Грязь

      Глухие удары сопровождались тихим мычанием. Тряпка во рту мешала дышать. Она была мокрой. Не факт, что от воды. Запах химии бил в нос, окутывая мозг густым туманом. Это всё не могло быть реальностью. Илья просил себя проснуться. Это слишком — слишком — жестоко, чтобы быть взаправду. Такого не может быть. Нет, не с ним. Отпечатки чужих ладоней полностью покрывали его обмякшее тело. Это грязь. Грязь, которую Илья никогда не сможет отмыть. Пелена слёз покрывала глаза, а мокрые дорожки, казалось, уже оставили вмятины на щеках. Он умел терпеть. Ещё в детстве он усвоил,что это - лучший выход. Его заставили это усвоить, когда его крики и слезы доставляли организму ещё большую боль. Усталый голос матери эхом повторял за мужским, раздающимся здесь и сейчас. — Заткнись.       Но Илья не мог остановить стоны, вырывающиеся из груди. И без того невыносимая боль стала ещё острее, когда его мучитель сменил позу. — Ты сам напросился.       Илья запрокинул голову назад, испуская очередной вскрик, жмуря глаза так, что из уголков глаз по щекам снова текут слезы. В голове должен был крутиться один-единственный вопрос: “за что?”, но даже внутренний голос затих, сменившись звоном в ушах. Белый шум, в котором должны были слышны обрывки фраз, но и те оставили его сейчас в одиночестве. — Кто же знал, что наш мальчик-паинька такая хорошая шлюха?       Он издевался. Смеялся, зная, что его не накажут. Илье вряд-ли кто-то поверит, да и какой мужчина осмелится сказать, что его поимели, как Ночную Бабочку с трассы? Илья-то и к врачу вряд-ли сходит. Слишком уж горчит факт происходящего. Он вряд-ли сможет продолжать свою жизнь после. Пусть лучше Стас зарежет его. Или задушит в приступе оргазма. Что угодно, лишь бы Илья после не дышал. Боль. Жгучая боль наполнения прожигала его изнутри. Она сводила с ума. Илья понимал головой, что в этом находят удовольствие, но не мог даже представить как. Это было невыносимо. Илья беззвучно шмыгал носом. Веревки натирали запястья. Чужие пальцы больно сдавливали шею, оставляя после себя красные следы.       Он потерял счёт времени.       И здесь, в этих мятых бело-красных простынях, потерял себя.       Он хотел выколоть себе глаза, чтобы не видеть больше своего тела. Он не хотел больше никогда не видеть ухмылку на чужом лице. Вообще видеть его.       Колени задрожали, тупая боль сменилась пульсацией. Внутри растеклось нечто мерзкое и склизкое. К горлу подступил ком, обжигая горло, подобно самому крепкому алкоголю. Хотелось блевать только от мысли,что сейчас, там, мужское семя. Внезапная свобода пробежалась холодном по спине. Стало холодно. Очень. Но боль на этом не закончилась, а лишь сменилась с ударов на постоянное ощущения того, как щипят восстанавливающиеся расширенные стенки. Илья старался восстановить дыхание, но вместо этого почувствовал, как его накрывает очередной приступ истерики. Слезы участились, как бы сильно он не хотел бы их остановить, а нежданная икота, давала понять, что он ещё в сознании. — Как же ты заебал ныть.       Удар пришелся тупым предметом в висок. Мир пошатнулся, а после, подобно старому телевизору, погас, сопровождая экран перед глазами помехами.       Пробуждение не доставило никакой радости. Напротив, отравляющее разочарование разлилось в груди.       Он жив.       Холодный свет ударил в глаза, заставляя Илью поморщится. Он слишком чётко помнил, что произошло вчера. Его настигла паника, ведь вместо злосчастных стен с отклеевшимися местами старыми обоями, он увидел перед глазами чисто-белые стены больницы. Во рту было слишком сухо, но соленый привкус не исчезал ещё со вчерашнего вечера. Это послевкусие навсегда отпечаталось в его голове. — Илья!       Муромов ожидал услышать голос матери. Сколько раз он уже успел вспомнить о ней? “Мама”... Это слово он вчера оборонял так часто в своих извинениях за содеянное, что возненавидел его. Проигрывало это слово только горькому “пожалуйста”, которое Муромов повторял раз за разом, как молитву. Но мамы здесь не было. Илья не увидел знакомых рыжих волос, собранных в строгий пучок. Он не увидел родных зелёных глаз. Он не почувствовал таких родных и нежных рук. Вместо этого, он увидел его. Филиппа Черных. — Господи, ты живой! — облегчение в голосе блондина было слишком очевидным, — То есть, ясень пень, ты живой… —Тут же продолжил он, начиная активно жестикулировать, — Просто врачи были почти на 99 процентов уверены, что ты можешь впасть в кому… — Сколько, — Илья не узнал собственного голоса. Он был хриплым и… чужим, — я спал? — Ты проспал три дня, чувак. — Три… дня?       Заржавевшие шестерёнки в рыжеволосой голове пришли в движение. Три дня. Он проспал целых три дня. Так ничтожно по сравнению с тем, чего хотелось бы. А хотелось бы уснуть навечно. Впрочем, это объясняло практическое полное отсутствие боли, которая стала, казалось, неотъемлемой частью самого Муромова. — Ага. Я приехал сразу, как узнал! Тебя нашли в нетрезвом виде где-то за мусорными баками, всего побитого и грязного. Вначале даже приняли за бомжа, но после нашли твою мобилу. Твоя мама не выходила на связь, ровно как и отец. Ну… а потом позвонили Кире, а она — мне. Её стошнило, как только она увидела тебя, ну а я подтвердил, что ты - это ты. Ты как вообще?       Филипп тараторил без остановки, подобно пулемёту, выпускающему серию быстрых выстрелов, от чего сразу же заболела голова. Приложив руку к виску, парень обнаружил, что та покрыта бинтами. Очень умно, Стас. — Хуёво. — Если ты материшься, то дело действительно дрянь… — задумчиво протянул Фил, склонив голову на бок. Внезапно, будто опомнившись, он встревоженно поинтересовался: — Ой… точно! Тебе нужно что-нибудь попить! А… погоди, я позову мед сестру! — Фил.       Тихий голос, схожий с шелестом опавших листьев в осеннем лесу, был слишком громким. Филипп вздрогнул. Было непривычно, что такая язва теперь была такой… спокойной и даже морально убитой. — Обними меня.       Этот тон не требовал возражений или лишних пояснений. Чуть помявшись с ноги на ногу, Фил подошёл ближе. Пододвинув стул прямо к кровати, на котором просидел столько часов, он сел. Муромов принял сидячее положение, но взгляда поднимать не решался. Фил неловкими движениями обнял его, осторожно сжав. На прикосновение Илья не ответил. Во всяком случае сразу. Горячий лоб, который покрывала белая повязка, опустился на чужое плечо. Тонкие, совсем исхудавшие руки коснулись плеч Фила. Черных почувствовал плечом как дёрнулся чужой кадык, а после, как ткань его футболки становится всё более и более мокрой. Илья плакал.      Практически беззвучно, хотя внутри хотел кричать. Кричать от боли и тоски. Кричать от унижения. От разочаровании в себе. Он не смог дать отпор. Столько лет он занимался боксом, но к чему это привело? К поражению.       Фил не знал что делать. Ни разу в жизни его не воспринимали всерьез настолько, чтобы вот так плакать ему в плечо. Вот так показывать свою уязвимость. Не найдя слов лучше, он промолвил, прямо на ухо Илье: — Я рядом. Во всяком случае сейчас.       “Сейчас”... Но он не был рядом тогда. Не был рядом, когда Илья в этом нуждался. Когда ему было плохо до невозможности. Тогда Илья был один. Когда его избивали ногами там, за школой, целясь грязными ботинками в живот, он был один. Когда Илья умолял прекратить, предлагал денег, молчание — всё - он был один. Даже тогда, на бело-красных простынях, он был один. Его бросили все. Абсолютно. Все родные люди, прохожие, даже сам Бог, казалось, оставил его одного. Слезы сами по себе лились из глаз. Немые всхлипы вновь дали о себе знать. Только на этот раз Илья не сдерживал их. Было слишком больно. Чувство, зародившееся там, внизу живота, разрывало его на двое. Отчаяние поглощало его, напоминая о том,что он - грязный. Фил убаюкивал его, покачивая в объятиях как маленького ребёнка. Он не понимал причину этой слабости, но для Ильи каждая эта секунда была важна. Плевать, если Черных будет насмехаться над ним. Плевать на последствия. В принципе на жизнь после этого. На всё.       Блондин зарывается пальцами в огненные волосы Илья. Приятно. Тепло. Янтарные глаза закрываются, а мышцы мигом расслабляются. — Всё хорошо. Всё уже прошло.       Всхлипы продолжаются, напоминая о только что случившейся истерике. Илья крепко сжимает плечи Фила, не желая выпускать его из рук. Это случайность была до смеха нелепой. Почему именно Фил? У Ильи вроде бы даже его номера не было. Почему не Кира? Почему не родители? — Давай, дыши со мной. Хорошо? Раз, два — вдох — три… выдыхай. Ага?       Фил старался быть полезным. Это лишь очередная вежливость, которую мог бы испытать на месте Ильи любой другой. От этой мысли глаза вновь становятся мокрыми. Чужие пальцы ложатся на щёки Ильи. Они смотрят друг на друга пару секунд: Фил - с сожалением, а Илья — со страхом. Перед глазами вспыхивает мимолётное видение: темные волосы, насмешливых взгляд тёмно-синих глаз, очки, при ухмылке чуть приподнимающиеся на носу. Илья моргает. Им овладевает внезапный ужас, желание закричать. Но он жмуриться, вращая головой, отрицая и высокая это видение из головы. Чужие мягкие губы касаются его лба. Янтарные глаза вновь открываются и рядом сидит не Стас, а Фил. Темные прямые волосы сменились светлыми локонами. После страшной ночи наступил день. — Илюш, это я. Это Фил.       “Илюша”       Такое ласковое обращение было для него незнакомым. Его так называли, кажется, ещё в прошлой жизни, когда родители были счастливы вместе. Илья не помнил, но хотел верить, что мама его когда-то так называла, прижимая к груди и проводя нежной ладонью по рыжим волосам. “Илюша”. Не “Илья”, не “сынок”, не “милый”, а… “Илюша”. Губы предательски задрожали. Он не заслужил такого. Такой грязный отброс не может быть “Илюшей”. Кем угодно, но не им. Он может быть “грязной шлюхой”, “слабаком”, “трусом”, но не… — Эй, эй, — Фил говорил слишком нежно, — Не плачь, ладно? Давай я тебе воды принесу? Сиди здесь, я сейчас… — Останься.       Дрожь в голосе давала о себе знать. Фил вновь посмотрел на него, такого беспомощного в данный момент. Не успев встать, он сел обратно. — Мне нужно сообщить, что ты проснулся. — Фил… не уходи. Мне плохо без тебя... Обними…       Илья задыхался от ненависти к себе и от нежелания вновь оставаться одному. Он устал молчать. Он хотел быть услышанным. И Фил, несмотря на тяжкий вздох, остался. Он продолжал обнимать Илью, который, окончательно успокоившись, обмяк в его руках. Услышав тихий сап, Филипп уложил спящего обратно в кровать, вслед за чем, укрыв одеялом, осмотрел пострадавшего. Растрёпанные рыжие волосы, длинные такие же рыжие ресницы, чуть приоткрыта губы. Губы… Фил наклонился, оставляя на них робкий поцелуй и совершенно не догадываясь о том, что там, во сне, рот Ильи наполняет полчище мерзких слизняков, переползающих со рта мучителя на жертву.       Илье не суждено узнать, что его посещали мать с отцом. Он узнает об этом только из рассказов Фила, но не поверит этому, хотя и кивнёт, мол, хорошо.       Илья частенько теперь подходит к зеркалу в пижаме, осматривая своё тело. Порой, подходит и без пижамы, касаясь подушечками пальцев участков, где побывали руки его насильника. А они были везде. Илья пытался их смыть, но из-за боли, будто бы не мог. Ему не было дозволено принимать душ самостоятельно. Это указывало на беспомощность. Илья это ненавидел.       Яна смотрела на него с жалостью.       Жалела она его или жалела о его рождении — было непонятно, но Илья ставил на второе. Он сам жалел о том, что родился. — И почему ты маленьким не умер?       Дрожащим голосом обращался Илья к своему отражению. Испуганно-яростный глаз собственных глаз был ему ответом. День сменялся ночью, ночь - днём. Однотипная рутина сводила с ума. Но Илья ничего не хотел. Он смотрел на учебник по немецкому и понимал,что у него не было сил его открыть. Бросая тоскливые взгляды на скрипку, потерявшуюся в углу комнаты, он осознавал, что у него нет сил встать. Не было сил ни на что. Он не хотел есть, поэтому очень сильно похудел. Это не скрылось от обеспокоенного взгляда Фила, который хоть иногда, но приходил. Реже приходила Кира. Арт и Виктор поддерживали, но только сообщениями в переписке, куда Илья уже давно не заходил. — Илья! Я тортик принес, будешь?       Фил и Яна довольно сблизились за время диагностированной депрессии Ильи. Они обсуждали что-то на кухне. В них Илья будете видел свою прошлую жизнь со стороны. Раньше и он так непринужденно разговаривал с матерью. Илья отрицательно покачает головой. Фил добавит, что торт - апельсиновый, будто это вообще что-то изменит, хотя и этот вкус был раньше его любимым. Илья съест тот, подавляя тошноту, чтобы показаться вежливым, кромсая вилкой несчастный кусок в тарелке, доводя красивое угощение до изломанной однородной массы. Забавно. Его сломали так же.       Илья перестал улыбаться. Даже когда Фил старался подбодрить его рассказывая о видеоиграх или о прочей ерунде, Муромов лишь одаривал его усталым взглядом, а после переворачивался на другой бок, лицом к стене, наплевав на то,что у Черных в очередной раз случился ступор. Плевать. На всё.       Фил тактильный. Он выражает привязанность в случайных и специальных прикосновениях, объятиях. Илья не подпускает его к себе после того раза в клинике. Как только Фил подходит слишком близко, перед глазами вспыхивает тошнотворный облик. Пару раз доходило до панической атаки.       Илья устал.       Он не видит смысла продолжать своё существование.       Он никогда не был кому-то нужен. Просыпаясь посреди ночи, он даже не осознает собственных действий. Просто поддаётся им. Плывёт по течению. Ноги ведут его в ванную. Открывает шкаф. Руки достают знакомый пузырёк с таблетками. Изучая как тот переливается при слабом освещении автоматического света, рыжеволосый мальчишка улыбается краями губ. Впервые за всё время после пробуждения. Перед глазами вспыхивают один за другим счастливые воспоминания: как мама качает его на качелях в парке, как он написал на пятерку очень сложную работу по физике, как ему дарят телефон, о котором он давно мечтал, как Кира предлагает ему дружить. Того Илью уже не вернуть. Нечего обманывать близких. Отец давно на него забыл. Мать справиться, поняв, что сын для неё сейчас не более чем обуза. Кира забудет. Фил… он справится. Сильный. На ладонь сыплются одна за другой кругленькие утолщенные диски таблеток. Илья, не раздумывая проглатывает их одну за другой. Сейчас около двух часов ночи. Его найдут утром. Нет смысла писать прощальную записку. Мама поймёт. Илья опускается на холодную плитку, прислоняясь спиной к стиральной машине. Совсем скоро всё закончится. Глаза закрываются. Совсем скоро действие таблеток вызовет тошноту, в которой он захлебнётся.       Или сердце откажет от передоза.       Он не слышал звуков шагов, раздающиеся по ту сторону закрытой на замок двери. Он не слышал как в панике раздалось несколько ударов тяжелой руки по старенькой двери. Не слышал, как та со скрипом открылась, когда пальцы с третьего раза повернули сломанный замок до щелчка. Не слышал испуганного вздоха. Он не услышал и сдавленного "Илюша", когда Филипп метнулся к нему. — Что ты наделал…       Рвота стекала с жёлтой кофты пижамы прямиком на коричневые штаны. Кислый запах заполнил собой пространство. Илья был уверен, что всё, что сейчас происходит - сон. У него не было сил сопротивляться, поэтому, когда Фил поднял его, поставив на колени перед ванной, Муромов подчинился. Остатки желтоватой массы с хлюпом упали на гладкую, пожелтевшую от времени поверхность. Филипп не паниковал, а действовал быстро и точно. Лучше бы запаниковал. Лучше бы бегал туда-сюда, соображая, что нужно сделать. Стеклянные глаза тускло-медового оттенка смотрели перед собой, но ничего не видели. Не видели таблеток, раздавленных Филом, ведь лежали на полу, на несколько частей, оставляя за собой белый порошок. Он не видел Фила, но отчётливо чувствовал его. Он ночевал здесь? Действительно. Он был рядом, как и обещал. Безразличие Ильи его подвело. Нужно было дождаться лучшего момента. — Нужно позвонить в скорую, — пробормотал Черных, бережно умывая лицо Ильи. Тот кивнул, не задумываясь о смысле фразы. Он будто перестал понимать родной язык.       Медики приехали быстро. Разбудив Яну, они забрали Илью, допросив у Фила последовательность действий оказания первой помощи. Тот отвечал, а после, посреди ночи поехал вместе с Ильёй в больницу. Яна тоже готова была ехать, но ей запретили. Когда Илью выносили из квартиры, он слышал крики, схожие с теми же, что слышал в детстве. Закрыв глаза, он вновь оказался там, в углу своей комнаты, обнимая плюшевого кролика, подаренного на день рождения, слыша отчаянные крики выпивших родителей друг на друга.       Просыпаться абсолютно точно не входило в его планы. Особенно в тех же белый стенах как и после той ночи. Вновь холодный свет в глаза, вновь рядом сидящий Фил. Быть может он всё-таки в коме и один сон сменяет другой? В таком случае Илья будет рад повторить затею с таблетками. Может во второй раз у него получится… Но Фил не замечал его. Он залез с ногами на стул, обняв ладонями коленки. Он казался таким маленьким в этот момент, что Илья невольно улыбнулся краями губ. Улыбка, пускай и незаметная, сразу же исчезла, как только он услышал тихие всхлипы. Филипп плакал. Тот самый мальчик-солнышко, который всегда заразительно смеялся с друзьями так, что все в округе против воли начинали улыбаться. Тот самый, который ни разу не грустил по поводу плохих,порой даже ужасных, оценок. Тот самый, который помогал Илье пережить ту самую ночь даже не зная правды. Его руки коротко дрожали. Светлые локоны были небрежно растрепаны, будто с того момента у него не было времени расчесать волосы. Более того, Фил был в пижаме. Пижама…значит он давно ночевал с ними? Илья не не обращал внимание на то, как часто Фил появлялся в их доме. Черная мятая футболка, серые штаны, забавные зелёные носки с мультяшными рисунками авокадо и котов.       Илья попробовал позвать его, но желудочная кислота будто прожгла гортань, растворив все голосовые связки. Раздался тихий хрип. Сжав губы в тонкую линию, рыжеволосый попробовал снова, выдавливая свой голос, подобно соку из лимона: — Фил.       Черных услышал его не сразу. Подняв голову спустя некоторое время, он заметил, что взгляд медовых глаз устремлен на него. Пелена слёз на голубых глазах делала их более волшебными, блестящими. Бледная кожа покраснела от слёз, белок опухших глаз порозовел. — Зачем ты это сделал?       Отчаянное обвинение дрожащим от обиды голосом должно было вызвать у Ильи стыд, но даже эта эмоция была для него под запретом. Пожав плечами, он отвёл взгляд. Он оттолкнёт Фила от себя, если скажет правду. Впрочем… Какая сейчас разница? — Я хотел всё это закончить. Не мучать ни себя, ни других.       Искренность жгла язык, подобно водке, но в отличии от неё не оставляла за собой ясности в голове. Фил чуть нахмурил брови, а после, встал, вытирая оголенным локтем на ходу глаза.       Подойдя достаточно близко, он сел на колени напротив койки, где лежал Илья. — Ты представить не можешь как я испугался, когда нашёл тебя в ванной! — Зря ты спас меня. Я не хотел продолжать жить, раз сделал это.       Они вернулись в период прожигающих друг друга взглядов. Перед глазами проплыли в реке воспоминаний школьные коридоры, их кабинет, старые взаимные подколы. Но тогда на губах Ильи играла ухмылка, которая пропала сейчас. Навсегда ли? Он не знал ответа на этот вопрос. — А я не хотел, чтобы ты умирал. — Что ж… мы оба эгоисты.       Илья прикрыл глаза размещая голову на центре мягкой подушки. Он чувствует чужие, тёплые пальцы на своей холодной ладони. Эти чужие пальцы переплетаются с его собственными сооружая крепкий, на удивление, замок. — Ты мне нравишься. Очень. Ещё со школы. — Да ты романтик.       Фил грустно улыбается, не понимая в какой именно момент всё встало с ног на голову. Возможно во всем был виноват тот компьютер с игрой, который привлёк за собой ряд необъяснимых науке явлений. Илья просто был любопытен, его нельзя было винить за желание рассказать людям правду. Но люди близоруки. Из-за любопытства Илья подвергся буллингу в школе. Фил винил себя в том, что не остановил это. Проклинал себя за то, что заметил это слишком поздно. А когда заметил, то сделал Илью лакеем в своём дворце, чтобы он был рядом, вместо того, чтобы научить его давать отпор. Подростки жестоки. И Илья стал жертвой этой жестокости. Но пазл в голове не складывался. Муромов не мог напиться в тот вечер. Не мог подраться или сделать что-то настолько абсурдное. — Ты не должен молчать. Расскажи мне о том, что подтолкнуло тебя к этому. Я… я всё приму. Накажу тех, кто это сделал, я… — Меня избили, а после изнасиловали.       Эти слова вылетели из губ так буднично, будто Илья пересказывал прогноз погоды на завтра. Голубые глаза напротив шокированно округлились. Рот приоткрылся, но оттуда не вылетело ни звука. Взял руку Ильи в обе свои, смотря на него так, будто увидел приведение. Никогда в жизни парень не сталкивался с таким. Он не знал какие слова нужно подобрать, да и нужны ли они сейчас вообще? Он забыл весь лексикон разом. В голове было пусто. Почти. Одно-единственное слово, состоящие из пяти букв, одиноко рассекало внезапную тишину, заглушая внутренний голос. — Илюша… — Илья посмотрел на него, а Фил, будто не ожидая этой предсказуемой реакции, тут же перевёл взгляд на белые простыни. Прислонив ладонь Ильи, заключенную между двумя своими ладонями, к губам, Филипп прикрыл глаза, — Мне жаль. — Это, казалось, было единственно, что он мог сказать в ответ на эту фразу. В этих двух словах помещалось всё то сожаление и разочарование, которое сейчас испытывал Фил. Он и представить немог, что чувствовал сейчас, а особенно тогда Илья. — Мне тоже.       Голос Ильи, ломкий, хриплый и безжизненный был подобен лезвию, которое воткнули прямиком в сердце блондина и прокрутили на 180, медленно и мучительно. Сказал бы Илья это раньше, Фил бы не стал признаваться. Ему, должно быть, противны сейчас мужчины. Ему противны, вероятно, и прикосновения. Но зачем он попросил обнять себя тем утром?       Илья смотрел на растерянного Фила, пытаясь найти в его взгляде отвращение, но тот лишь потеряно смотрел на него. Он сказал: "ты мне нравишься". Сказал это ему, Илье. В груди разлилось приятное согревающее чувство. Никто и никогда не говорил ему таких слов. "Нравишься". Это слово приятно обжигало язык, как горячий шоколад при сильном снегопаде. Но их реальность не похожа на сказку. Сейчас он возьмёт свои слова обратно. Быть может даже разочаруется, что не смог стать у Ильи первым или, напротив, сочтёт его за легкую добычу. Не стоило бросать спорт. — Прости за мои слова, — вырывается с губ Фила. Муромов беззвучно усмехается. Как банально. Следующее сопровождается на лице Ильи эмоцией. — Я тебе теперь противен? Я не знал, так что думал…прости. Можем сделать вид, что я не признавался к тебе в своих чувствах, если хочешь. Если сможешь… — Погоди. Это я должен быть противен тебе.       Их взаимно удивлённые взгляды соприкоснулись. — Что? Нет-нет, ты мне не противен! Илюш, что за глупости? Ты ведь явно не владел ситуацией. Никогда нельзя обвинять жертву в содеянном! Ты ни в чём не виноват, слышишь? Я тебя буду продолжать любить ничуть ни меньше, даже если ты предпочтёшь игнорировать мои чувства, хорошо? — Поцелуй меня. — Что? — Докажи свои слова.       Илья понятия не имел зачем это сказал. Но он не понимал, человек, стоящий перед врёт или искренен? Так же ему было необходимо узнать реакцию своего тела на это. Стошнит его или ему будет приятно? Пусть всё решится так.       Фил поджал губы в нерешительности, а после, прислонившись чуть ближе, оставил робкий поцелуй на чужих губах. Пытаясь доставлять максимум удовольствия оппоненту, Черных сминал губы с предельной осторожностью. Иронично, что это был единственный экзамен, который Фил старался сдать на самый высший балл. Спустя пару секунд Илья ответил. Ни одному, ни второму не нужна была страсть. Им нужна была нежность, доказательство, что всё происходящее здесь и сейчас - это реальность. Сладкая или горькая, но реальность. Совсем скоро Фил отстранился, смотря на Илью так, будто провинился в чем-то. В янтарных глазах отражалось спокойствие и что-то ещё. Нечто положительное, мечтательное, совсем как у романтика, вышедшего в поле. — Ещё.       Фил оставил ещё один не менее осторожный поцелуй на уголке губ Ильи, совсем скоро перейдя на щёки, нос, скулы. Он действовал так осторожно, будто Илья был пухом одуванчика, который, при лишнем вздохе или случайном чихе готов был исчезнуть, раствориться в тишине этой комнаты.       Филипп не понимал его. Абсолютно. Ему всегда казалось, что Илья был из тех, кто показывает пальцем на ярко окрашенных парней, смеясь выкрикивая им вслед "пидор", но сейчас, поддаваясь поцелуям, понимал, что ошибался. Что теперь между ними? Предпочтет ли Илья забыть, что было между ними? Вопросы наполняли голову камнями, делая её невероятно тяжелой. Отстраниться Филу пришлось, когда открылась дверь. Вошла медсестра и, увидев то, что пациент проснулся, отругала Черных, как нашкодившего котёнка. Выгоняя его своей звонкой речью из кабинета, она не заметила, как стоя в дверях, Фил улыбнулся краями губ. Илья ответил на эту улыбку своей собственной. Улыбкой, которая впервые за столь долгое время посетила его покрытые маленькими ранками губы. Улыбкой, полной теплой нежности.       Возможно этот поцелуй подарил ему смысл жить дальше. Этот человек дал ему второй шанс. — Фил.       Филипп застыл в дверях, уже собираясь уходить. Он обернулся, обращая к Муромову удивленный взгляд небесно-голубых глаз. — Жду тебя на выписке.       Грустная улыбка на губах блондина сменилась, привычной, широкой и игривой. — Ага. — У меня к тебе серьёзный разговор. — Понял!       Фил ушёл, светясь от радости.      Янтарные глаза переместились со своего личного солнца на медсестру, которая в недоумении переводила взгляд с одного парня на другого. Она подошла ближе, сев на стул, на котором ранее сидел Фил. — Это ваш друг? — Типо того.       Стены палаты не казались уже такими страшными. Дальнейшее существование не казалось таким противным. Слух Муромова уловил еле слышимое щебетание птиц за окном. В голове промелькнула мысль о том, что нужно будет потом прогуляться, подышать свежим воздухом.       Наблюдательный взор не упустил и иллюзии, возникшей перед глазами. Над головой медсестры, стоящей перед ним, будто бы горел нимб, а за спиной, было нечто похожее на сложенные крылья.       Быть может он всё таки умер?       Если так, то он точно оказался в раю.