна в глазах поплыло моментально. конечно, виталик что-то да понимал, когда на протяжении месяца, как только они поселились в петербурге, мать заставляла его одеваться в откровенно женские вещи, краситься и заплетать волосы. но сейчас, когда ему в штыки пихают поддельный (наверняка) документ с чужим именем, весь мир окончательно рушится. в голове мальчика только одна мысль: "папа и марина это бы не одобрили".

***

фиц уже долго держал юлю под ребрами, то похлопывая, то поглаживая. она то кричала что-то, отдергиваясь, то снова висла на шее у мужа, что-то бормоча сквозь слезы. вдруг она резко отстранилась, но уже без крика или чего-то еще. —ты... поедешь со мной на похороны? фицу бы отойти на пару метров, заорать, что она ебанулась, что никуда он не едет, но он посмотрел в ее большие блестящие от слез глаза и выдал то, что хотел бы ей сказать в последнюю очередь (да блять, вообще никогда не говорить) —да.

***

бумажку из конверта фиц спрятал от греха подальше, чтобы юля опять не сорвалась и не орала на весь многоквартирный дом. рыжая сидела, понурившись, на пластиковом стуле на импровизированной кухне и что-то шептала, временами резко поднимая голову, оглядывясь, а после снова бормотала что-то, потупив взгляд в пол. фица это ебать как волновало. он из ебучей гордости молчал, нарезая огурцы и помидоры (чем обычно занималась юля), хотя стоило бы с ней поговорить по-нормальному, потому что видеть бредящую, как ему показалось, жену фицу не хотелось. хоторн небрежно пересыпал овощи с доски в стеклянную миску и начал нарезать фету с какой-то зеленью, чтобы хоть как-то жену порадовать. хотя, бля,как ее радовать — у нее мать умерла, а он тут салатики режет. вскоре фиц залил свое творение оливковым маслом, перемешал и прошел мимо все ещё шепчащей что-то юли в сторону кровати. он поставил миску с салатом на тумбочку, а сам вернулся к рыжей, с непонятием, если честно, что ему делать. он присел на корточки напротив юли и аккуратно коснулся ее коленки. та никак не отреагировала, продолжая что-то бормотать. фиц поджал губы и потряс ее за все то же колено — она замерла на секунду, но спустя мгновение снова завела свою сраную шарманку. и самое обидное, фиц нихуя не мог распознать из ее радиоприемника. он встал, решив, что положит ту на кровать и постарается уложить ее спать.