Клён, пенёк и сорванная ветка, или Bring mich nach Haus

Брандт Пенёк был добрый католик. Добрый не в том смысле, что он был особенно милосерден, не в том, что соблюдал все заповеди без исключений, а в том, что он был уверен, что католиком родился и католиком помрет. Может даже в ближайшее время, отстаивая, как он сам говорил, свою веру и идя против еретиков. Смело сказать, что это - единственное его праведное дело, пусть и затянувшееся, был соблазн у достаточного числа людей, и причин этому было слишком много, чтобы перечислить все их за минуту. Против седьмой заповеди, например, всё ещё неженатый Брандт погрешил вполне себе довольно, и самое важное доказательство этому находилось в его же отряде, только ждущем очередного приказа, который мог бы определить его судьбу. Доказательство это звалось довольно красноречиво - Александром - и появилось на свет двадцать лет назад. В остальном молодой человек ничем не выделялся, чем отца, всё ещё верящего, что мало кто знает, чей этот тезка великого полководца сын, даже радовал, хоть в редкие моменты и раздражал до предела. Точнее, продолжалось это до вчерашнего дня. Вчера Александр, имевший возможность сделать шаг на пути к прозвищу Великий, каким бы неоригинальным и громким оно ни было, сделал по этой трудной дороге шаг назад. В этом Брандт ещё минуту назад винил весь испанский народ в целом и одного из его представителей в частности. Теперь же он вспомнил простую истину: император-то сам испанец! Так-то он едва не начал клясть того, кто достоин высочайших почестей и кому он, по мере скромных сил своих людей, помогает в борьбе с распространяющейся что твоя проказа или французская зараза и примеряющей всё новые лица ересью! Тут же под мысленную раздачу попал даже не тот самый конкретный молодой испанец с невообразимым именем (а звали его не много не мало дон Санхо Алфоне Дамир Педро Карлос Франциск Доминик Стунига), а Александр, великим которому стать - как он тут же решил - не светило. Какого черта на далеко не серьезном учебном поединке, в котором и пользы-то было почти ни на грош и на котором настоял тот самый родовитый испанец, приехавший по куда более важным делам, пойти на соперника едва не с ножом и палкой? Такого Брандт и в бреду - как в пьяном, так и в обычном, беспричинном или болезненном - не представил бы. О чем мог думать сын, он не выяснил, потому что всё ещё надеялся подловить момент не для обыкновенного в подобных случаях выговора, наполовину состоящего из брани, а ещё наполовину - из самых различных слов, все как одно выражающих глубокое недоумение, а для разговора отца и сына, который прошел бы без чужих ушей и оказался бы достаточно действенным. Каким образом это случится, Брандт, впрочем, не понимал: таких разговоров между ним и Александром было самое большее два, да и то случались они как-то ненарочно и мало что меняли. Однако надежды в душе доброго католика было не занимать, а потому попытка казалось ему далеко не пыткой, а значит и решение вскоре было принято. Выйдя из дома, куда его пустили на постой, Брандт тут же наткнулся на знакомую физиономию пригодного только для поручений в самые мирные дни Андерса, поступившего к нему в не самый показательный для вояки день, когда наш добрый католик находился на безрыбье, и пришедшего, если уж честно, неизвестно откуда. Теперь парень - судя по всему - куда-то шел, но предпочел заняться всепоглощающим Ничем, потому и остановился здесь, озираясь во все стороны. Мысли об этом подтвердились, когда стало ясно, что Андерс на шаги командира оборачиваться не намерен, пользуясь тем, что этот день все посвятили любым занятиям, что только прийдут в голову, что, впрочем, никак его не оправдывало. Только Брандт соображал, как бы прямо сейчас придумать, как научить парня уму-разуму, как Андерс обернул в сторону командира свое довольно юное лицо с розоватыми щеками, веками и кончиком длинного острого носа и лениво заявил: -Александра нигде нет. Я думал, его позовут сюда сегодня, но заметил, что это уже, вроде как, невозможно. Ни за «вроде как», ни за расслабленный вид - ни за что теперь не хотелось дать Андерсу взбучки. Хотелось придушить его по другой причине: чтобы понять, знает ли он что-то ещё об этом, а потом уж как дело пойдёт. Поразительно неподобающим образом просыпается в людях добрый католик, что ни говори. *** Оставим Андерса в такую нерадостную для него минуту и вернемся чуть меньше чем на день назад, когда солнце уже довольно давно село, но Александр и не думал хоть немного поспать, несмотря на то, что городок, в котором они оказались несколько часов назад, должен быть спокойным, а завтра мало что предвидится. Мало что для всех, но не для него, и это он понимал, что не мешало ему не признавать свою вину. Вины, если честно, действительно не должно было наблюдаться, но объясниться не было, как он думал, ни подходящего случая, ни желания. Мысли побежали быстрее: они были на дороге в Берн, где все вскоре, быть может, окажутся и где может и не случиться ничего хорошего. Александр-не-Великий верил во все страшное, что говорили о Черном отряде, который был сейчас примерно в этих краях, и не мог поэтому считать, что с такими еретиками, которые и доктора Лютера даже не признали, а идут какой-то своей и такой же непонятной, как и они сами, дорогой, будет просто, просто не мог. Ничего веселого, понятное дело, найти вокруг уже не получилось, но на это Александр и не надеялся. Не надеялся он и на что-то интересное или достойное внимания, когда вдруг в открытое окно кто-то влез. -Однако, Александр, ты всё ещё не спишь, - то, что было никак не вопросом, но утверждением, было сказано звенящим и бойким - полной противоположностью тому, как этот человек говорил в полный голос - шепотом Андерса. -Чертей с десять тебе в глотку, - таким же - по возможности - шепотом ответил Александр, - где ты-то был? -Где надо - там и прохлаждался. Думал, спишь и не увидишь, как я дальше буду назад пробираться. Что хоть сейчас думаешь? -Ничего не думаю. Что помру, разве что, и что помру дурнем. Но это так - мелочи. -А повеселее ничего не думается? -С чего бы? Я не Папа римский, я не султан: ни вина, ни девчонок толком, а помереть с музыкой - утешение слабое. Да и будет ли эта музыка? Зуб даю, что нет. -О, тут я точно не советчик. Только вот я сам думаю, что со мной такого не будет. Мысли есть - выход найдется. -Мысли? - у Александра едва глаза на лоб не полезли. - Бежать? -Не совсем. А тебе такое в голову не приходило? -Зачем? - но тут в голову парню полезли причины, как будто это был рой ос, ломящихся в одно гнездо. - Если только туда - в Берн. Всё узнать, и тогда… -Где узнать-то? -У тебя же мысли - не у меня, - ухмыльнулся Александр на какое-то мгновение почувствовав свое превосходство, - нет, не там, но на месте можно разобраться. Тогда еретики точно покажутся нашим слабее, если я всё успею и отец, - тут он запнулся, но, сплюнув, продолжил, - послушает - дело легче! -И как ты думаешь это провернуть? - не потеряв уверенности себе и ложась на пол, будто планируя здесь остаться, Андерс смотрел так, как если бы хотел, чтобы товарищ сам что-то придумал. - Если поймут, что ты за фрукт? -Есть! -Не громкие у тебя мысли, а? - это снова был вопрос, хоть и насмешливый и не требующий ответа. -Нет. Слушай, я придумал. Ты же тоже бежишь? -Пока нет, но все может быть. Но в Берн. Ты? - снова чувствовалась насмешка, которой Александр не заметил. Он уже решил всё. -Я завтра пойду, только надо кое-что. Встретимся наверняка. Так действительно начались злоключения Александра, пока всё ещё претендующего на прозвище Великий.