фриссон

В гримерке полумрак, но глазам все равно больно. Впрочем, боль в глазах не такая сильная, как та, что шипящим змеиным клубком свернулась в затылке, ворочается там, вызывая тошноту. Съемка начнется меньше чем через полчаса. Ни одна из трех выпитых таблеток не сработала. Илья очень хочет умереть. Шагов он не слышит, так что вздрагивает, когда сухие горячие пальцы ложатся ему на виски. — Шо ж ты так фонишь-то, я аж сам в петлю захотел опять, шоб все закончилось. Илья хочет цокнуть, мол, опять эти твои шутки суицидальные, от которых неуютно, потому что будем честны — никогда не знаешь, когда это перестанет быть шуткой. Илья не может и слова вымолвить, потому что шершавые подушечки нежно, ласково растирают кожу, и боль тонкими струйками вытекает из него, выходит, словно воздух из дырявого воздушного шара. — Ты же не берешься за лечение, — первое, что выдыхает Илья, когда речь возвращается к нему, когда он снова может открыть глаза, может дышать. Пальцы Влада, уверенные и цепкие, так незаметно и ненавязчиво зарываются в распущенные волосы, и господи боже, Илья готов замурлыкать от того, как это х о р о ш о. (Господь не приложил руку вообще ни к чему, что сейчас происходит.) — Тююю, так это ж не лечение, я так, подпитался немного. Вкусная у тебя боль, Илюшка. Его голос доносится как сквозь вату, Илья уплывает, расслабляясь, боли больше нет, тела словно тоже больше нет, есть только эти пальцы, массирующие и тянущие, и мурлычащий голос, который что-то бормочет, отзываясь глубоко-глубоко внутри. (На секунду Илья отчетливо видит, как его расслабленное горло пережимает сильная рука...) Илья моргает, и морок рассеивается. Влад — на другом конце комнаты, пьет воду из чашки с дурацким рисунком. Смотрит почти нейтрально, но где-то на дне черных сейчас глаз плещется... что-то. /Бесовское/. — Лучше? — как будто спрашивает о погоде. — Спасибо, — отвечает Илья машинально, так же на автомате ощупывая шею. Боли нет. Но ему совсем, совсем не лучше сейчас.