Tempestive venire, sed non sufficere — acerbius quam simpliciter sero esse

Осталось двенадцать, всего лишь двенадцать ударов этих отвратительно старых колоколов на башне в Тросках, осталось странное чувство после выхода из темницы, где так и остался сидеть его пан, весь в лохмотьях, побитый и с до того печальным глазами, что Индро готов был сам на плаху пойти, камнями себя забить, да хоть на костре сгореть, лишь бы пан Ян жив остался. Не попал в руки этому треклятому палачу, за спиной у которого так и стоит всем известная старуха и потирает свои трухлявые ладони, так и готовясь забрать на ту сторону Яна. Только вот помимо того, что осталось и так кошмарно мало времени, ни одной здравой и хоть чуть чуть, хоть на кроху подходящей мысли как помочь его прекрасному в своей язвительности пану не было. И так побитый и на свадьбе, и стражниками Индро таскал тяжеленные мешки на одной только упертости и на почти осязаемом напряжении. Он обязательно спасёт Яна, даже если это будет стоить ему жизни. Он уже не единожды просерал момент и спасал того лишь в последнюю секунду, пользуясь наичудеснейшей удачей, но сейчас, когда запястья зудели от недавно снятых железных обручей, а тело ссаднило от побоев, он не мог более надеяться, что удача и сегодня его выручит. Кою он никогда и не надеялся толком, она сама прилетела, только в самую трудную минуту и последний миг пред неизменным. Сегодня её могло не оказаться рядом, но с таким раскладной Индро был горячо не согласен, а потому прочь гнал любую не относящуюся к планам по вызволению пана мысль, аки прилипчивую девицу в корчме на важном задании или мошек у речки рядом с мельницей старого Пешека. Сейчас важен был только Птачек. Только его жизнь и спасение его шляхетской задницы имело в эти жалкие часы значение. Индро с усилием воли скинул последний мешок в небольшой сарай и, чуть повёл не вовремя разболевшимся плечом. Только этого не хватало. Тряхнув копной изрядно отросших волос, он почти бегом направился в сторону кузницы. Задание выковать всего одну подкову казалось смехотворно простым, но не когда у тебя жалко подрагивают руки от страха даже не за свою шкуру. Впрочем, с подковой он закончил быстро, сын кузнеца как-никак, ещё и из обрезков и обломков металла удалось смастерить пару отмычек. Они могут пригодиться в любую минуту.

Первый звон

Времени все меньше, но он успел узнать о тайном ходу под колодцем, только вот выхода из него безопасного нет, как и оружия у Индро, как и лестници в колодце. Он рискнет только в крайнем случае, должен быть ещё вариант, другой, он не сможет даже задержать отряд вооружённых солдат, стоя в одних портках и без оружия. Не сможет дать Яну время на, хоть сколько нибудь, безопасное отступление из замка, и потому нужно было искать другой вариант.

Пятый удар

Господи как же ему осточертели эти бесконечные поручения! Каждому что то да нужно именно от него, именно сейчас, когда Индро нашёл хоть тоненькую ниточку к возможному спасению. Единственным, кто может спасти пана, был сотник Томаш, с которым они встречались в самом начале путешествия. Именно он может доказать то, что осужденный Птачек на самом деле шляхтич и поэтому не может быть казнен. Загвоздка лишь в том, что Томаш находится в горячке, в часовне башни «Девица» и с каждой минутой ему становится только хуже. Курва. Не помня себя, Индро метался из одного конца замка в другой, как самый верный, но побитый пёс.

Восьмой удар

День. Солнце стояло высоко, но тени в коридорах замка оставались густыми и зловещими. Индро бродил по двору, пытаясь найти хоть кого-то, кто мог бы помочь. Он заговаривал со стражниками, с кузнецом, даже со священником — но все отворачивались. Дичекрадство Какое ничтожное преступление для такой жестокой кары! Но закон, этот слепой истукан, не знал пощады. Сердце болезненно сжималось только от мысли не успеть.

Девятый удар

Девятый удар часов застал Индро в темном углу чужого замкового двора, где он прижимал к груди украденный из кузницы глиняный горшок. Томаш, его последняя надежда, по несчастью, горел в лихорадке где-то в высокой башне, а до заката - всего три удара. Пахло навозом и моченым сеном. Индро, притворившись подмастерьем, шарил руками вдоль деревянной стены, где в щелях могли прятаться дикоросы. Его ноготь наткнулся на что-то шершавое - сухие стебли зверобоя, выросшие здесь вопреки всем замковым порядкам и логике. "От боли в животе... не то, но может пригодится", - прошептал он, срывая жалкие былинки. Где-то фыркнула лошадь, и он замер, прижавшись к перегородке. Теплые камни хранили тепло печей. Здесь, в щели между плитами, ютились упрямые ростки какой то травы. Индро оглянулся - кухонная челядь таскала дрова, не обращая на него внимания. Старая плита с выщербленным краем стала его алтарем. Индро разложил жалкие трофеи: вино, пижма, имбирь, листья бузины. ""Добавьте в котелок вино. Добавьте пижму и отсчитайте 2 оборота песочных часов. Не забудьте поднять котелок по завершении. Растолките листья бузины в ступке и пересыпьте в котел. Засыпьте горсть имбиря. Возьмите флакон и при помощи дистиллятора перелейте снадобье...."" Рецепт был довольно простым, всего лишь внимательно следовать ему и не напортачить. Всего лишь. Из-за поворота донеслись шаги. Индро затушил угли локтем, обжигая кожу, и прижался к стене, сливаясь с тенями. Когда зелье, горькое и пахнущее гарью, потекло в горло Томашу, тот открыл мутные глаза и пробормотал что то неразборчивое, провалился обратно в беспокойный сон. Только вот Индро, натренерованный постоянными стычками, а в особенности их последствиями и хоть чему то выучившийся в монастыре у Клары, а потом и старухи Бажены заметил, что дыхание его чуть выровнялось. Только бы очнулся. Отвратительный в своей неотвратимости перезвон колоколов, заставивший бы его в любую другую минуту прислушаться и замереть только подгонял сейчас. Томаш очнулся, только вот очнулся всего пару минут назад и идти был не в силах. Индро, под укоризненным взглядом сестры больного, взвалил того себе на ноющее плечо и быстро, насколько это было вообще возможно с полубесчуственным телом, бросился вниз, во двор к виселице, где в любую минуту мог оказаться Ян. Злые слезы застилали ему глаза, но он не мог, не мог ещё раз подвести пана. Лестница уходила вниз спиралью, узкой и коварной, будто выточенной из черного камня самой преисподней. Каждый поворот повторял предыдущий – те же выщербленные ступени, те же мокрые от сырости стены, тот же тусклый свет факелов, отбрасывающий прыгающие тени. Индро спускался, стиснув зубы, чувствуя, как Томаш – горячий, почти безжизненный – сползает у него с плеча. Первые витки Томаш стонал, его дыхание было хриплым и прерывистым. Индро подхватил его под мышки, стараясь не задеть рану на боку, но каждый шаг вниз отзывался болью в собственных мышцах. — Держись...— прошептал он, но Томаш уже не слышал. Его тело стало тяжелее, словно смерть медленно наполняла его свинцом. Середина Лестница не кончалась. Казалось, они уже прошли глубину подземелий, но ступени продолжали уходить вниз, всё уже, всё опаснее. Индро поскользнулся на мокром камне, ударился коленом, но не выпустил Томаша. — Чертова башня... Он глянул вверх. Там, откуда они спускались, уже не было видно входа – только бесконечная спираль, уходящая в темноту. Все ниже и ниже Томаш закашлялся, и капли крови оставили на стене алый след. Индро остановился, прижал его к себе, пытаясь понять, дышит ли он еще. — Не сейчас... Только не сейчас...* Но лестница не ждала. Она требовала движения, бесконечного спуска, и Индро снова пошел, уже не чувствуя ног. Последние ступени Когда он наконец увидел дверь внизу, его руки дрожали от напряжения. Томаш был горячим как сама преисподняя. Индро споткнулся на последней ступени, чудом удержав равновесие он пинком открыл дверь и поспешил во двор. Деревянный эшафот возвышался над площадью, словно чудовищный жук, раскинувший свои тонкие, костлявые лапы. Три перекладины, почерневшие от времени и непогоды, упирались в серое небо, а с них свисали верёвки – толстые, натёртые смолой, с петлями на концах, уже затягивавшимися в ожидании новых шеей. Доски помоста скрипели под ногами палача – грузного мужчины в кожаном фартуке, равнодушно проверявшего крепление люка. Под ним зияла тёмная дыра, куда должны были провалиться осуждённые, чтобы через мгновение задергаться в последнем, бесполезном танце. Люди облепили площадь, как мухи облепляют падаль. Крестьяне в потрёпанных одеждах, купцы в добротных кафтанах, солдаты, лениво прислонившиеся к стенам – все они толкались, перешёптывались, смеялись. Дети залезали на плечи отцам, чтобы лучше видеть. Женщины крестились, но глаза их горели тем же любопытством, что и у остальных. — "Говорят, этот Ян Птачек – знатный разбойник!" – кричал рыжий детина, размахивая кружкой с пивом. — "Да вор он, обыкновенный вор!" – фыркнула старуха, поправляя платок. – "Дичь воровал у самого короля!" Кто-то затянул похабную песню. Кто-то спорил, как долго будут дёргаться повешенные. Торговцы с лотков наперебой предлагали пряники и горячий сбитень – будто это не казнь, а праздничное гулянье. И над всем этим – терпкий запах пота, хмеля и чего-то ещё… чего-то звериного, что просыпалось в людях, когда они чувствовали близость чужой смерти. Священник, бледный и осунувшийся, стоял у эшафота с крестом в дрожащих руках. Он что-то шептал, но его никто не слушал. Стражники вывели осуждённого. Ян Птачек шёл босой, в грязной рубахе, но с высоко поднятой головой. Его глаза скользнули по толпе, ища кого-то, но не находя в толпе единственного родного лица. Его лицо было бледным, как восковая свеча перед тем, как погаснуть. Голубые глаза, обычно такие живые — то насмешливо прищуренные, то мягкие в моменты редкого спокойствия — теперь казались огромными, наполненными бездонной тоской. В них читалось не страдание, не страх, а какая-то странная, почти детская растерянность, будто он до последнего не мог поверить, что это всерьез. Губы, обычно готовые к колкой шутке, были плотно сжаты — ни мольбы, ни проклятий. Только тонкая белая полоса, где зубы впились в собственную плоть, чтобы не дрогнуть. Его светлые волосы, всегда аккуратно откинутые назад, теперь висели грязными прядями, слипшимися от пота и тюремной сырости. Одна прядь упала на лоб, и он бессильно мотнул головой, пытаясь сбросить ее — но руки были связаны за спиной. Стражники тащили его под руки, и он шел, почти не сопротивляясь, только иногда спотыкаясь — не от слабости, а потому что смотрел куда-то поверх голов толпы. Искал ли он в последний раз солнце? Или чье-то лицо в толпе? На скуле темнел свежий синяк — то ли от удара, то ли от падения в темнице. Но самое страшное было в его взгляде — в той минуте, когда он вдруг встретился глазами с Индро. Не было ни укора, ни прощания. Только молчаливый вопрос: «Ты видишь? Ты видишь, как это нелепо?» И затем — тень чего-то похожего на стыд. Стыд за то, что его друг должен это видеть. И в этот момент где-то вдарил колокол. Палач надел ему на шею петлю. Толпа затихла на мгновение – затем взорвалась восторженным рёвом. Он пробивался сквозь людское море, срывая голос в крике: — Пропустите! Пропустите, чёрт вас возьми! Но его никто не слышал. Никто, кроме Яна. Тот повернул голову – и их взгляды снова встретились. Индро расталкивал зевак с упорством медведя, но он не учёл того, что кроме возмущения в ответ большего он не добьётся. Палач, каммергер его не слышали, блядская толпа заглушала все его крики и попытки остановить. Даже полуживой сотник на его плече не мог привлечь их внимание. Они только глазели волком на Яна, стоявшего уже одной ногой в могиле. Толпа замерла. На эшафоте панич стоял босыми ногами на роковом люке, его светлые волосы, слипшиеся от пота, падали на лоб, а голубые глаза, широко раскрытые, метались по толпе — искали его. Индро рвался вперед, сжимая в одной руке окровавленный подол рубахи Томаша, которого тащил за собой, как живое доказательство. — Пропустите! ЧЕРТ ВАС ПОБЕРИ, ПРОПУСТИТЕ! Люди ворчали, но расступались перед его безумием — перед диким взглядом, перед хриплым рёвом, в котором уже не было ничего человеческого. — КАММЕРГЕР!— его крик разорвал тишину. Старый чиновник, уже поднявший руку для сигнала, обернулся, брови поползли вверх. — Этот человек невиновен! Вот человек который может это доказать! — Индро почти швырнул Томаша к ногам стражников. Каммергер открыл рот. Щелчек. Люк под Яном распахнулся. Тело рухнуло вниз, петля резко натянулась — и раздался тот самый звук. Хруст. Толпа ахнула. Индро застыл. Ян дернулся раз, другой, его ноги судорожно забились в воздухе, будто он пытался найти опору. Потом — тишина. Только тело, медленно раскачивающееся на веревке. И капли крови, упавшие с его губ на дерево эшафота. Каммергер развел руками. — Ну... опоздали. Индро не слышал. Он смотрел на лицо Яна — на эти голубые глаза, теперь остекленевшие, на полуоткрытый рот, будто застывший в последнем недоумении. "Почему ты не успел?" И тогда он рухнул на колени, и весь мир сузился до одной точки — до качающегося на ветру тела его друга. Когда петля перестала раскачиваться, а толпа, насытившись зрелищем, начала расходиться, Индро всё ещё стоял на площади. Его руки, только что державшие Томаша, опустились вдоль тела, пальцы непроизвольно сжимаясь в кулаки и разжимаясь снова — будто пытаясь ухватиться за что-то, чего уже не существовало. В ушах стоял звон. Не колокола — тот уже отзвучал. А его голос. Последние слова Яна, сказанные ещё в темнице, когда он, глупец, ещё верил, что успеет: «Если что… знай, мне было хорошо с тобой.» Не «прощай». Просто — «было хорошо» Как будто они были всего лишь приятелями, а не… Индро сглотнул ком в горле. В голове всплывали обрывки: — Ян, смеющийся у костра, с соломинкой в зубах. — Ян, осторожно прижимающий к его ране тряпьё, когда тот после драки истекал кровью. — Ян, отвернувшийся в тот единственный раз, когда Индро, пьяный, почти признался… во всём. Теперь он никогда не узнает, что было бы, если бы он тогда договорил. Индро вдруг представил, как завтра будет просыпаться. И послезавтра. И через год. И Яна больше не будет. Ни его смеха. Ни его тумаков по плечу. Ни этих глаз, которые видели его насквозь… Он вдруг сжал лицо ладонями, зажмурил глаза буд то хотел ослепнуть и не видеть тело болтающееся на веревке — и зарычал, как зверь, потому что слёзы душили, рвались наружу, но так и не вытекли. Он не знал, куда идти. Но знал одно: Теперь он свободен. (А нужна ли ему свобода?) Свободен от страха. (Но не от боли) От необходимости прятаться. (Но не может забыться) От всего, что больше не имело смысла. «Без тебя… мне это не нужно.» И пошёл прочь — не оглядываясь на висилицу, где осталось его сердце.