Империя эмоций

Две недели до событий 1 главы Рассвет застал игровые лужайки на поле для игры в гольф в оцепенении: воздух был прозрачен до неправдоподобия и пропитан колючим холодом. Капли росы мерцали на идеально подстриженных газонах, и каждый порыв ветра приносил с собой неповторимый, чистый запах хвои. Вокруг царила неторопливая тишина, словно мир придержал дыхание, чтобы отдать дань ритуалу игры, зародившемуся задолго до любых деловых сделок. По дорожке, ведущей к первой лунке, шли трое мужчин. Мамору Джиба — прямой, натянутый, как струна, в безупречно белоснежной рубашке, рукава которой были демонстративно закатаны. Рядом с ним Кунсайт — высокий в тёмном жилете поверх тонкого светлого кашемирового свитера, казавшийся сгустком тени на утреннем свету. За ними бесшумно шел кэдди, неся тяжелые сумки с клюшками. Он двигался с ловкостью, угадывая будущую потребность игрока по одному взгляду. Мамору только обернулся, и тяжёлый драйвер уже лёг ему в руку,  и он коротки кивнул служащему клуба с благодарностью: — Спасибо. Кунсайт выбрал свою клюшку молча, его жест был точный, как выбор оружия перед дуэлью. Для него кэдди был лишь частью декораций, обслуживающим элементом сложного механизма. Для Мамору — человеком, которому следовало уделить внимание даже в мимолётной встрече. — Посмотрим, сохранил ли ты форму со студенческих времён, — с сухой усмешкой произнёс Мамору, занимая правильную стойку. — Не помню, чтобы мы тогда часто играли, — отозвался Кунсайт. — Кажется, ты больше времени проводил в библиотечных стенах. — А ты — в спорах с любым, кто осмеливался навязывать свое мнение, — парировал Мамору. Он сделал замах, и удар получился чистым. Мяч взлетел по ровной дуге, ни на дюйм не отклонившись от центра фарвея. — По-прежнему прямолинеен, — заметил с легкой усмешкой  Кунсайт. — Зато надёжен, — ответил Мамору. Кунсайт ударил сильнее. Мяч вспахал воздух и ушёл резко влево, приземлившись у самой кромки высокой травы. Он даже не пошевелился, лишь чуть заметно скривил губы: — Иногда край поля открывает лучшие виды. «И лучшие возможности, — холодно добавил он про себя. — SK тоже стоит на краю. Для меня — прекрасной  точкой обзора». Кэдди шагнул к мячу, но Мамору остановил его жестом, не терпящим возражений: — Не надо, я сам. Он поднял мяч, тяжёлый и влажный от росы, и протянул Кунсайту. Тот не сказал «спасибо», но его кивок был чуть глубже и значительнее обычного. «Он всё тот же — холодный, безупречно собранный. Но в этой отстранённости есть сила. Не зря мы знали друг друга ещё с университета, даже если не общались слишком часто.» - мелькнуло в мыслях Мамору. Они продолжали медленно двигаться по дорожке. Солнце поднялось выше, роса испарилась, и трава потеряла свой колдовской, утренний блеск. — Я строю исследовательский институт, ты знаешь. — сказал Мамору. — Не просто здание, а научно-исследовательский фундамент для нового сотрудничества страны. После недавнего саммита стало очевидно: если мы не возьмёмся за это, завтра будем жить по чужим правилам. Он сделал удар, и мяч лёгкой кошачьей поступью вывел его к грину. Кунсайт  сосредоточился и немного прищурился, прицеливаясь для удара по мячу и произнес: — Большинство думает в пределах нескольких лет в лучшем случае, —  он. — Ты способен думать на десятилетия вперед. Это дорого стоит. Его мяч взлетел, описал совершенную траекторию и мягко опустился почти у самой лунки. Затем он перевел задумчивый взгляд на мужчину рядом. «Джиба… Тогда он казался слишком правильным, слишком безупречным. Но смотрю сейчас — в его глазах нет и следа наивности. Это интересно. Институт даст ему развитие, а мне — точку опоры. И интереснее всего, что он — муж сестры Минако Айно. Семья, инфраструктура, рынок. Кольцо сужается, если правильно расставлять фигуры» Кэдди подал Мамору айрон. Тот снова выразил благодарность служащему. Кунсайт лишь кивнул, как будто земное притяжение само собой подаёт клюшки достойным игрокам, как он. — Ты же надолго вернулся из Сингапура? — спросил Мамору. — Достаточно, чтобы снова почувствовать неповторимы      запах травы родного города, — ответил Кунсайт, не отрывая взгляда от поля. С глухим стуком по фарвею прокатился чужой мяч, и вскоре показались еще двое игроков на поле. Одного, светловолосого и надменным выражением лицо  он узнал безошибочно, затем перевел взгляд на второго - вспомнил и его . Алмаз шёл уверенно, высокий, безупречно одетый, с вечной кривой ухмылкой превосходства, застывшей на лице. Сапфир, с темными волосами и внимательными синими глазами, его младший брат держался рядом — молчаливый, слегка настороженный. — Какая неожиданная встреча, — произнёс Алмаз, словно объявляя себя хозяином неожиданной встречи. — Кунсайт, вижу, ты всё ещё играешь так же, как в бизнесе: красиво, но не всегда результативно. Кэдди, услышав слова гостя внутренние напрягся, но внешне не шелохнулся. Мамору поправил перчатку на руке,  чтобы скрыть свое напряжение от неожиданного появления старого неприятеля. Кунсайт прохладно ответил: — В отличие от некоторых, я умею проигрывать достойно. Алмаз повернулся к Мамору, и его взгляд стал острым: — Джиба-сан, ваш институт заявлен как амбициозный проект. Но миром правят не идеи, а цифры. Прагматики всегда выигрывают у мечтателей. Мамору сделал глубокий вздох, чтобы возразить нахалу, но неожиданно Кунсайт шагнул вперёд, перекрывая ему наглеца и уверенно ответил: — Прагматики видят в пределах нескольких кварталов. Мечтатели же видят на  десятилетия вперед. И рынок всегда идёт за теми, кто смотрит дальше. Алмаз прищурился, и в его улыбке скользнула откровенная, неприкрытая злость. Сапфир отвёл глаза. Мужчины обменялись легкими кивками — формальными, как словно они закончили дуэль — и удалились. Кэдди облегчённо выдохнул. Мамору уловил этот звук и ободряюще улыбнулся ему — то был редкий, тёплый жест в напряжённой обстановке. Он размышлял о том, что только что произошло - суровый Кунсайт встал на его сторону, хотя мог отмолчаться, сохранив лицо. Это могло означать намного  больше, чем любой договор. «Алмаз умеет чувствовать скрытые движения на рынке, — думал тем временем Кунсайт. — Если он уже успел мельком  посмотреть в сторону SK, значит, моя игра уже началась. Тем важнее иметь на поле Джибу — как легального партнёра, как доверительный мостик в нужный момент. Если я хочу получить контроль над SK, мне нужны не только акции. Нужны правила, написанные под меня. А институт — прекрасное поле, чтобы их переписать». Солнце клонилось к зениту. Их шаги стали легче, удары чуть более спокойными. Между репликами и замахами клюшек появился неоспоримый, общий ритм. Они уже не были соперниками; они стали партнёрами, играя так, словно проверяли друг друга на прочность и одновременно подстраивались под общий ритм. На последней лунке Мамору сделал точный, завершающий удар, Кунсайт подвёл свой мяч к самому краю, и вдруг намеренно ударил слишком мягко. — Ты мог бы выиграть, — заметил Мамору. — Возможно, — ответил Кунсайт, состроив гримасу, и добавил. — Но если честно, клюшкой я предпочитаю играть в поло, а не в гольф. Оба рассмеялись, и этот смех прозвучал неожиданно легко, словно сбросил последние сомнения, которые ещё висели в воздухе. Их рукопожатие было крепким, прямым, без двусмысленностей. Мамору, вытирая лоб полотенцем, невольно взглянул на партнера по игре внимательнее. В памяти всплыл какой-то давний разговор в университетском клубе — кто-то тогда рассказывал, что Кунсайт в юности пода́вал большие надежды, чуть ли не тренировался с национальной сборной по поло. Его даже называли «ледяным нападающим» — за манеру действовать мощно, хладнокровно и точно, настолько быстро он просчитывал траектории движения лошадей и удары клюшкой. Он колебался. Спросить об этом сейчас — значило бы нарушить ту тонкую невидимую грань доверия, которая только что установилась между ними. Слишком личное, слишком далёкое от дел. Он уже открыл рот, но потом тихо выдохнул и промолчал. Кунсайт, будто почувствовав его колебание, чуть повернул голову, скользнул взглядом по полю, где ветер легко играл с травой. — Прошлое иногда лучше оставить там, где оно осталось, — сказал он вполголоса, и Мамору не понял, обращается ли тот к нему или просто к ветру. «Но не все партии из прошлого закрыты, — продолжил он мысленно. — Некоторые можно доиграть на другом поле. Если в поло ты доверяешь партнёру своё равновесие, то на рынке — никому. Но сейчас на доске есть фигура, с которой выгодно идти в паре. Мамору Джиба. Через него — институт. Через институт — новый уровень влияния». Они пошли к зданию клуба в молчании. Тишина между ними уже не была неловкой — скорее, похожей на паузу между партиями, когда каждый оценивает, что на самом деле было игрой, а что — испытанием.

***

В помещении было прохладно из-за работающих кондиционеров. Войдя в клубный дом, гость оказывался в пространстве, сотканном из света и геометрии. Огромный холл напоминал современный храм, чем традиционные интерьеры подобных заведений: массивные балки из светлого кедра перекрещивались под потолком, создавая сложный, воздушный каркас. Главной доминантой служила огромная стена из сплошного стекла, за которой открывался вид на идеально подстриженный сад камней и первую лунку, уходящую в туманную дымку леса. Сквозь панорамные, от пола до потолка окна виднелись зелёные просторы, где уже играли другие пары. Интерьер стирал границу между "внутри" и «снаружи". Посреди зала, на низком постаменте из черного гранита, стояла огромная икебана — единственная яркая деталь на фоне бежевых стен, и песочного ковра. Мамору и Кунсайт сидели за тяжёлым дубовым столом. Перед ними стояли чашки из тончайшего фарфора с чаем, и первые минуты они пребывали в молчании, наблюдая, как за стеклом чужой белый мяч описывает идеальную дугу и мягко ложится на газон. — Для меня сегодняшняя игра была не только развлечением, — сказал Мамору. — Я серьёзно настроен по поводу института. Это шанс вплести страну в новый цикл развития, пока крупные игроки поглощены собственной игрой. Кунсайт поставил чашку, чуть наклонился вперёд — жест, означавший для него максимальную сосредоточенность: — «Takao Group» рассмотрит участие. Я не хочу, чтобы моё имя ассоциировалось только с краткосрочными сделками и закрытиями устаревших производств. Институт — это инфраструктура для нашего общего будущего. Мамору приподнял брови, быстро уловив суть фразы, сказанную собеседником: — Ты о проекте в Нагое? Или о том заводе, который недавно закрыли на модернизацию? — И о нём тоже, — кивнул Кунсайт. — Там уже всё решено: оборудование демонтировано, людей сейчас распределили по дочерним филиалам. Но пресса, как обычно, видит только слово «закрыто». Он усмехнулся почти безрадостно, Мамору увидел как в его светлых глазах меркнул оттенок горечи. — На деле мы готовим запуск новой линии — автономной, с нулевыми выбросами. Просто журналисты  больше любят считать уволенных, а не тех, кого потом переучат и дадут работу. — Это рискованный шаг, — заметил Мамору, — в нашей стране, где рабочие ассоциации всё ещё влиятельны. — Да, — спокойно ответил Кунсайт. — Но кто-то должен начать. Если мы не перестроим структуру холдинга сейчас, она рухнет под собственным весом. Мамору задумчиво покачал головой. — Понимаю. Значит, твой интерес к  институту — продолжение этой логики? —Именно, — сказал Кунсайт. — Место, где мы сможем соединить биоинженеров, аналитиков и идеологов. Где технологии перестанут быть угрозой — и станут аргументом в новом такте глобального развития. Он улыбнулся — сдержанно, как человек, привыкший просчитывать реакции. — И кроме того, мне приятно вложиться в проект, где у руля стоит человек, способный держать удар. «И где этот человек связан с нужной мне семьёй, — уточнил он мысленно. — В поло ценится тот, кто держит линию. В этой партии Джиба — как раз такой игрок. Если я хочу приблизиться к Минако Айно, чтобы получить контроль над SK, нет смысла ломиться в её двери. Гораздо эффективнее стать незаменимым партнёром для её зятя». Утро сложилось прекрасно, игра получилась напряженная, но от этого не менее интересная. Случайное появление Алмаза было ему на руку и удачно удалось напомнить наглецу, где его место. Но главное — Джиба увидел, что он четко умеет держать удар за союзника. Они допили чай, снова обменялись рукопожатием и разошлись каждый по своим делам.

***

Вечером Мамору вернулся домой. Усаги встретила его в гостиной — босая, в лёгком, струящемся шелковом халате нежного розового оттенка, с планшетом в руках. На низком столике рядом лежал её телефон, будто небрежно оставленный… но перевёрнутый экраном вниз. — Ты задержался, — сказала она мягко, — Как прошла игра? Мамору сел рядом, разминая пальцы, будто в них ещё пульсировала тяжесть клюшки. — Неожиданно хорошо. Мы с Кунсайтом… понимаем друг друга. Он заинтересован в институте. На миг её пальцы крепче сжали корешок книги. Имя «Кунсайт» отозвалось далёким эхом в её памяти.  Одновременно, почти незаметно, её взгляд скользнул на телефон — как будто проверяя, не загорелся ли экран. Это движение царапнуло внимание Мамору. — Ты чего? — спросил он мягко. — Всё в порядке? Сейчас она почувствовала, как внутри всё сжалось, но взгляд её оставался спокойным, мягким. — Конечно, — слишком быстро ответила она и легко накрыла телефон бумажной салфеткой, которая лежала рядом. Но это не было похоже на Усаги: она обычно оставляла телефон открытым, порой забывала его даже зарядить. Ему показалось странным, что когда прозвенел входящий уведомляющий звук — короткий, глухой, словно заглушенный — она чуть-чуть вздрогнула. И не стала смотреть, чьё сообщение пришло. Она же раньше всегда тянулась к телефону. Всегда. Он решил не спрашивать. Может, перегруз из-за дел в благотворительном фонде? Может возникли проблемы у ее родителей? Усталость? Но Усаги знала, чей это был номер. Очередной неизвестный. Он всегда звонил с новых. Не угрожая — нет. Хуже: знакомым, мягким вкрадчивым голосом, словно знал наверняка, когда она в доме находилась одна. Она ни разу так и не ответила. Но привычка класть телефон экраном вниз появилась ровно после его первого звонка. Она опустила взгляд, скрывая внезапный прилив волнения, и сказала ровным голосом: — Если он союзник, значит, это хорошая новость. Только будь осторожен. Мамору улыбнулся,  и нежно поцеловал её в висок: — Ты как всегда права. Но я чувствую: на него можно опереться. Усаги промолчала. Опереться… Слово странно кольнуло. Она знала то, чего не знал ее муж: историю помолвки Минако и Кунсайта, разорванную без лишнего шума, превращённую в скрытую от публичных  глаз  семейную тайну. На миг гостиная растворилась: вместо неё в ее памяти тут же ярко вспыхнуло воспоминание - тёплый сад родительского дома, каменная скамейка у пруда, белоснежный платок в дрожащих руках сестры. Закат, утопающий в золотых бликах, чуть покрасневшие от непролитых слёз, глаза и тихий голос Минако: «Счастье не приходит от того, что кто-то изменяет свои чувства. Оно приходит, когда ты честен с собой…» Тогда она была наивна и верила, что со временем он мог бы полюбить сестру. Что всё можно «дотянуть» терпением и правильным поведением. Сейчас, слушая, как её муж спокойно говорит «мы с Кунсайтом понимаем друг друга», Усаги с лёгкой горечью поняла: ее детская, глупая надежда на счастье сестры в тот день у пруда умерла окончательно — задолго до разрыва помолвки. И всё же опустошенный взгляд Минако, когда она встала со скамейки в семейном саду, чтобы направиться в аэропорт и уехать так надолго, до сих пор стоял у неё перед глазами. То был первый раз, когда сестра выбрала себя, а не быть игрушкой в манипуляциях отца. В голове тут же всплыло другое — «если бы тогда она вышла замуж…» — фраза, которую отец любил произносить в семейном кругу в те особые моменты, когда выражал свое недовольство действиями сестры. Она представила длинный стол с белой скатертью в родительском доме, холодный блеск серебра, привычную вежливую беседу, недовольный отцовский взгляд, то и дело задерживающийся на Минако. И его старую привычку возвращаться к тому времени, когда всю жизнь старшей дочери пытались уложить в одну выгодную сделку. И знала ещё одно — она сама тогда, ребёнком, глупо спросила сестру: «Может, он бы тебя полюбил со временем?» С тех пор ей казалось, что немного вины за ту нанесенную рану сестре глупым вопросом все еще лежит на её плечах. Её молчание стало обещанием. Обещанием не рассказывать о том вечере в саду без согласия сестры. Город уже погрузился в мягкий сумрак, а в её голове всплывали лица: отец, Минако, и — неизбежно — госпожа Сеидзе у витрины с доспехами. Её ровный голос, тонкие серебрянные на воротнике кимоно, и холодное «Сегодня я одна»… Она подала мужу чашку тёплого чая и улыбнулась чуть мягче, чем обычно: — Тогда выпьем за твой союз. Мамору улыбнулся, поднял чашку, не заметив, как на секунду дрогнули её ресницы. Для него это был просто новый этап, шанс построить что-то важное с сильным партнёром. Но не заметил, как в этот момент на телефоне опять загорелся свет уведомления под салфеткой. Она заметила и сердце болезненно сжалось. Слишком часто. Он стал слишком часто звонить. Она знала: дальше тянуть нельзя. Или принять решение. Нужно будет кому-то сказать. Усаги сделала глоток и почувствовала, как к горлу подступил ком. Ночь медленно сгущалась за окнами. Она встала, подошла к окну, посмотрела на тёмный город. Мамору не заметил, как её взгляд изменился — стал настороженным, почти тревожным. Он думал о делах, она — о том, как предупредить наступление неизбежного.

***

Телефон завибрировал в кармане пиджака, пока Минако шла к лифту после затянувшегося совещания. Пришло звуковое сообщение от Ятена. Она нажала на проигрывание - его мягкий голос прозвучал чуть устало: — После нашей встречи на выставке… я написал новую мелодию. Хочу, чтобы ты её услышала. Если будет время — приезжай в студию. Она замерла на миг и невольно улыбнулась. В его голосе было доверие, которое  он так редко дарил окружающим. — Я приеду, — ответила она — Как только закончу встречи. Студия братьев Коу встретила её мягким полумраком, запахом свежего дерева и тёплым светом настольных ламп. В центре — роскошный белый рояль, за ним сидел Ятен и он ждал её, склонившись над нотами, на которых ещё не высохли чернильные штрихи. Он сразу поднял голову, когда она вошла. — Ты пришла, — сказал он, пристально глядя ей в глаза. — Ты ведь знал, что я приду, — тихо ответила она и между ними словно проскользнула тень радости от встречи. Он поднялся ей навстречу и она сделала шаг навстречу, и они обнялись — сдержанно, но с затаенным теплом. В этот миг само пространство между ними наполнилось чем-то, чему слово "дружба" уже не подходило. Она отстранилась первой, будто испугавшись этой внезапной, электрической плотности воздуха. Руки соскользнули с его плеч чуть медленнее, чем полагалось бы старым приятелям. Возникла пауза — густая и звенящая. Никто из них не решался заговорить, понимая, что любая обыденная фраза сейчас прозвучит фальшиво. Он лишь спрятал руки в карманы, пытаясь вернуть себе прежний небрежный вид, но взгляд его, обычно прямой и насмешливый, теперь блуждал где-то в стороне, избегая встречи с её глазами. Ятен кашлянул и  указал на свободное место рядом. — Мелодия в четыре руки. И да, Минако, без тебя мелодия не зазвучит так как я задумал. — сказал он. Она замялась и в груди что-то болезненно кольнуло: фортепиано, сцена в мягких софитах, её голос — всё это осталось в прошлом, в мире, где ещё была жива Оливия. Каждая клавиша напоминала о потерянном голосе, о сцене, от которой она отказалась. Какая ирония, ведь ей почти удалось обходить эти воспоминания стороной, несмотря на ее работу в шоу бизнесе. — Ятен… — начала она и невольно сжала пальцы, но он тут же ее перебил. — Я знаю, что ты больше не поёшь. Но мне не нужен твой голос, только твои руки. Помоги мне. Она вздохнула и подчинилась, затем медленно села рядом с ним. Их пальцы коснулись клавиш одновременно. Сначала движения были чуть скованными, но через несколько тактов они зазвучали как единое целое. Их локти время от времени соприкасались, и это невинное прикосновение отзывалось в ней теплом, которое было сильнее самой музыки. Она чувствовала его дыхание, слышала, как он уверенно ведёт партию, а сама легко подхватывала аккорды. Мелодия набирала силу, требуя всё больше энергии и отдачи, и теперь они двигались в одном ритме, словно дышали одними легкими. В какой-то момент его рука перекрестилась с её рукой для сложного пассажа, и он на долю секунды задержал запястье чуть дольше, чем требовали ноты. Она боялась повернуть голову, зная, что если встретится с ним взглядом сейчас, то не сможет доиграть до конца — руки просто задрожат от этой пронзительной, оглушающей близости. В то же время  музыка подхватила её, заставила вспомнить, как легко и радостно когда-то было играть вместе. Она почти забыла о настоящем времени и вернулась в прошлое где  — она и Оливия — мечтали о сцене. Минако давно не чувствовала такого — словно забытая часть её самой неожиданно вернулась. Когда последние ноты стихли, ее пальцы всё ещё дрожали. Ятен медленно повернулся, и в его взгляде читалась растерянность, и наклонился ближе к ней: — Ну? Как тебе? Минако меланхолично закрыла глаза на секунду, охваченная одновременно волнением от его близости и гармонии только что прозвучавшей мелодии. — Просто прекрасно. Ты уже написал слова? — Они есть, — кивнул он. — Но они написаны не мною. Помнишь, в школе… ты показала мне и Оливии те строки, что тогда написала? Я сохранил их. Она вздрогнула. Та юная, мечтавшая стать айдолом Минако вдруг ожила в этих словах. Молчание между ними стало гуще самой музыки.  Она подняла взгляд, и в ту же секунду реальность перестала существовать. Остались только его глаза напротив. Он склонился ниже, мучительно медленно, пока его горячее дыхание не коснулось её губ. Она не отстранилась — тело предательски замерло, отказываясь подчиняться голосу разума. Сердце колотилось о ребра так неистово, будто пыталось вырваться на волю, навстречу ему. До непоправимого оставались считанные миллиметры… И в этот момент резко хлопнула дверь, впустив свет из коридора. Этот яркий, безжалостный луч полоснул по полу, словно лезвие, мгновенно отделившее их друг от друга. Наваждение рассыпалось в прах. — Простите, я явно не вовремя, — раздался голос Сейи, в котором послышалось  слишком много фальшивой вежливости. Минако резко отпрянула, словно обожглась, будто прикосновение к нему вдруг стало физически болезненным, а уютный полумрак комнаты, хранивший их тайну, был безвозвратно уничтожен. Воздух, только что густой от нежности, мгновенно стал ледяным. Ятен тихо выругался сквозь зубы — настолько редко он позволял себе такие слова, что это прозвучало громче, чем если бы он закричал в голос. — Ну что же, продолжайте, — с нарочитой бодростью добавил Сейя, входя. Но момент был утрачен. Минако ощущала, как внутри поднимается тяжесть вины: она едва не поцеловалась с парнем своей подруги и чуть не предала память Оливии. Сейя встал напротив них иы посмотрел прямо ей в глаза: — Как тебе мелодия брата? — спросил он будничным тоном, будто ничего только что не произошло. Минако с усилием заставила взять себя в руки. — Я бы с удовольствием купила права на неё для своих артистов. — произнесла она, стараясь говорить деловым тоном. — А я бы с удовольствием услышал её в твоём исполнении, — улыбнулся ей лукаво Сейя. — Или хотя бы дуэтом с Ятеном. Ятен, услышав слова брата, сжал губы, но промолчал. Она же покачала головой. — Ты знаешь, что я больше не пою, — резко сказала она. Сейя слегка нахмурился, потом мягко ответил: — Мир многое потерял, когда твой голос замолчал. Да, ты создала SK, и это огромный дар. Но… пора отпустить прошлое. Оливия ушла, мы все её любили. Но это не повод навсегда забыть, о чём ты мечтала. Он на мгновение задержал взгляд на ней и его голос потеплел: — Я тоже был влюблён в Оливию. Мы все трое. Но она выбрала Ятена. Но жизнь не остановилась. Потом я встретил твою сестру и снова полюбил. Я счастлив, что она есть в моей жизни, даже если она выбрала Мамору. Жизнь продолжается, даже если не справедлива к нам и тем нашим близким, кого мы любили и потеряли. Твердость его интонаций была обернута в мягкость. Словно мастер, ударивший по стеклу, он не желал разрушения; его целью была чистота — тот самый удар, что срывает пелену и дарит ясность. Тишина повисла в студии, в ней слышалось эхо несказанных слов, несыгранных аккордов. Минако посмотрела на исписанные нотами страницы, бумага чуть подрагивала от сквозняка из-за приоткрытой двери. Она протянула тонкую, изящную руку, будто хотела перевернуть страницу, но остановилась. — Я должна идти, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Ятен молча кивнул, его пальцы застыли на краю клавиш. Сейя проводил её взглядом, в котором было больше заботы и на которую он поскупился в разговоре. Минако вышла, и за ней тихо закрылась дверь. В коридоре она остановилась, прислонилась к холодной стене и впервые за долгое время позволила себе глубокий вдох. Она знала: эта мелодия останется с ней, как и тот миг, когда прошлое и настоящее столкнулись — и она едва не шагнула туда, откуда возврата уже бы не было. Она прошла по коридору, спустилась на первый этаж и вышла на улицу. Вечерний Токио встретил её потоком света и стекла. Фасад здания студии был почти зеркальным — отполированным до безупречной гладкости. Минако остановилась, неожиданно поймав своё отражение в тёмном стекле: строгий костюм, аккуратный пучок, тонкие серёжки-капли. Лицо президента SK Entertainment — узнаваемое, собранное, безупречное. «Вот моя роль, — подумала она. — Президент, та, кто держит систему, непослушная, но успешная дочь, старшая сестра. А там, наверху, за тем роялем, я только что играла  в другую игру — совсем как раньше, когда-то мечтала о сцене. Какую партию от меня ждёт этот город? И кого он готов признать моим партнёром — в жизни, в бизнесе, в музыке?» Она несколько секунд смотрела на своё отражение, пока свет рекламы, мигая, не разрезал стекло цветными полосами. Изнутри это здание было наполнено музыкой и эмоциями, снаружи — казалось очередным безликим блоком делового квартала. «Фасад и что он скрывает, — пронеслось у неё. — Мы все сейчас играем в идеальные фасады. И даже в дружбе». Она выпрямила плечи, словно надевая маску обратно, и села в ожидавши ее машину чтобы доехать до бара, где её уже ждала Макото.

***

Бар располагался на верхнем этаже здания, всего в нескольких минутах от станции Гинза. Вечером, когда неон растекался по фасадам, а город превращался в мерцающее зеркало, он наполнялся мягким янтарным светом. Посреди зала высилась подсвеченная композиция с ветвями сакуры — будто весеннее небо застыло под стеклом. Свет проходил сквозь лепестки, и казалось, что каждый из них светится изнутри. Аромат цветочных масел смешивался с нотами цитруса, алкоголя, дорогого парфюма и влажной древесины с террасы. Когда в бар вошёл Нефрит, атмосфера едва заметно сменилась. Воздух стал плотнее, как перед переменой погоды. Дорого и роскошно одетые женщины у стойки переглянулись, узнав сына владелицы больше половины зданий квартала. Он проигнорировал шёпот. Его уверенная, безупречная походка говорила яснее слов: сама за себя: он давно свыкся и с вниманием, и с пересудами. Он выбрал стол у окна — там подсвеченная сакура отражалась в чёрном стекле — и заказал виски со льдом. Кунсайт задерживался. Нефрит стал рассматривать панораму вечернего города, но быстро устал от собственного безделия и оглядел зал. Сквозь приглушённый гул голосов и мягкий джаз он заметил её. Женщина у стойки не принадлежала к этой пестрой публике: не праздная гостья и не сотрудница ближайших офисов. Белая свободная рубашка, каштановые волосы, собранные в высокий хвост, спокойная осанка. В каждом её движении была скрытая сила — не выученная грация, а привычка контролировать собственное тело. Нефрит смотрел на неё в упор, не скрывая интереса. Она обернулась, словно почувствовав этот взгляд кожей. Их глаза встретились. Радужка — чистый, пронзительный зелёный — оттенок, который трудно забыть, даже тем, кто, казалось бы, видел в этой жизни всё. — Если вы кого-то ждёте, — сказала она спокойно, — я, наверное, заслоняю вам вид. — Нет, — ответил он, чуть медленнее, чем следовало. — Просто до сих пор этот вечер был чертовски предсказуем и однообразным.. Незнакомка слегка приподняла бровь. — Надеюсь, я не разрушила ваши планы на идеальную скуку. Он едва заметно улыбнулся. — Наоборот. Вы — самое интересное и неожиданно приятное, что случилось здесь за последний час. «Прекрасно. Привлекательный. И, что хуже всего, знает об этом»,  — отметила она  про себя мысленно. Налёт наследственного благополучия в его манерах раздражал её даже больше, чем следовало. Она не любила наследников значимых семей, пусть даже настолько красивых— они казались ей пустыми и предсказуемыми. — Знаете, — сказала Макото, разворачиваясь к нему полностью, — с «неожиданностями» от мужчин у меня давняя история. Обычно заканчивается одинаково: либо расставанием, либо прыжком… — она небрежно махнула рукой, — но это уже фигурально. В любом случае, повторять не хочется. У него дёрнулся уголок губ и он позволили себе тонкую усмешку. — Звучит так, будто этот вывод вы сделали на основании довольно… разнообразного опыта. — Не без того, — вздохнула Макото. — Я вообще довольно быстро разбираюсь в людях. Иногда мне трех секунд хватает, чтобы понять, кто передо мной. Она скользнула по нему взглядом, лёгким, но точным. — Например, вы — тот тип мужчин, которые выглядят опасно привлекательно, и благоухают дорогим воспитанием. Он чуть склонил голову. — Это комплимент? — Это наблюдение, — сказала Макото и улыбнулась так, будто знала все его секреты заранее. — Комплименты я делаю только тем, кто их честно заслужил. Между ними возникла странная пауза. Она чуть склонила голову, блик неона подчеркнул изящную линию скул. Затем подняла свой бокал — прозрачный лёд тихо звякнул — и отвернулась, но уже без прежнего холодка. Нефрит на секунду почувствовал себя так, будто сыграл в игру, правила которой знала только она одна. Макото встала, изящным движением тонкой руки, поправив хвост. — Если ваш друг задерживается, — сказала она, — развлекайтесь хотя бы ни к чему обязывающий флиртом. Вам это явно приносит удовольствие. И, проходя мимо, с самым невинным видом добавила: — И не смотрите так на меня в упор. Я могу подумать, что вы пытаетесь произвести впечатление. А мы оба понимаем, что вам в этом старании особой нужды нет. Он проводил взглядом впечатляющую фигуру незнакомки, ощущая странное послевкусие: как будто она вошла в его личное пространство, расставила свои акценты и ушла первой, оставив его в лёгкой растерянности — редкое для него состояние. Нефрит снова посмотрел в окно. В отражении стекла его собственный профиль казался чужим — слишком спокойным, почти отрешенным, но глаза — непредсказуемо живыми. Экран телефона на столе вспыхнул холодным светом: пришло сообщение от Кунсайта — «Задерживаюсь. Начни без меня». Он не стал отвечать.

***

Дверь открылась через полчаса, когда  Нефрит уже почти перестал ждать. На пороге появился Кунсайт.  Он не производил впечатления человека, который только что вышел из зала заседаний, где он принял решение стоимостью в миллиард долларов, но напряжение в его прямой осанке и едва заметная складка между бровями говорили о том, что его мозг всё еще продолжал работать на полную мощность. Его взгляд, холодный и сканирующий, словно не хотел тратить времени на разглядывание присутствующих. Он мгновенно отсекал неважное, ища свою цель. Стало как будто тише, разговоры притихли. Свет сакуры стал холоднее, как будто пространство инстинктивно подчинилось. Кунсайт первым делом посмотрел на панорамные окна. В стекле отражались городские огни, переплетаясь с подсвеченной сакурой. Его собственный силуэт на мгновение слился с ветвями дерева — чёткий профиль, строгий костюм, лёгкая тень усталости под глазами. Мысленно он вернулся на поле для гольфа к утренней игре. «Фасад, — отметил он. — здесь тоже. Люди, бренды, компании — все так искуственно. Снаружи — красивые истории, внутри — расчёт и выживание. SK сейчас тоже блистает. Но настоящая партия идёт внутри, скрытая ото лишних глаз На поле твой партнёр для игры виден сразу. На рынке — нет. Джиба уже сделал ход в мою сторону. Он и его жена — мост к семье Айно. Осталось понять, какую роль сама Минако выберет для этой партии. И насколько далеко она готова зайти, защищая своё поле». Он отвернулся от окна и двинулся к столику, где его ждал Нефрит. Он коротко кивнул другу  и без лишних  слов занял место напротив. — Опоздал, — произнёс он просто, не извиняясь. — Всего на пару минут, — ответил Нефрит с ленивым великодушием. — Вечер в ожидании моего влиятельного босса прошел на удивление интересно. Кунсайт мельком взглянул на него, потом в сторону бара — туда, где ещё недавно сидела неизвестная ему женщина. Но не увидел никого, кто мог бы привлечь внимание  его холеного, и избалованного женским вниманием друга. — Полагаю, безрезультатно? Нефрит усмехнулся краем губ. — Скорее неожиданно честно. Они замолчали, и в тишине  между ними снова стало слышно мягкое постукивание льда в бокалах. Нефрит наклонился чуть ближе, глядя в янтарный отблеск света сакуры на поверхности бокала: — А как прошла утренняя игра? — спросил он как бы между прочим, но в голосе была та самая интонация, когда вопрос задают вовсе не из праздного интереса. — Слышал, ты был на поле с Джибой. Кунсайт слегка усмехнулся, вновь вспоминая свое утро в гольф-клубе и как он намеренно проиграл. — Игра? — повторил он, задумчиво вращая стакан длинными пальцами. — Скорее, показательная партия. Все сделали вид, что просто отдыхают. Но на самом деле каждый сделал ход в своём темпе. — А Мамору Джиба? — уточнил Нефрит. — Как он держится? — Лучше, чем ожидалось, — сказал Кунсайт. — С ним интересно. Он не пытается задавать темп, но понимает, как можно удержать инициативу. Алмаз тоже там был. С братом. Приехали как бы «случайно». Слишком прозрачный манёвр как по мне. — Значит, он тоже пробует зондировать ситуацию по поводу института? Кунсайт кивнул, соглашаясь. — И не только, думаю по поводу SK тоже. Он всегда чувствует тайные движения на рынке. Но делает ставку не туда. Нефрит чуть прищурился, наблюдая, как тень от бокала ложится мягко ложится на поверхность стола. — Джиба тебе поверил? — Он меня понял. Этого достаточно, — спокойно ответил Кунсайт. — Он слишком умен, чтобы верить на слово. Но он увидел, что я умею держать удар, даже если приходится защищать чужую позицию. И он рассказал другу, чем закончилась игра, Нефрит улыбнулся: — И теперь у него в памяти осталась сцена, где ты стоишь рядом с ним. Умно. Он сделал глоток воды и добавил тихо, почти не глядя на собеседника: — Получается, ты играешь против SK  на нескольких полях сразу … Кунсайт чуть наклонил голову, в его взгляде мелькнуло не то раздражение, не то удовольствие от того, что его поняли. — Управлять структурой — значит не ломать связи, а выстраивать их в нужном ритме. SK — всего лишь часть большой картины. Нефрит кивнул, наблюдая за ним пристально, словно пытаясь понять, что у того на уме. — Только не переиграй, — сказал он тихо. — Иногда рынок не реагирует так как мы ожидаем, всегда есть то, что мы не можем просчитать. — Женщины, которые не ведутся на твои игры, — редкость, — произнёс Кунсайт, резко возвращаясь к прежней теме. — Именно поэтому ты и остался в этот вечер один. — А ты всё ещё считаешь, что мной всегда движет только расчет и у меня совсем нет искренности? — Я считаю, что ты излишне прогнозируешь даже собственные инстинкты самосохранения— спокойно сказал Кунсайт. — Просто сегодня произошел сбой. Нефрит невинно посмотрел на него. — Возможно, сегодня звёзды были не в той фазе. — Или, — отозвался Кунсайт, — впервые ты встретил человека, который не повелся на весь твой внешний лоск. Когда они вышли на улицу, дождь только начинал моросить. Квартал Гинза сверкал неоновыми бликами, в лужах на тротуарах причудливо отражались силуэты прохожих. Нефрит убрал руки в карманы, бросил взгляд в сторону бара: — Она вернётся, если почувствует, что кто-то ее ждет. Но в этом случае мне уже лучше не приходить. Кунсайт коротко кивнул, соглашаясь: — Редкое проявление разумности, так для тебя не характерное.

***

К тому времени, как они ушли, бар заметно опустел. Музыка стала тише, словно устав от возбужденных голосов. Подсвеченная сакура в центре зала всё ещё мерцала, отражаясь в стекле витрин, наполненных бутылками с алкоголем самых заоблачных цен, но теперь её свет был теплее — будто атмосфера в баре, отдав своё внимание мужчинам, теперь повернулась лицом к женщинам. Макото вновь  сидела у стойки, допивая остатки воды. Пустые стулья рядом казались слегка тёплыми — будто кто-то ещё был здесь недавно. В воздухе держался тонкий шлейф мужского аромата: сухие цитрусы, древесный мох, еле уловимая горчинка кожи. Она вдохнула чуть глубже, когда вспомнила привлекательного незнакомца, но сразу встряхнула головой, как будто сама себя пыталась одёрнуть от опасных мыслей. «Не доверяй первым ощущениям, Макото. Ты это уже проходила», — пронеслось в голове. Через несколько минут входная дверь открылась. Порыв холодного и влажного воздуха разогнал запах алкоголя и духов. Вошла Минако — как всегда изысканно одетая, хоть в деловом привычном стиле, но с чуть удрученным выражением  лица. Первое, что она ощутила, — именно аромат дорогого мужского парфюма, с еле заметной горечью, от которой в груди что-то странно ёкнуло. Дежавю, лёгкий, почти забытый оттенок юности. Она на секунду замедлила шаг, вбирая в себя воздух. «Странно знакомый аромат…Или… Нет, просто типичная композиция для тех, кто ходит в такие места», — мысленно отрезала она, почти сердясь на себя за эту внезапную слабость. Минако не знала, что всего полчаса назад этот запах оставил после себя Кунсайт. Макото глядя на подругу, сразу поняла, что что-то не так. — Вот уж чего не ожидала — увидеть тебя в баре до полуночи, — сказала Макото, отставляя стакан в сторону. И, чуть приподняв бровь, добавила: — И такой… расстроенной. Блондинка уселась рядом, положив на стойку темные перчатки из очень тонкой, прекрасно выделанной кожи, с яркой оранжевой подкладкой. — Почти была готова отменить. В студии братьев Коу, откуда только что вышла, мне неделикатно напомнили, что я больше не пою. И Ятен зачем-то хотел испытать мои границы. Макото тихо усмехнулась. — О, мужчины и их странные способы самоутвердиться. Не удивлена. — Она повернулась к Минако чуть ближе, внимательно всматриваясь в ее лицо. — Но раз ты сидишь здесь, значит, границы устояли. — Почти. Если бы не вмешательство Сейи— могла бы случиться грандиозная катастрофа. — Да, Сейя умеет буквально вытягивать людей за шкирку в нужный момент, — сказала Макото. — Хотелось бы мне иметь такого же в юности. Впрочем, — она чуть пожала плечами, — мне всегда везло меньше. Она не стала распространяться дальше, но тень давней истории о старшекласснике,  знакомая Минако, и который был «слишком похож» на того, кто ей нравился, промелькнула в воздухе. Затем усмехнулась, поправила прядь волос, заправив её за ухо, где поблёскивали её любимые розовые серьги-бутоны. Бармен поставил перед ними два бокала. Макото, глядя на пузырьки в своём, продолжила: — Кстати о мужчинах… Пока тебя не было, тут сидели двое. Один — тот самый «идеальный тип», из-за которого ты потом делаешь вид, что случайно проходила мимо два раза. А второй — настолько самоуверенный, что я бы лично предпочла держаться от него подальше. Слишком властный взгляд. Минако заинтересованно обернулась, чтобы посмотреть на других мужчин, которые еще сидели в баре, но те о ком говорила подруга уже ушли, затем снова повернулась к подруге. — Но оба… — она пожала плечами, — впечатляющие. Даже я заметила. — Даже ты, — улыбнулась Минако. — Вот это похвала. — Я просто стала разборчивее, — ответила Макото уже мягче. — После всех своих… экспериментов. Ты хорошо меня знаешь: если от мужчины пахнет уверенностью, а не самоуверенностью — я замечу его первой. Но эти… эти были сложнее. Один притягивал, второй — настораживал. Интересное сочетание. — Прекрасно. Я снова опоздала и похоже упустила свою собственную судьбу. — Не думаю, — ответила Макото. — В этом городе всё повторяется. Даже те, кто уходят, обычно возвращаются. Они рассмеялись тихо, почти беззвучно. Бармен, будто почувствовав нужный момент, поставил перед ними два новых бокала без лишних слов. Минако провела пальцем по краю — движение получилось лёгкое, рассеянное. Сквозь отражение в зеркале над стойкой виднелись их профили — два женских силуэта в мягком свете, в вечернем городе, залитым неоновыми огнями, переливающихся в удивительном ритме за панорамными стеклами. В этот момент её телефон, лежавший в сумке, коротко завибрировал. Не рабочий канал, не привычные мессенджеры — старый американский номер, вбитый в контакты ещё во времена её жизни в Штатах. Она опустила руку в сумку, бросив быстрый взгляд на Макото. Та что-то рассказывала про нового шеф-повара в соседнем ресторане и не заметила её реакции. На экране всплыло сообщение от Дэниела — одного из немногих, с кем она поддерживала связь после Нью-Йорка. «Hey, Mina. Just a friendly heads-up. Смотрю сегодня по рынку: по SK странные объёмы. Слишком аккуратная скупаемость в течение последних недель, и сегодня — ещё один всплеск. Someone’s building a long position there. Very patient, very elegant — that’s a long game. Ты в курсе, кто у вас так красиво расставляет фигуры?» Она почувствовала, как тонкая ниточка холода пробежала по спине. Макото на удивление сразу это заметила. — Мин? — тихо спросила она. — Это что-то серьёзное? Или твой очередной «гений бизнеса», который решил, что понимает жизнь лучше тебя? — Нет, просто сообщение от хорошего знакомого, — тихо сказала Минако, убирая телефон и натягивая на лицо привычную лёгкую улыбку. — Кто-то решил, что умеет лучше меня считать чужие ходы. «Длинная партия…Кто-то скупает по кирпичикам, пока я занята фасадом — моделью самоуправления» - мелькнула мысль в голове. — Похоже что речь идет мужчине, судя по твоей реакции.— заключила Макото. — Уверенного, настойчивого, кто «знает, как тебе будет лучше». Терпеть таких не могу. От них потом приходится отмываться месяцами — в прямом и переносном смысле. Минако звонко рассмеялась, услышав ворчание подруги. — Ты так говоришь, будто снова пережила свою школьную драму. — Ха! — фыркнула Макото. — Если бы. Сейчас драмы куда интереснее. Хотя… — в её взгляде мелькнула тень. — Иногда я всё ещё реагирую слишком быстро. Но зато научилась вовремя уходить. И ценить тех, кто уважает границы. Она посмотрела на подругу пристальнее: — А ты? Твои границы — сейчас они в порядке? Минако отвела взгляд и посмотрела на зеркальную поверхность стенки бара. — В порядке, — тихо сказала она. — Просто… кажется, кто-то начал играть против меня. И делает это слишком красиво. Макото взяла её за руку. — Тогда играй лучше. Ты всегда играла лучше всех, помнишь когда ты была капитаном школьной команды и практически всегда была непобедима. Минако кивнула. Она не стала углубляться в детали — не здесь, не сейчас. Но внутри уже щёлкали мысли, одна за другой, как построить завтрашний день и на что обратить внимание в первую очередь. «Если это игра, — подумала она, снова глядя на своё отражение в зеркале над стойкой, — то пора вспомнить, что я тоже умею играть».