Малиновые монстрики

Дождь шёл уже третий день. Не ливень — скорее та монотонная, вязкая морось, что тихо сдирает краску с оконных рам, просачивается под воротники и делает город немного медленнее.  Всё было влажным, заторможенным: воздух в квартире, уличные вывески, даже клавиши фортепиано под пальцами Чеён казались чуть влажными, словно впитали в себя тоску из-за окон. Она жила на втором этаже старого кирпичного дома, в котором всегда пахло старыми книгами, кофе и чем-то смутно аптечным. У Пак не было телевизора, не было и кровати — только матрас у стены, пианино, низкий столик с пепельницей и чашкой холодного мятного чая. Чеён проснулась поздно. Не от звуков, не от света — от привычного чувства тяжести в груди, с которым каждое утро было похоже на плавание в тёплой глубине, где воздух — это воспоминания. Она не умела быстро вставать: сначала поднималась голова, затем взгляд, затем осознание, затем только тело. На кухне остался вчерашний суп — тонкий, овощной, почти прозрачный. Чеён подогрела его молча, на автопилоте, и ела стоя, у окна. В ложке дрожали редкие кусочки моркови, словно не решались утонуть. — Мисс Пак, здравствуйте, — сказала она себе вполголоса, глядя на собственное отражение в стекле. Голос был ровным, даже чуть ироничным. — Вы сегодня снова человек? Или всё ещё монстр?

Ответа не потребовалось — священное безрассудство. 

Первый раз она увидела Лису в дверях класса. Пак днём позвонили из музыкальной школы — девочка по имени Лалиса, двадцать четыре года, художник, без опыта, но хочет взять несколько индивидуальных занятий.  Чеён тяжело и протяжно вздохнула, как всегда. Она не любила новых. Не любила, когда в её квартире чужие. Не любила, когда кто-то пытался «понять музыку». Музыку не надо понимать — её надо нести, как тёплый плед в зубах, через метель. И всё же в назначенное время она сидела за фортепиано, с папкой нот и волосами, собранными в тугой хвост. Лиса опоздала на десять минут. — Простите, — пролепетала Манобан, появившись в дверях. Куртка в каплях дождя, светлые волосы чуть в беспорядке, щёки розовые от бега. — Пробки. Чеён молча кивнула. Лиса вошла, осторожно, словно боясь что-то сломать одним лишь присутствием. Она села на край скамьи, затем резко — без спроса — провела рукой по чёрной поверхности крышки пианино. — Красивый, как будто старый. — Он и есть старый. Лиса улыбнулась. Её улыбка казалась… немного кривой, но живой. Такие улыбки Чеён пугали больше всего. Можно сказать, она панически их боялась. — А вы не из тех, кто будет проверять гаммы, да? — Я из тех, кто будет молчать, пока вы не сыграете хотя бы одну ноту. Лиса кивнула, опустила пальцы на клавиши — прозвучал мягкий, кривоватый аккорд. Несколько звуков, неверных, почти стыдливых, как детский крик-голос, что долго молчал. — Я не умею, — призналась Манобан. — Я просто люблю, как звучит дождь, когда кто-то играет. Чеён смотрела на неё долго. Дождь и правда не прекращался. Он стекал по стеклу, словно тоже хотел войти в комнату. И, может, впервые за долгое время Чеён не захотелось бы его остановить. — Тогда попробуем дождь. Вместе. После занятия Лиса ещё немного осталась — под предлогом, что на улице всё ещё льёт, а зонт она оставила дома. Они сидели на подоконнике. Чеён курила, Лиса рисовала на салфетке лицо с длинными ресницами. — Это вы, — сказала Манобан, повернув рисунок. — Только более грустная. — Я не грустная. — Нет. Вы одинокая. Это почти одно и то же.

Она действительно настолько детская душа?

Чеён молчала. Сердце билось чуть быстрее. На языке — вкус дыма и острой мяты. Внутри — то самое чувство: словно кто-то осторожно тронул рану, которую ты еле залечила и уже забыла.

В её душе я была монстром.

— Если бы вы были монстром, я бы всё равно хотела остаться. Мне никогда не были интересны герои. Тишина, собственный пульс и рябь. Чеён не ответила. Лишь опустила взгляд и заметила, что рука её — дрожит.

Посмотри.

Утро выдалось липким — не от жары, а от каких-то невидимых нитей между сном и явью, когда не понимаешь, где заканчивается подушка, а где — собственное сердце. Чеён проснулась не от звука, а от запаха. На кухне пахло жасмином, но свежим, только что заваренным, не из вчерашней чашки и не из её воспоминаний. Пак вспомнила. Лиса осталась. Вечером, после долгого, медленного разговора о музыке, страхе перед нотами и детстве, где не было фортепиано, Лиса вдруг зевнула и тихо спросила: — Можно я останусь? Пожа-а-алуйста. Мне далеко ехать, а ещё я умею готовить, вкусно. Хотите приготовлю блины? А знаете что такое креп сюзетт? Чеён не возразила. Просто кивнула на весь последующий длинный монолог Манобан и постелила на полу дополнительное одеяло. Теперь же Лиса сидела на корточках у чайника, в её растянутом свитере — в том самом, бежевом, с тонкими катышками на локтях, который она сама почти не носила, — и считала ложки сахара в чашку. Губы были чуть поджаты, взгляд сосредоточен. — Ты кладёшь три? — спросила Чеён, проходя мимо, всё ещё босая, с полуубранными волосами. — Четыре. Но сегодня — три. Для приличия. Лиса повернулась, протянула ей кружку. Тёплая, тяжёлая, пахнущая молоком и чем-то цитрусовым. — У вас такие странные кружки. Они как будто из давнего детства. — Они и есть из детства. — Значит, вы всё-таки были ребёнком? — Лиса улыбнулась. Чеён усмехнулась. Улыбка вышла резкой, почти что болезненной. — Была. Но я была плохим ребёнком. Лиса не ответила сразу. Она подошла ближе и просто встала напротив. В свете утра её лицо казалось другим — более мягким, тёплым, почти уязвимым. — Вы не могли быть плохим ребёнком. Никто не рождается плохим. Просто кого-то не смогли полюбить. Чеён опустила взгляд в чай. Сахар не до конца растворился. На языке было сладко, но всё ещё пожизненно горько.

Если монстр может быть любим — может, он и не монстр вовсе?

Лиса рисовала на полу. Кисти лежали в беспорядке: одна на подоле юбки, другая — в кружке с остатками кофе. Бумага была почти вся в мазках: синих, сиреневых, алых, мягких и резких одновременно, как дыхание перед сном, когда тебе хорошо, но всё ещё немного тревожно. Окно в комнате было приоткрыто, ветер время от времени гонял по полу салфетки. Где-то капало — может, с подоконника, может, внутри. В телефоне, прислонённом к подушке, звучал голос Чеён. Низкий, чуть хрипловатый после сигарет, будто её слова рождались не в горле, а где-то глубже. Лиса слушала его вполуха. Она уже привыкла: Чеён редко говорила много. И всё же даже молчание между ними не казалось пустым. Оно было чем-то третьим — вроде пара, что идёт от чашки, или тени, что ложится на ладонь от солнечных пальцев. — Ты рисуешь? — спросила Чеён наконец, после долгой паузы. — Угу, — ответила Лиса, поправляя платок, который завязала на голове, чтобы не мешали волосы. — Космос рисую. Абстракцию. Такой детский, чуть наивный, с маленькой девочкой, у неё гитара в руках, а вокруг неё — разноцветные звезды. Они немного похожи на розы. Но ты вроде бы говорила, что они тебе не нравятся. На том конце было молчание. Тишина, в которой Лиса вдруг поняла, что попала в какую-то тонкую точку. Роза — не просто цветок. Роза — это что-то, что росло у дома, в котором не ждали. Это что-то, что пахло летом, но не приносило тепла. — Я помню, — наконец сказала Чеён. — У дедушки были такие в саду. Я тогда… думала, что если подарю ей, она улыбнётся. Но она сказала, что ей не нравится букет. С тех пор я всегда выбирала пионы — на зло. Лиса усмехнулась, продолжая водить кистью по бумаге. — Значит, ты — упрямая. Мне нравится. — Ты любишь монстров, я помню. — А ты всё ещё считаешь себя им? В ответ — снова тишина. Лиса замерла. — Сегодня нет. Сегодня я… может быть, девочка с розами. Или персиками, сама решишь. Чеён сидела у себя в комнате, босая, в длинной серой рубашке, и слушала этот разговор, словно касалась краешка чужого окна. На коленях у неё лежала книга, давно нечитанная, сильно травмирущая, с выцветшей красной закладкой. Рядом на полу — плитка чёрного шоколада, откушенная ровно наполовину. Раньше она ела сладкое только втайне. В доме, где не принято было «баловать себя», Чеён приравнивала сладость к слабости. Теперь же училась — медленно, осторожно — позволять вкус. Голос Лисы из телефона был живым, хрупким, как гуашь на слишком тонкой бумаге. Он не просил, не вторгался, не требовал. Только присутствовал — полностью, целиком, с тёплым дыханием и запахом масла на пальцах. — Как ты любишь музыку, даже если не умеешь играть? — спросила вдруг Чеён. — Музыку? — Лиса фыркнула. — Я люблю, как она может разрезать молчание. Люблю, как она делает воздух другим. Люблю, когда ты играешь — потому что в этот момент ты не боишься быть. А музыку я не люблю. Чеён коротко рассмеялась и откинулась на подушку. Глаза сами закрылись. — Я всё ещё боюсь. — Ничего. Я подожду.  — Правда? — Когда ты спать? Позже, ближе к полуночи, Лиса отправила Пак фото рисунка. Девочка — с чуть спутанными русыми волосами, в платье, слишком большом для неё, с гитарой, которая была почти больше, чем она сама. А вокруг — звёзды, похожие на пионы: красные, сливовые, белые с бурыми тенями.

Я люблю твоего ребёнка.

Чеён всегда думала, что любовь — это то, что случается с другими. С теми, у кого в доме пахло выпечкой, у кого на подоконнике стояли рамки с фотографиями, где кто-то кого-то обнимал не потому, что было холодно, а просто потому, что хотелось. С ней ничего подобного не случалось. Пак знала, как держать дистанцию, как не влюбляться, как делать вид, что ничего не трогает. Знала, как быть холодной, лаконичной, аккуратной в словах. Это было её доспехами, привычкой и манерой выживания. Чеён не была уверена, что умеет любить. Монстры ведь не любят. Монстры — пугают, отталкивают, сидят в темноте и шипят на лампу. Монстры — это те, от кого отказываются. Лиса, конечно, безусловно, была странная. Она говорила слишком много, смеялась слишком искренне и касалась плеча тогда, когда никто не просил. Лиса называла её «монстриком», с каким-то добрым вызовом, с теплом в голосе, словно это — не приговор, а что-то вроде: «твой хвост виден, и он милый». У неё на сумке болтался плюшевый лабубу — глупая, нелепая зверушка, словно слепленная из запчастей чужих страхов и добрых намерений. У этой твари были дурацкие зубы и глаза на выкате — точь-в-точь как у Чеён в детских рисунках, когда она пыталась изобразить то, чего боялась внутри себя. В здравом уме Чеён бы не купила лабубу. А Лиса — купила. И повесила. И каждый раз, когда этот монстрик подпрыгивал на кольце её сумки, казалось, что и она сама чуть подпрыгивает — весело, легко, словно не в этом мире. Ночью они сидели у фортепиано. Комната была наполнена мягким светом торшера и ароматом цитрусового масла — Лиса накапала его на запястья и провела пальцами по шее Чеён.  Осторожно. Не как женщина, соблазняющая, а как человек, прощающий. — Сыграешь? — шепнула Лиса. Чеён долго не отвечала. Пальцы чуть дрожали. Она посмотрела на клавиши, словно это были чьи-то глаза, ожидающие исповеди. — Я не играю этого никому. Это первая мелодия, что я сочинила. Когда мне было десять. Она глупая. Кривая. — Тогда сыграй мне. Я пойму. Лиса села на пол, скрестив ноги, подперев подбородок ладонями. Глаза блестели от ожидания, как у ребенка, но молчали — как и обещала. Чеён опустила руки. И заиграла. Это не было красиво. Пальцы путались, кое-где звучало фальшиво, неумело, чуть детски. Но в этой музыке была правда. Мелодия текла, как ручей, который пробился сквозь асфальт. Она была о тоске. О мечте быть нужной. О том, как сильно хочется, чтобы тебя не боялись. Чеён играла, пока не дрожали плечи. И в какой-то момент — даже не поняла когда — Лиса оказалась рядом. Не перед ней. Не за спиной. Рядом. На скамье. Она не сказала ни слова. Только взяла её руку и прижала к губам. — Монстрики умеют любить, — прошептала Манобан. — Просто у них свои, очень странные, очень неловкие песни. Чеён смотрела на неё долго. А затем — впервые — улыбнулась без защиты. Не иронично, не сдержанно. Просто с усталой, детской радостью. — Тогда слушай. Я ещё сыграю. Мне есть, что рассказать. И Лиса слушала. Как никто раньше. День начался с ветра. Он был не весенний — ещё сырой, тяжёлый, чуть горький на вкус, как зелёная хурма.  Чеён проснулась от того, как в окне стучали жалюзи, долго лежала, глядя в потолок, слушая, как в груди тихо, едва ощутимо, стучит жизнь. Лиса позвонила через минут двадцать. Не написала — именно позвонила, соовно знала, что Чеён лучше слышать. — Я здесь, — сказала Манобан. — Где — здесь? — Внизу. У твоего дома. Без зонта и с малиновым пончиком. Он ещё теплый. Но если ты сейчас не спустишься, я его съем. — Ты выманиваешь меня едой? — А как ещё заманить монстрика из логова? Только тёплой малиновой выпечкой. Лиса держала в руках слегка намокший бумажный пакет, в котором пахло сливочным кремом и корицей. Щёки у неё были красные, как яблоки, волосы спутались от ветра, но глаза — такие же ясные, как и в первый день, когда она вошла в сердце кабинет. — Вот, — прощебетала Манобан, протягивая пакет. — Ела по дороге шоколадный, малиновый остался тебе. Он слегка слипся, но душа в нём ещё жива. Чеён взяла пончик, посмотрела на него, затем на Лису. — Знаешь, я не ем сладкое на улице. — Тогда съешь внутри. Это почти как улица, только не улица. Пак улыбнулась, Лиса рассмеялась. Глупо. Они зашли в старый лифт с зеркальной стенкой и синей обивкой. Чеён нажала кнопку второго этажа. Лиса сунула руки в карманы и замолчала — странно для неё, но легко для момента. Лифт дёрнулся и поехал. Медленно, с привычным, почти уютным гудением. Внутри пахло железом и пылью. И корицей. И, немного, забытой нежностью. — Не думала, что ты придёшь, — сказала Чеён. — А я не думала. Просто пошла. Тело решило за меня. Оно хочет быть рядом с тобой, мозг ещё наверное не догнал. Чеён повернулась. Их отражения в зеркале — почти касаются. Лиса же смотрела на неё так, как не смотрел никто. Не ожидая, не оценивая. Просто… принимая. Словно Чеён — не загадка, не сложная, а просто: она. — Почему ты всё ещё возишься со мной? — спросила Пак, тише, чем хотела. — Потому что я — не волшебница. Но умею оставаться. Чеён опустила глаза. В руках всё ещё был пончик. Она не чувствовала вкуса. Лишь сердцебиение в пальцах. А затем Лиса шагнула ближе. Неуверенно. Медленно. Не захватывала пространство — просила разрешения.  Поцелуй вышел лёгким. Не как в кино, не как в книгах. Скорее — как первое слово, произнесённое шёпотом после долгого молчания. Как вдох после долгого, вымученного сна-кошмара. Губы Лисы были тёплыми, мягкими, немного сладкими от пончика. А Чеён лишь стояла с закрытыми глазами, опущенными плечами и ощущением, что она больше не боится.  Что она — здесь. Что она — целая. Лифт дёрнулся и открылся. Свет из коридора был резким, дневным. Но в кабинке осталась тень чего-то важного. Того, что не вымыть и не забыть. Чеён смотрела на Лису. В глазах отражалась не победа — лишь забота. — Ну вот, — сказала Манобан. — Теперь ты обязана доесть этот пончик. Монстрики не должны быть голодными. И Чеён засмеялась. По-настоящему. Как не смеялась лет десять. А затем они поднялись по ступеням. Вместе. На этот раз — без страха.

Наверное.

На лестничной клетке Чеён вдруг остановилась. Повернулась к Лисе, прищурилась — словно примеряла улыбку, не слишком ли ярко она светится на ней. — Ты ведь понимаешь, — медленно сказала Пак, — что монстры… не умеют быть нормальными. Мы всё ломаем. Мы не знаем, как правильно. Мы пугаем. Даже когда стараемся быть добрыми — пугаем. Лиса подошла ближе. На этот раз — совсем близко. Не для поцелуя. — Тогда будь монстриком, Чеён, — ответила она спокойно. — Будь тем, кем ты родилась. Я всё равно к тебе приползла бы. Даже если бы ты была покрыта чешуёй, рычала и пряталась под кроватью. Манобан засмеялась — чуть хрипло, совсем по-домашнему: — Я, кажется, просто люблю монстриков. Чеён не ответила. Только вздохнула, словно позволила себе не сопротивляться. В тишине, в запахе пончика и железа, в запылённом подъезде и отражении в мутных стёклах, в недосказанности и странном тепле — они были. Монстрик и та, кто тянется к монстрикам. Они ведь всегда находят друг друга.

誰もが愛し、愛されるために生まれてきた – каждый рождён для того чтобы любить и быть любимым.