Мой преступник-донор.

      Я была милым и невинным ребенком, который старался всем помогать. Я всегда боялась людей, стеснялась знакомств со сверстниками и взрослыми. Боялась, когда на меня кричали или ругали. Боялась, когда мужчины меня трогали. Боялась, когда мама была недовольна к оценкам. Боялась обидеть друзей. Боялась быть отвергнутой или преданной. Боялась всего, но была добра ко всем.       Я всегда хотела помогать людям.       Маленькая девочка шла по заснеженнему тротуару мимо пятиэтажных домов, с фиолетовым расписным рюкзаком на плечах, и в ярко красной куртке, слишком большой для такой маленькой девочки. Тонкая, но теплая, черная шапка покоилась на густых шоколадных волосах, подстриженных в стрижке карэ. Прямоугольные толстые очки криво сидели на маленьком носу пуговке, а широкие глаза с тревогой разглядывать улицу, покрытую снегом в это зимнее утро. Длинные ресницы трепетали при каждом дуновении слабого ветерка.       Шаг худых ног в черных колготках, и таких же черных зимних сапогах, замедлился, когда стала видна небольшая столовая со стеклянными дверями. А на против, на большом каменном бордюре сидела женщина, прижимавшая к своей груди маленький сверток. Женщина была мигранткой, это сразу понятно по ее слишком тонкому хиджабу и темной коже. Рядом на земле была картонка с просьбой денег на лечение, а мать тряслась от холода, но продолжала сидеть и согревать то, что в ее руках. Кем, или чем бы это ни было.       Мне всегда казалось что это была просто игрушка, что эта бедная женщина обманывала на жалость. Но, когда я ей отдавала свою сдачу, даже если этого было недостаточно на лечения смертельной болезни, я слышала молитву, чтоб у меня все было хорошо. Было приятно, когда помогаешь другим в таких пустяках. Улыбка невольно натягивалась.       Этот якобы "младенец" никогда не плакал, даже если мать слишком сильно сжимала ребенка.       Возможно даже охладевший труп.       Как интересно...       Девочка открыла дверь и зашла в теплое помещение. Ее окутал смолистый и теплый запах выпечки. Окна были запотевшими, и какой-то ребенок рисовал глупые фигуры и смайлики своими маленькими ручками на прохладном стекле..       В ярком и слишком нежном, светлом освещении, помещение казалось таким... Домашним... А тихие голоса не оставляли тебя в напрягающей, едкой тишине, вызывавшей панические атаки.       Можно было расслабиться.       Небольшая очередь застилалась у кассы, в которую зашла очкастая. Напротив стоявшая кассирша была знакомой, и когда они встретились глазами, старшая с нежностью улыбнулась.       Я всегда покупала у них одину и ту же мясную булочку. Беляш. У них они всегда были вкусными и хорошо приготовленными. Так было каждую среду и четверг, в одно и тоже время. А женщина за этой, полной еды, столешнице была такой доброй. Казалось, быстрым движением взглянешь на нее, а тебя уже окутали заботой и теплом.       Девочка достала маленькую купюру, и кассирша с понимающим кивком вытащила беляш и положила в небольшой прозрачный пакетик на блюдце для мелочи. Это уже привычка.       Зазвонил колокольчик, оповещающий о входе, а в нашем случает выходе из помещения. Пар сплетался с кривых губ, и девочка взглянула на мигрантку напротив. Медленными шагами она подошла ближе, и что-то звякающее и блестящее вытащила из кармана большой куртки. Тонкая рука протянулась на холоде, и взрослая из них с молитвой поблагодарила. — Спасибо тебе большое, да благословит тебя Аллах.       Как же верующие выбешивают... Напрягает, когда один из твоих знакомых оказываются закоренелым христианином. Опыт с такими людьми был не из приятных.       А после, я продолжала идти в школу. Этот младший класс я никак не могу вспомнить. Пару воспоминаний об этом месте, и на этом все. А из друзей была только одна девочка похожая на альбиноса. Вся такая светлая, с красивыми небесными глазами и вечно румяными щечками. Прям ангел... После начала средней школы, я ее увидела только один раз. Она так быстро пронеслась, что я даже не вспомню как она выглядела. Только нежно сиреневая панамка, и горстка каких-то вещей в руках. В тот момент я долго стояла посреди толпы и смотрела на ее уплывающую маленькую фигуру, а после меня позвала моя мама...       Эта женщина, можно сказать, была тираном. Не прямо так, но ощутима была ее власть у нас дома. Она всегда требовала, и ничего не делала в ответ. Только требовала и требовала. Требовала и требовала. Требовала и требовала. Требовала и требовала. Требовала и требовала. Требовала и...       Ох, на чем я остановилась? А точно...              В небольшой квартире, состоящей из: детской спальни и зала, туалета и кухни; прямо посреди коридора доносились громкие звуки, ругань. Немного полная женщина вымещала свою злость на ребенка, путем криков и некоторых обзывательств. — Ты хоть понимаешь, что это будет с тобой всю жизнь!? Ты хоть понимаешь, что если у тебя будут плохие оценки, то и работу хорошую не найдешь!? Ты должна стараться лучше! Я знаю, что ты можешь лучше! Но почему, ты, блядь, не стараешься!?       Капельки слюны брызгали из ее рта, как мерзко...       Худое тело, стоявшее перед буйволом, немного тряслось. Шоколадные волосы висели, как какие-то водоросли. Они душили и путали. Голова была опущена, а лицо исказилось в треснувшей гримасе страха. Темные карие глаза широко раскрыты, и еще чуть чуть, и ручейки слез бы пошли.       — Смотри на меня!       Громкий крик вызвал сильный вздрог.       Голова гудела, пульсация заставляла все искривляться. Кровь отлила от мозга. Скоро пойдет кровь из носа. Скоро пойдут и сопли. Будет каша, а не жидкость.       — Ты даже головы поднять не можешь!? Отвечай, когда спрашивают!!!       — Бестолковый ребенок. —       Мое детство было... Было хорошим, если говорить в общих чертах. Кому-то может показаться, что тогда я была счастливой. Что я была беззаботным и счастливым дитенком. Но то, что я пережила было наоборот плохим, и... Даже омерзительным, что оставило на мне след и чувство отвращения к мужчинам, и старикам...       Травма, была отравляющей, и заставляла, да и сейчас заставляет, гнить и разлагаться. Заставляла эти грязные личинки волочиться внутри твоих вен, и пожирая всю чистую жидкость. Оставляя после себя только вонючее дерьмо, в виде испорченности, и невозможности смыть с себя этот грех. Только если разрезать вены, и позволить своей крови течь на твои мягкие и слишком чистые, белые простыни твоей слишком твердой и маленькой кровати. Оставляя яркие бутоны роз на грубом куске облака.       Слишком чисто и грязно. Омерзительно, что хочется блевать. Слишком приторно, что хочется вырвать свою же глотку. Заставить органы содрогаться в приступе боли, и поселять в них толстых, больших гусениц, которые потом станут прекрасными наземными бабочками. Они вырвутся из твоих легких, и оставят валяться на грязном и холодном полу. Так наступает медленная смерть длинною в жизнь.       А твой собственный кокон никогда не раскроется.       А, на чем я остановилась? Точно, мое детство...       Я испытала много всего, и это нанесло травму. Столько грязи попало в рану...       У меня не было отца. Он умер, когда мне было 5 лет, и я даже не вспомню его лицо. Не говоря уже и о его голосе... Я часто от мамы слышу, что я больше похожа на нее, чем на папу. Но есть и одинаковые черты: мы были творческими людьми, любили рисовать, и у нас это хорошо получалось; наш расклад ума, то, что своими размышлениями и логикой была почти, что его копией; и верхняя чать лица. На этом все.       Отсутствие одного из родителей сильно сказалось на моей жизни. Это оставило несколько шрамов.       Взрослая женщина отстранилась, и громкий цыком ушла в комнату. Девочка медленно повернулась в сторону своей комнаты, и дрожащими шагами пошла прочь.       — Если бы ты была мальчиком, я бы тебя избивала за такое.       Как больно... Мне так холодно, я хочу... Я хочу, чтоб меня обняли... Кто-нибудь... Кто-нибудь, просто услышьте меня! Пожалуйста!       Тело содрогнулось в холодном поту, на полу детской комнаты. Под девушкой простилалось толстое одеяло, и слишком мягкая тонкая подушка. Покрывало было белым, с рисунком ярких бабочек.       — А, точно... Я же донор. Сегодня я пойду на обследование, чтоб узнать смогу ли начать сдавать кровь.