Не Уходи, Пожалуйста, Не Сегодня

Стою у стены, жду клиентов. Продаю травку понемногу — надо же как-то жить в этом огромном городе. Он танцует без передышки. Пот блестит на ключицах, макияж растёкся, короткий топ держится на честном слове. Красивый — как кукла, ради которой хочется разбить витрину. Не двигается — рекламирует. Он ловит мой взгляд. Улыбается так, что сердце в груди спотыкается, а руки против воли тянутся к кошельку. Подходит ближе. Прижимается без прелюдий. Худой и нежный, но в глазах пляшет дьявол. Я его вижу. Пальцы неторопливо скользят по моей груди — прицеливается. — Хочешь трахнуть меня прямо тут или в туалете? Шепчет. — Не мой стиль. Отталкиваю его руку. Сегодня не Рождество, а на подарки без праздника лучше не отвлекаться. Он моментально теряет интерес. Разворачивается и уходит обратно в толпу, ничего не сказав. Странная кукла.

***

Следующий вечер. Тот же клуб, те же рожи. И снова он. Зажимается с каким-то парнем — типичная обезьяна, не справившаяся с эволюцией. Для таких он не человек — сигнал. Плодородный силуэт, глянцевая кожа, идеальная симметрия. Всё, что эволюция встроила в голову самцу как инструкцию к продолжению рода. Кукла скользит по шее руками, с перспективой удушья. Что-то шепчет, прикусывая губы с размазанной помадой. Парень грубо хватает его за бёдра. Судорожно прижимает к своему паху.  Жалко смотреть. Блондин улыбается. Плавно виляет задом, приглашая. Они идут в туалет. Я иду за ними. Мною движет какая-то пакость — желание испортить всем праздник, раз уж свой так и не наступил. Кабинка. Его тело уже прижато к стене. Сальные пальцы скользят по талии, оставляя грязные пятна. Я прислоняюсь к раковине, закуривая. Первым поворачивается блондин. Видит меня и тут же отворачивается — смешной жест приличия, учитывая контекст. Потом замечает обезьяна. Мычит что-то гортанное — речевой аппарат ещё не оформился до членораздельности. Не слушаю — любуюсь, как джинсы превращают задницу в геометрию. Два идеальных полушария без экватора белья. Хмыкаю. Дым выходит из-под языка. Краем глаза замечаю приближающуюся конечность. Уворачиваюсь. Давлю бычок об его щеку. Примат орёт. Думает, что агрессия спасёт от естественного отбора. Отправляю его прямо к кафелю — поздороваться с предками, которые так и не научились ходить. Блондин вздыхает. — Ну и зачем? Обижа-а-ается. — Скучно было. — Псих. Уходит. Бёдра качаются так, что хочется вцепиться зубами.

***

Подхожу к хозяину. Старый педераст, который барыжит всем, что можно. — У тебя теперь шлюхи в клубе? — Интересуешься кем-то конкретным? — Блондин. Кроп‑топ, жопа — циркуль просит. — А, Наруто. Он закуривает, ухмыляясь с похотью старого пса, которому давно пора сдохнуть. — Он не шлюха. Денег не берёт. Но посетители на него липнут, как мухи на дерьмо. Пусть крутит жопой — выручка растёт. — Бесплатно раздаёт? — Выборочно. Странные у него вкусы. Интересно.

***

Парень явно не хочет говорить, но понимает — уходить я не собираюсь. Стоим на пожарной лестнице.  — Рассказывай. Смотрит скептически. Оценивает — сколько я выдержу, и что с ним будет, если не скажет.  Наклоняю голову. Намёк на то, что терпение — ресурс не бесконечный. Он вздыхает вместе с дымом. — Скажи сначала, зачем тебе это. — Интересно. Смотрит мне в глаза долго, проверяя, есть ли там подлость. Не находит. Короткий кивок. — Его изнасиловали пару лет назад. Он долго боролся. Казалось, даже вернулся к прежнему себе. Я так думал... но мне показалось. Затем я уехал на пару месяцев, а когда вернулся — он уже такой. — Такой? — Сам не свой. И занимается... всяким.

***

Сидим в кафе. Он ковыряет пирог ножом — наверняка представляет вместо него моё лицо. — Ты только трахаться умеешь или разговаривать тоже? Молчит. Упрямый. И, кажется, о-о-очень обидчивый. — Так расстроился, что снова помешал перепихнуться в туалете? Вздыхаю. — Ладно. Хочется секса — давай. Кидаю купюры на стол. Поднимаюсь. Он наконец‑то поднимает на меня свои стеклянные глазки. — Чего смотришь? Поехали. За стеклом что-то трепещет. Алые губы компрессируются, накапливая напряжение, затем деформируются в искривлённую линию. Он смеётся, порхая пластиковыми ресницами. Кажется, коснёшься их языком — и разрежешь себе рот. — Со мной не выйдет. — Почему? — Не твой стиль. Встаёт. Задница в обтягивающих джинсах — прощальный подарок. Уходит.

***

Теперь каждый вечер порчу ему настроение. Гордость зудит где‑то между языком и гортанью — приходится чесать её дымом и ухмылкой, глядя на его разочарованное лицо. Очередной день. Очередная обезьяна остается с полными яйцами. Сегодня он психует. Стоит на улице с торчащими от холода сосками. Дождь превратил кроп-топ в прозрачную упаковку. — Какого хуя тебе надо?! Отстань от меня, блять! — Развлекаюсь. Дрожит он, а температура поднимается во мне. Во взгляде — не эмоция, а формула. Ради таких и придумали секс, чтобы хоть как‑то её решить. — У меня СПИД! Понял? Я заражаю уродов, чтобы они сдохли. А. Вот оно что. Получается, выживает не сильнейший, а тот, кто не трахнул блондина. Маленькую смертельную ловушку с идеальной задницей. Вода течёт по его губам и хочется сли-и-изать — проверить, какая на вкус болезнь в сахарной глазури. Уходит. Мокрые джинсы намекают на постоянное отсутствие белья. Стою под дождём. Думаю — это он инфицированный или я, раз не могу перестать пялиться?

***

Не спал всю ночь. СПИД. Месть через еблю. Лаконичнее не придумаешь. Нахожу его в клубе. Он снова танцует, зазывая всю обезьянью биржу своими бёдрами и неоном на коже. Гениальный маркетинг. Хватаю за запястье. — Идём. — Куда? Не отвечаю. Сопротивляется для вида. Все силы у него — в витринном блеске.

***

Квартира. Душ бьёт по плитке, смывая с него чужую слюну. Он стоит под водой — не защищается, не прячется. Тело красивое до перегрева нейронов. Смотришь на него, тонешь в формах, зная, что итог стремится к нулю. — Зачем притащил? — Хотел посмотреть на тебя без макияжа. — И как? — Всё ещё хочется трахнуть. Первый раз за вечер смотрит прямо.  Бе-е-есится.

***

Просыпаюсь — он сидит на краю кровати. — Что? — Не могу спать. — И? — И давай уже покончим с этим. Можно быстро через резинку и я пойду. — Я не за этим тебя притащил. — А зачем? "Ох, куколка. Если бы я сам знал ответ на твой вопрос." — Спи давай. Не уходит. Потом медленно ложится рядом — поверх одеяла, будто не рассчитывает остаться. К утру обнимаю его. Он не против.

***

Первый поцелуй лишь спустя неделю. Тянусь за ним, а он — за последним шансом выглядеть безразличным. Губы неизбежно встречаются. Замирает. — Через слюну не передаётся. — Знаю. Целую его глубже. На вкус — всё лучшее, что было до, и худшее, что будет кроме.

***

Раздеваемся спустя рукава и месяц. Двигается так, что сводит зубы. Ниже — уже давно. Темнота вырубила зрение, давление — слух. Ориентируюсь по телу. Рельеф — единственное, что ещё поддаётся расшифровке. Ложится на простыню как на сцену. Поза — кукольная, жест — театральный. Но взгляд — на разрыв аорты. Он даже не соблазняет. Просто даёт право сдохнуть красиво в оргазме. Готовлю его пальцами. Медленно. Внутри — бархат и лихорадка. — Хватит. Капри-и-изничает. Я вхожу. Тесно, горячо, идеально. Так, будто его задницу проектировали специально под мой член. Латекс — жалкая попытка цивилизации защитить меня от него. Бесполезная. Я уже инфицирован им по самые гланды. Не вирусом — им самим. Двигаюсь медленно от жадности. Растягиваю момент насколько это возможно. — Быстрее. — Нет. Закатывает глаза, но не от удовольствия — от моих слов. Ускоряюсь на миллиметр. Он выгибается, и я теряю речь. В голове только белый шум и его имя. Меняю угол — попадаю куда надо. Он вцепляется в простыни, мнёт ткань в кулаке. — Там... да, блять, там. Его ногти чертят слова на спине. Расшифровываю: больше, глубже, не останавливайся. Тянется рукой к своему члену. Перехватываю запястье. — Кончишь так. — Сука. Его лицо в момент приближения оргазма — невыносимо для осознания. Мучительное, непристойное, священное. Хочется запечатлеть, но камера не передаст главного — того, как воздух вокруг него искрится. Кончает беззвучно. Только брови хмурятся и рот открывается, будто пытается проглотить мир. Или меня. Я готов быть проглоченным. Следую за ним. В голове — фейерверк из его имени. На-ру-то. На-ру-то. На-ру-то. На-ру-то. На-ру-то. Конец света. Лежим спутанные. Его задница всё ещё сжимает мой размякший член в гандоне, полном спермы. — Ты пялишься. — Любуюсь. — Тощей шлюхой со СПИДом? — Ты мог бы быть зелёным и с тремя головами — всё равно не смог бы отвести взгляд. Молчит. Потом: — У тебя реально проблемы с головой. Засыпаем не размыкаясь. Утром член отвалится к чертям, но плевать. Некоторые вещи стоят жизни. Не то что члена.

***

Готовим вместе — он режет овощи, я наблюдаю, как его пальцы управляются с ножом. Даже морковка в его руках выглядит эротично. Больная фиксация. Едим молча. Он жуёт медленно. Я пялюсь на его губы. Опять. Спорим о фильмах. Он тащится от Фассбиндера, я предпочитаю "Таксиста". Сходимся на "Заводном апельсине" — достаточно красиво и достаточно ебануто для нас обоих. За очередным ужином не выдерживаю: — Расскажи. — О чём? — О той ночи. Долго молчит. Потом усмехается криво: — Вышел из бара. Их было трое. Затащили в переулок. Выебали по очереди. Оставили там. Очнулся под утро. — Приметы? — Мстить собрался? Не дури. — Почему? — Потому что не нужно портить себе жизнь ради меня. — Но я ведь тебя люблю. Вздыхает. — Диагноз похуже моего...

***

Выслеживаю тех троих. Шикамару рассказал приметы — шрамы, татуировки. Остальное не составило труда. Переулок. Бита. Работаю по суставам — методично. Колени и позвонки хрустят особенно приятно. Яйца — напоследок. Чтобы не размножались. Возвращаюсь. Наруто смотрит. Понимает без слов. — Тебе делать было нечего? Киваю. — И? — Больше никого не выебут. Подходит. Берёт мои руки — осторожно, будто это я хрупкий. Целует разбитые костяшки. По одной. Плачет.  Обнимаю. Соль и слюна на губах — единственные жидкости, которыми мы можем делиться без страха.

***

Первый год. Учимся сосуществовать — я с его болезнью, он с моим присутствием. AZT жрёт его изнутри хуже вируса. Блюёт после каждой дозы. Держу тазик, считаю позывы. — Зачем ты это делаешь? — Практикуюсь. Думаю сам заразиться. Фы-ы-ыркает.  Но впервые за день улыбается.

***

Второй год. Болезнь играет с ним в кошки-мышки. Месяц всё нормально, потом — температура, сыпь, лимфоузлы как грецкие орехи. Рисует. Оказывается, умеет. Автопортреты, где он — полуразложившийся красавец. Череп просвечивает сквозь кожу, но губы накрашены, глаза подведены. — Готовишься к выставке? — Посмертно продадут дороже. Чёрный юмор постоянно. Смеётся над смертью, чтобы она не смеялась над ним. — Ты, кстати, первый в списке наследников.

***

Третий год. Трахаемся всё реже. Не от отсутствия желания — смотрю на него и хочу постоянно. Но его тело устаёт от войны с самим собой. — Прости. Не могу. — Ты мне не только для ебли нужен. — А для чего тогда? — Для красоты. Я же эстет. Кри-и-ивится, но в глазах искринка.

***

Ночью просыпаюсь — он рисует меня спящего.  Недовольно бормочет: — Не дёргайся. Испортишь композицию. Послушно замираю.  К утру засыпает прямо на полу. Переношу в кровать. На его рисунке я сплю с улыбкой идиота. Точное попадание.

***

Четвёртый год. Ремиссия-обострение-ремиссия. Американские горки в замедленной съёмке. Сквозь кожу видно, как кровь ползёт по венам. Лежим после секса. Он пытается отдышаться — даже от минимальных движений задыхается. Смотрю на него и думаю: сколько у меня есть времени? — О чём задумался? — Хочу без резинки. Садится с трудом. В глазах паника. — Мы же договорились... — А если мне похуй на будущее без тебя? — Не говори такое. Но я уже завёлся. Месяцы, годы фрустрации выплёскиваются: — Почему? Ты слабеешь, я смотрю и ничего не могу. Только трахать тебя через ебучий латекс, как будто ты токсичные отходы. — Я и есть токсичные отходы. — Ты — всё, что у меня есть. — Заткнись. Плачет. Обнимаю — чувствую каждую косточку. — Я не могу, Саске. Не могу. И так еле держусь. — Тогда давай вместе не держаться. — Ты псих. — Я хочу почувствовать тебя по-настоящему. Хоть раз. Пока ты тоже можешь это чувствовать. Молчит долго. Потом: — Если я соглашусь... это будет конец. — Знаю. — И ты готов? Целую его — глубоко, пытаясь достать языком до мозга. — Готов с первого дня. Просто надеялся, что ты сам попросишь. — О том, чтобы я заразил тебя? — О том, чтобы я кончил в твою идеальную задницу без ебучего латекса. И ты от меня залетел. Смеётся сквозь слёзы. — Романтик. Но резинки не выбрасываем. Он слишком упрямый. Я слишком люблю его упрямство. Всего его люблю слишком. ... Блять.

***

Пятый год. Больница. Морфиновые сны сильнее реальности. Держу его руку — одни кости. Иногда узнаёт, чаще нет. — Мам, холодно. Укрываю третьим одеялом. Бесполезно. Врач предупредил: финальная стадия. Дни, может, часы. Не ухожу. Сплю в кресле, ем больничное дерьмо, моюсь в раковине. Медсёстры смотрят с жалостью — думают, брат или друг. Похуй. Ночь. Открывает глаза — ясные впервые за неделю. — Саске? — Здесь. — Хорошо, что ты... тут. Я соскучился. Сжимаю его руку. — Я тоже. — Я немного... жалею. Что мы так и не... без резинки. Дурацкое сожаление перед смертью, да? Слёзы мешают рассмотреть его недопустимо красивое в болезни лицо. — Нет. Нормальное. — Давай... если есть следующая жизнь, ты меня найдёшь? И трахнешь без презика, ладно? — Обещаю. Улыба-я-плачу-а-я-плачу-ается. Закрывает глаза. К утру дыхание становится реже. Считаю вдохи — десять, девять, восемь... Последний выдох на рассвете. Антиклимакс — ждёшь драмы, получаешь тишину. Сижу ещё час. Держу остывающую руку. Не могу отпустить.

***

Кремация. Еду к океану. Февраль, ветер сдирает кожу. Пепел на ладони. Атлантика забирает его по частям — жадно, как будто ждала. В кармане результаты последнего теста. Отрицательный. Как и предыдущие четыре. До сих пор не знаю — это мне повезло, или мимо прошла единственная возможность умереть от чего-то, что имело хоть какой-то смысл. Стою, пока не темнеет. Потом иду к машине. Завожу мотор. Еду домой. К квартире, где мы так и не переспали по-человечески. Блядская love story вышла. Но другой в этой жизни не будет. Обещал ведь — найду его в следующей.

.

Тихо Ради приличия инфекции ВИЧ, ради кварталов столицы и кич Мои пальцы уже ничего не напишут Тише, слышишь, это в саду рубят с плеча последние вишни Молчи, всё, чего ради осталось святого Этот сон изрезан на глитч, моё утро пахнет Корвалолом, а ты - всё

Элита разрезанного ватмана, обитаю в зоне прикроватной Прикрой меня одеялом, когда я сплю И тихо, может быть я уже не встану Может быть я так и умру