Не по правилам

Каждое утро я просыпаюсь от его взгляда. Не в комнате — снаружи, на огромном рекламном щите прямо напротив моего окна.  Даже сквозь шторы, сквозь рассветную дымку — он виден.  Всегда.  Его лицо, идеально освещённое, чуть влажные губы, приоткрытые в ленивой, дразнящей полуулыбке.  Пальцы у рта.  Он словно только что прошептал что-то интимное прямо в ухо. Или только что кого-то поцеловал.  Камера ловит его в момент, где желание застывает на грани между воображением и правдой. Он — спонсор команды, что играет против нас.  Успешная модель, медийное лицо и, кажется, ходячая фантазия всей баскетбольной лиги.  Прекрасный до наглости.  Глядит прямо в глаза — вызывающе, тлеюще, как будто точно знает, что ты на него посмотришь в ответ.  Как вожделеет, чтобы ты задержался взглядом. Но всё это — ничто, тень, жалкое подобие того, каким он был вживую. Мы виделись всего пару раз — на протокольной встрече команд и ещё на каком-то помпезном сборище, где нас пытались объединить под лозунгами спортивного единства.  В толпе, в галдящей суете, он стоял прямо, выверено. Центр блядской вселенной.  Взгляд хищных раскосых глаз цеплялся за меня медленно, цепко, без спешки.  Оценивал.  Исследовал. Уже тогда… я почувствовал, что его взгляд проникает глубже, чем позволительно.  Словно он раздевает меня.  Словно проверяет, затронет ли меня его шипучая аура.  Словно пробует меня на вкус — издалека, не прикасаясь. Иногда я возвращался домой и останавливался перед окнами. Смотрел на баннер. Это глупое, бесконтрольное занятие, которое уже вшито у меня на подсознательном.  Привычка.  Импульс. Каприз темной стороны моей личности. Мои мысли не доходили до чего-то серьезного. Я никогда не мечтал о нём. Никогда не думал, не фантазировал, не интересовался.  Хёнджин просто существовал где-то в другом мире — глянцевом, далёком, не имеющем ко мне отношения. А теперь он стоит прямо передо мной. — Спусти шорты, — это приказ? — Что?.. — я моргаю несколько раз. Звучу глупо, но мне простительно. Я, черт подери, не верю в происходящее. — Шорты. Мешают. Хочу удостовериться, что в тебе есть что-то помимо до безумия симпатичной мордашки. Он закусывает нижнюю губу.  Наглый. Привык получать всё без лишних слов.  На снимках, что случайно и навязчиво попадались мне на глаза, его губы выглядели вызывающе.  Но вблизи... вблизи они — откровенное разрушение.  Чёрт.  Мы в раздевалке.  Перерыв между таймами.  Матч идет с его командой. Я играю против его команды.  Запах пота, резины, размятости и усталых тел.  Здесь не место для него.  Здесь нет места для такого него. — Что вы тут делаете? — пытаюсь говорить твёрдо, хотя голос дрожит на грани. — Вы ведь знаете, что это не проходной двор? Как вы вообще… — Связи и деньги. Они в тандеме открывают двери, малыш. Даже те, что заперты изнутри. И прежде чем я успеваю сообразить, он подходит ближе.  Настолько близко, что я чувствую тепло его тела, едва уловимый аромат дорогого парфюма и что-то ещё — напряжённое, плотное, почти осязаемое.  Он прижимается всем телом, без спроса, без разрешения.  И я не… отстраняюсь.  Не сопротивляюсь.  В голове — вулканические взрывы.  Он целует меня.  Мягко. Медленно.  Влажный язык скользит сразу глубоко. Хёнджин проверяет реакцию.  И словно забирает все тревоги и оставляет одну единственную. Тревогу упустить его.  Не угодить ему. Мир рушится и перестраивается в одну единственную точку — его губы.  Его прикосновение.  Его контроль. Ощущение его близости… А потом он отступает. Просто так. Также легко и непосредственно, как и приблизился. — Хорошей игры, — говорит, чуть усмехаясь, будто совершенно ничего не произошло. Я остаюсь стоять в пустоте.  Пространство постепенно искривляется.  Звуки становятся приглушёнными.  Я больше не чувствую тела.  Всё ярче, всё страннее.  Выхожу на площадку откровенно шатаясь.   Мяч — где-то там, за границей сознания.  Лица моих товарищей — словно под водой.  И голос тренера, пробивающийся сквозь толщу искажённой реальности: — Ники! Ники, чёрт побери, что с тобой?! Всё кажется нелепо прекрасным.  Воздух — пьянящим.  Хочется смеяться, лечь прямо здесь, на холодную плитку, и раствориться.  Я бегу.  Куда — честно, не понимаю.  Просто бегу, с распахнутым сознанием и отпечатком чужих губ на своих. Меня отпускает только в медпункте.  Пространство снова обретает границы, предметы — чёткость, а звуки — форму.  Но с каждым вдохом приходит осознание.   И оно… болезненное. Тренер орёт так, что стены дрожат.  Его крики не просто наполнены гневом. Они полны предательства, в которое он уже успел поверить. — Ты ублюдок! — он хватает меня за ворот формы, встряхивает с такой силой, что я беспомощно падаю на колени. — Ты исключен! Чтоб ноги твоей здесь больше не было, ясно?! Щека пылает — удар резкий, хлёсткий.  Перед глазами на миг темнеет, хочется пить. — Где ты взял эту дрянь?! Прямо на матче? Ты вкололся перед игрой?! КАК ты пронёс?! Я не успеваю даже вымолвить ни слова — он уже разворачивается и уходит, хлопая дверью. Но у меня нет ответов. Где я взял? Я же… я не принимал.  Ни разу.  Даже не пробовал. Как я… пронёс? «Малыш, связи и деньги открывают все двери». Фраза пронзает меня копьем. Он. Он. Секунда — и всё складывается в жестокую, идеальную мозаичную картину. Его губы, такие мягкие, медленные, медовые — были не больше, чем приманкой.  Язык, скользнувший внутрь — не для удовольствия. Что-то передалось.  Что-то было проглочено. Незаметно.  Чисто.  Грязно. Вот почему поцелуй оставил вкус железа. Вот почему в голове был туман.  Он не просто украл мой контроль — он отравил его. Сука. Сука!  Гнев накрывает меня, мгновенно и стремительно. Кровь стучит в висках, пальцы дрожат — уже не от слабости, от ярости. Он знал.  Он спланировал.  Он пришел, чтобы сломать. И сломал. Мы проиграли. Без меня. Без главного нападающего — без шанса. И он знал, что так будет. Моя карьера — в пепле.  Имя — запятнано.  Я — выброшен. А Хван Хёнджин — улыбается где-то в ложах, красиво, спокойно, хищно. Празднуя победу команды, спонсором которой является. Я разорву его. Хватаю куртку с вешалки, почти сбиваю плечом дверной косяк. На улице холодно, но мне плевать.  Я пылаю. Кровь кипит, будто меня облили бензином и чиркнули спичкой. Шаги гремят по асфальту, кулаки сжаты до боли в костяшках. Мне повезло. Он ещё здесь. Стоит под навесом у трибун, в полумраке, в одиночестве — будто ждал. Будто знал, что я приду. Повезло... Смешное слово.  После сегодняшнего оно должно быть вычеркнуто из словаря навсегда. Я хватаю его за тонкую шею и прижимаю к холодному бетону. Кожа под пальцами — гладкая, будто мрамор. Всё горит.  Он — причина. Чёртова усмешка.  Ленивая, вызывающая, как у человека, который не знает, что такое последствия. Или знает — но давно перестал бояться. — Тише, львёнок, — опаляюще выдыхает. Голос — едва слышный, с каким-то усталым упованием. — Мне же больно... Хочешь отыграться за мою маленькую шалость? М? Всё равно ничего не докажешь. На секунду я замираю. Мятное дыхание касается моего лица.  Слишком близко. Слишком… интимно. Я смеюсь. Не потому что смешно — от гнева, от абсурда, от кровожадности, что впервые проснулась во мне.  Сделать больно.  Не столько снаружи — внутри. — Нет, — сохраняю спокойствие. — Мне доказывать больше нечего. Моей карьере конец. Мне больше ничего не нужно. — Тогда к чему весь этот спектакль? — чуть склоняет голову, словно действительно интересуется. И я наклоняюсь ближе, уже вплотную.  Чувствую, как у него учащается дыхание. — Надеюсь, вы растянуты, господин Хван. Его зрачки расширяются. Он понял. Теперь — моя очередь. Паника.  Настоящая, мгновенная, без фильтров. И, чёрт возьми, это то, что я хотел увидеть. Не страх — нет.  Уязвимость.  Обнажённую, беззащитную.  Ту, которую он так тщательно прятал под маской иронии и контроля. Я прижимаю его к холодным трибунам, срывая с него одежду.  Он не сопротивляется — только тяжело дышит, смотрит в глаза и… не отводит взгляда. Слов между нами и не было никогда.  Только действия. Я вгрызаюсь в его кожу — слишком жадно, слишком грубо.  Места, которые в других обстоятельствах стоило бы гладить и лелеять, я помечаю синяками, следами, отпечатками.  Я смазываю только слюной.  Он дёргается, тихо всхлипывает — и в этих звуках нет боли, только переплавленный стыд, та сладкая смесь желания и наказания. Больно. Я не целую его — мои губы не просят, не проникают мягко.  Я беру.  Потому что Хван Хёнджин задолжал мне по гроб своей жизни. Беру всё: вкус, тепло, дрожь под пальцами.   Его нежность я разрушаю своей яростью — потому что другого у меня сегодня нет. Только укусы, всхлипы, тяжёлое дыхание, и потрясающее, содрогающееся взмокшее тело в полутьме. И оно не молчит. И не кричит в протесте. Оно отвечает. Хёнджин дрожит, но выгибается навстречу.  Стонет — красиво, искренне, будто ломается прямо подо мной и в этом же находит силу. Каждое движение — попытка.  Каждый толчок — сведение счетов.  Я не делал так раньше.  Ни с кем.  Ни с женщиной. Ни с мужчиной. Это он.  Его рук дело. Он сам стал добровольцем. И он является первым и единственным, к кому я без согласия врываюсь в грудную клетку, в лёгкие, в разум. Дерзкий, опасный — и сейчас абсолютно мой.  Хёнджин наклоняется, царапая стену, спиной к мне, открытый, не прячущийся.  Его бедра белые, гладкие, словно из гипса.  Я двигаюсь быстрее, грубее, и он стонет, срывается, сжимается вокруг меня, будто хочет удержать внутри всё, что я ему даю. От его кожи пахнет жаром, мускусом, дьвольщиной.  Он не терпит — он покорно принимает. Я вжимаюсь, сильнее, отрывисто, еще глубже — и мир перестает иметь смысл.  Никаких матчей, никаких обвинений, никакой сломанной карьеры.  Только это.  Я кончаю резко, до озноба, до искр в глазах.  Он выгибается в ответ — будто чувствует каждую мою пульсацию.  Мы зависаем в этой точке — в напряжении, в соприкосновении, в чужом и слишком настоящем. Я отпускаю.  Хёнджин оседает на землю, лицо раскрасневшееся, дыхание сбивчивое.  Глядит на меня снизу вверх — ни капли вины.  Ни извинений. Лишь слезы и проявляющееся алое пятно в районе бедер.  Иронично. Он не сожалеет ни о чем. И я тоже. Я хотел бы на этом закончить. Просто уйти. Оставить его лежать там, на пустых трибунах, и не оборачиваться. Стереть всё.  Забыть. Эту ночь.  Этот город.  Себя. То, кем я был — до него. Но я не подонок. И к тому же… уже отпустило. Хёнджин сидит, прислонившись к бетону, медленно, с усилием натягивая штаны.  Кожа у него вся в следах — от моих рук, моих зубов, моих ладоней. На бёдрах размазано что-то красное и тёплое. Но не моё. Моё — всё внутри. — Где твоя машина? — спрашиваю на выдохе. Глухо, будто издалека. Он дрожит и упрямо смотрит прямо в глаза. Пустота. В них нет ни злости, ни ярости, ни театра. Ни упрёка. Только измождённость. И удивительное спокойствие, будто мы не разрушили друг друга, а заключили сделку. — Я не смогу вести, — хрипит в ответ порванными в уголках губами. — Отвезу, — отвечаю и получаю лишь мягкий кивок.  Все происходит молча. Как я и думал — у него дорогая, вызывающая тачка.  Красная, блестящая, почти карикатурная.  Но она идеальна для него: быстрая, опасная, не терпящая конкуренции и угроз. В дороге — тишина.  Не напряжённая.  Не неловкая. Просто… тяжёлая. У подъезда я тянусь к ручке двери, готовый выскользнуть из его жизни и, наконец, распрощаться, как вдруг бархатной голос вкрадчиво говорит: — Ники? Я замираю. Имя звучит впервые.  Почти нежно. Почти. — Хочешь играть дальше? И этот вопрос… Бьёт сильнее, чем удар тренера, сильнее, чем всё, что произошло. Сознание будто снова вышибается из тела. — Какая теперь, к чёрту, разница?! Но мне не дают договорить. — Будешь играть в моей команде. Но с условием. Мурлыкающе. Как-то заботливо. Что за… — Каким? — шепчу лишь из интереса.  Я почему-то уже знаю, что он скажет. Примерно. Но мне нужно это услышать. Нужно — чтобы всё было по-настоящему. Мягкие щеки напротив светятся очаровательными ямочками.  — Будешь делать так раз в неделю. Но нежнее. Я научу. И я не отвечаю. Потому что знаю: уже согласился.