chapter one
15 августа 2025 г., 23:30
Италия, Монца
— Джей-Кей, отрыв от Марчелли полторы секунды. Выкладывайся в третьем секторе. Рёв моторов разрывает напряжённую атмосферу. Зрители шумят и ликуют, и тысячи их голосов смешиваются в единый звук, наравне с визгом шин оглушая настолько, что все вокруг уже давно кажется белым шумом. Их рты раскрыты в изумлении от происходящего, а лица в унисон следуют за стаей разноцветных машин на трассе. Чонгук летит. Его черный болид быстр. Он скользит по дороге, с каждым разом разгоняясь всё сильнее и сильнее, пока за ним не остаётся только дрожащий воздух и треск под колёсами. В кокпите душно, к едкой ноте жжёной резины подмешивается едва уловимый запах пыльного разгорячённого асфальта и пота, въедаясь в лёгкие. Спина неприятно прилипла к креслу, а ладони в перчатках сжимают руль до белеющих от напряжения пальцев, пока Чон жадно ловит ртом каждую каплю кислорода. Его глаза прикованы к треку, по обеим сторонам от которого мелькают размытые на бешеной скорости отбойники. Шлем давит, а по щеке раздражающе медленно скатывается солёная капля, однако смахнуть её нет возможности. Фокус и концентрация на пределе: всё сейчас неважно, кроме узкой полосы трассы впереди. Машина на запредельной скорости влетает в шикану. Задняя ось отчаянно рвётся вбок, разрывая сцепку с асфальтом, и на миг кажется, что инерция вот-вот вышвырнет болид в барьер. Но действия Чонгука отлажены до автоматизма: он переносит вес жестким движением рук, заставляя автомобиль сесть на нужное колесо, и в то же мгновение опускает педаль газа в пол. Машина вибрирует и сразу же выстреливает из шиканы, не потеряв драгоценного времени. — Заходи на пит в этом круге! — голос в наушниках прорывается сквозь оглушающий шум. — Готовьте мягкие! Он в тройке лидеров. Всего две машины перед ним до заветного первого места на табло. — Нет! — хрипло выдаёт пилот. — Отрыв полторы секунды всего, сольём на выезде. — У тебя резина мёртвая, — громко настаивает инженер, в его тоне слышится напряжение. — Ты… — Дай мне круг, я продержусь! В наушнике что-то хрустит. — Чонгук, чёрт тебя дери! Колёса и правда мёртвые, сцепление с асфальтом почти на грани, и шины действительно пора бы уже заменить, но у Чона нет даже пары секунд. Мужчина буравит взглядом впереди летящий Астон Мартин. На изношенной резине ему его не догнать, но надо хотя бы оторваться от соперника сзади, чтобы дать себе больше времени. Он сильнее вдавливает педаль газа, и турбины ему в ответ отзываются яростным воем, когда корпус болида вздрагивает и тот бросается дальше, всё больше и больше наращивая скорость. Стрелка тахометра скачет к красной зоне, а руль в руках становится тяжелее. Сам воздух противится этой идее, но Чон, сжав челюсти, не сдаёт. В маленьком зеркале заднего вида чётко виден зелёный нос Макларена, который стремительно пытается его догнать. Он уходит влево, пытается обойти по внешней стороне дороги, видимо, надеясь этим простым манёвром сместить чёрный Мерседес с подиума, однако Чонгук не даёт ему этого сделать. Его отточенный годами тренировок мозг уже просчитал исход. Он знает, что если Макларен обгонит, то у него уже не будет шансов на победу в этой гонке, поэтому ему нужно удержать эту позицию любыми возможными способами. Мужчина двигается резко. Его болид немного агрессивно меняет траекторию, перекрывая путь, на который позарился его соперник, и делает он это ровно настолько, чтобы оставить тому лишь узкую щель у самого края трассы. Посыл ясен: хочешь обогнать — рискуй. Зелёный нос Макларена на миг исчезает из зеркала, скрытый корпусом болида, и Чон, выдохнув, снова крепче сжимает челюсть. Впереди вираж, один из самых опасных на Монце, и он становится ближе с каждой миллисекундой. Всё лишнее — шум трибун, голос в шлеме, даже собственное дыхание — стирается, оставляя его один на один с поворотом. Чонгук провёл сотни часов в холодной комнате симулятора в штаб-квартире команды, отрабатывая все нюансы до мельчайших деталей: где подкорректировать дугу, чтобы сохранить импульс, где сбросить скорость, позволяя машине выдохнуть, а где, наоборот, вцепиться в педаль до упора. Его действия целиком и полностью доведены до автоматизма. — Джей-Кей, слева! — голос в наушнике рвётся сквозь бронь концентрации. Но слова теряются. Звук входит в уши, но не проходит внутрь. В этот момент Чон не слышит и не видит ничего, кроме чёрно-белой разметки и той единственной выверенной точки входа в вираж. Он влетает в поворот по памяти, выворачивая руль до запланированного градуса в нужную сторону, чувствуя, как стёртые передние колёса с хрипом цепляются за асфальт. Машина вписывается, он точно ловит дугу, но… — Чонгук, блять, слева Марчелли! Голос инженера, даже почти крик, врывается в его сознание резко, будто кто-то дал ему смачную пощёчину, и пилот отмирает, метнувшись взглядом в левое зеркало. Там, в искажённом стекле, он замечает зелёное антикрыло, что находится на полметра ближе, чем оно должно быть. Они идут почти бок о бок, машина соперника прижимается к болиду Чона, вынуждая его сместиться во внешнюю сторону виража, отдавая пространство сантиметр за сантиметром. — Блять! — злобно рычит он. Траектория уже не его. Идеальная дуга, которую он рассчитал и на которую возложил все надежды, перестала существовать. Логика шепчет, что он должен притормозить и уйти назад, чтобы избежать столкновения, но дьявольский инстинкт гонщика вопит обратное. Не успев даже осознать свои действия, пилот, повинуясь глухой ярости, выжимает последние силы двигателя и делает рывок рулём влево. Пытается закрыть линию корпусом и не дать зелёному болиду пройти мимо него. — Не двигай руль! — в словах не просто приказ, там плещется самый настоящий страх. Страх человека, который со стороны видит, как машины слишком сильно приближаются друг к другу, начиная свой неконтролируемый танец. Поздно. Слишком поздно. Колесо черного Мерседеса касается колеса Макларена тихо, словно кто-то постучал по корпусу машины ключом. Нет ни скрежета, ни удара, раздаётся только едва слышимый «тук», который на обычной скорости означал бы разве что царапину. Однако сейчас зелёный силуэт дёргается, потеряв управление, его швыряет в сторону будто безвольную игрушку. Не уводит и не разворачивает — именно швыряет, и вот он уже боком скользит поперёк трека, оставляя за собой кровавый след стёсанных шин, воющих нечеловеческим визгом, а также шлейф дыма и искр. В этот момент крыло цепляет поребрик, и машину подбрасывает. Всё происходит, как в замедленной съёмке: Макларен взлетает, на миг будто зависая в воздухе, а после впечатывается всем своим весом в защитный барьер. Тишина. Одно колесо, словно решив, что на этом представление окончено, отрывается, и, подпрыгнув, катится к чёрном болиду, пока клочья карбона вместе с пылью падают на асфальт. Чон останавливается, замерев в ужасе. Он слышит собственный судорожный выдох, бешеным взглядом осматривая раскинувшуюся перед ним картину. Сердце в груди колотится слишком быстро, когда он осознаёт, что только что произошло. На секунду ему кажется, будто реальность сужается, всё вокруг рушится и он, утопая в бездне, которую даже сам себе не может объяснить, цепляется руками за руль в попытке спастись. Время, что секунду назад пыталось обогнать ветер, сейчас словно вовсе замирает. Из динамиков на пит-лейне раздаётся глухой голос диктора: — Внимание, красный флаг! Гонка приостановлена. Столкновение между болидом номер семь Чон Чонгука и болидом номер двадцать девять Луиса Марчелли. Всем пилотам снизить скорость, прекратить обгоны и вернуться на пит-лейн. Выезжает машина безопасности. Повторяю: красный флаг, гонка приостановлена. Чонгук остаётся в машине, пытаясь совладать с трясущимися руками, но выходит плохо. Паника нарастает всё больше и больше, заполняя грудную клетку и вытесняя воздух. Он чувствует, что не может сделать даже вдоха. Кто-то открывает защитную крышку кокпита. Двое работников в форме берут его под локти, вытаскивая из тесной и горячей утробы болида, а затем ставят на ноги. Чонгук идёт сам, но как будто не по земле, а по вате, по зыбкой, неустойчивой поверхности, которая проваливается под каждым шагом. Всё вокруг гудит, лица размываются, а внутри лишь одно: Что ты наделал?***
Намджун не тот человек, который легко поддаётся эмоциям. Как старший гоночный инженер, он живёт по жёсткому правилу: нет места панике. Он тренировал себя годами, чтобы держать голову холодной даже в те моменты, когда кажется, что всё идёт совершенно не по плану. Но сейчас, выходя из технической зоны, на лице у него нет маски хладнокровия. Он зол. Его челюсти сведены так, что под кожей вырисовываются жёсткие углы, а губы сжаты в белую, лишённую крови нить. Обычно собранные движения в эту минуту кажутся рваными, будто он пытается скрыть от всех подрагивание своих пальцев. На шее, которая зачастую скрыта воротником комбинезона, набухли и пульсируют синие вены. Всё его тело излучает опасные вибрации. Он идёт по коридору, и снующие туда-сюда люди ощущают его концентрированный гнев. Механики, несущие оборудование, инстинктивно шарахаются в сторону, прижимаясь к стене и давая ему пройти. Они не смотрят инженеру в глаза. Воздух на его пути словно искрит от напряжения, и создаётся впечатление, что одно неверное слово, один взгляд, брошенный не туда, — и он взорвётся. — Какого хрена ты творишь, Чон!? — кричит он, едва войдя в пит-бокс, голосом, который в тихом пространстве ощущается как аварийная сирена. — Ты себе последние извилины шлемом отбил? Чонгук мечется. Его лицо бледное, он не отвечает на зрительный контакт и тяжело дышит, будто находится на грани истерики. — Заткнись! — выплёвывает он хриплым голосом. — Это была гонка! — Гонка? — Намджун шагает ближе, лицо его краснеет от злости. — Это тебе не ебучая компьютерная игра, Чонгук! Тут, блять, нет кнопки «рестарт». Ты понимаешь, что мог его убить?! — глаза Кима полыхают. Он не подбирает слов. Ему всё равно, слышит ли их кто-то за стеной или ещё где-то. В этот момент для него существуют только он и Чонгук, который одним неверным действием сейчас, возможно, перечеркнул всё, к чему они так долго шли. Это «всё» началось ведь ещё с тех далёких времён, когда Намджун был нищим студентом, подрабатывавшим помощником механика на трассе для картинга недалеко от Сеула, а Чонгук так и вовсе был ребёнком. Немного худощавым и нескладным альфой восьми лет, в котором уже тогда жила врождённая упёртость и желание идти напролом сквозь любые «нельзя». Он садился в карт и будто преображался: лицо переставало быть детским, даже наоборот, приобретало взрослую сосредоточенность. Ему было плевать на неудобства, на то, что ноги едва доставали до педалей и ему приходилось чуть ли не вставать, чтобы выжать газ или тормоз. Младший никогда не жаловался ни на что, даже когда его доставали из-под перевернувшегося карта со ссадинами на щеках и локтях. Он молча поднимался, вытирая кровь и слёзы — слёзы боли, но никак не жалости к себе, — и снова шёл к своей машине. Глаза светились яростью и азартом, ведь он не просто любил гонки, он ими жил. — Я знаю! — рявкает Чон, отшатываясь. Его пальцы сжимаются так, будто он хочет что-то разбить. — Я, блять, это знаю. Не надо повторять! Его голос надламывается. Он едва стоит на ногах от морального перегруза. Весь сегодняшний день сводится к той самой злополучной минуте. — Тогда зачем ты это сделал? — Намджун уже не кричит, но в его словах нет сочувствия. — О чём ты, мать твою, думал? — Я его не видел, ясно? — шепчет младший, его губы едва шевелятся. — Когда я входил в поворот, я не думал, что он настолько приблизился, я видел только вираж… Я хотел… Он садится на ближайшую лавку, закрыв лицо руками, массируя пальцами вспотевшие виски, будто пытаясь стереть то, что произошло. В груди будто что-то ломается. Всё произошло слишком быстро. Он хотел вырваться вперёд. И этот чёртов поворот, он знал его наизусть, а тут… — Зачем ты, мать твою, повернул руль? Всё остальное было похоже на гоночный инцидент, но когда ты дёрнул руль, ты пошёл в прямую атаку, — говорит Намджун грубо. — Я не знал, что он уже почти поравнялся со мной, а потом… Я просто не хотел уступать, — говорит альфа, стиснув зубы, будто каждое слово отдаётся болью внутри, хотя, возможно, так оно и есть. Ким долго смотрит на него, а после тяжело вздыхает. — Марчелли в госпитале. Федерация будет нас допрашивать, спонсоры уже на грани паники. Твоя лицензия под угрозой. Если у Марчелли что-то серьёзное, он может подать в суд. Молись, чтобы этого не произошло. Тот прожигает взглядом пол бокса. Его пальцы зарываются в тёмные волосы, оттягивая корни, таким образом пытаясь отвлечь себя, однако, честно сказать, получается крайне плохо. Намджун, ещё раз вздохнув, опускается на корточки перед младшим и заглядывает в глаза, вынуждая посмотреть на себя. — Чонгук, — голос становится мягче. — Ты ахуительно талантлив. Ты из тех, кто в гоночном мире рождается раз в десятилетие. Но тебе надо научиться сдерживать своё упрямство и уметь останавливаться за полсекунды до безумия. Иначе тебе тут просто не выжить, понимаешь? Альфа кивает как раз в тот момент, когда дверь бокса с тихим щелчком открывается. На пороге, залитым резким светом коридора, стоит человек, чей вид сразу говорит о его статусе: чёрный пиджак и безупречно выглаженные брюки с острыми стрелками контрастируют с запачканными маслом полами вокруг. В руках он держит планшет в чёрном кожаном чехле. Намджун встаёт, отступая в сторону. Мужчина заходит внутрь неторопливой твёрдой походкой. Его надменный взгляд скользит по комнате, задерживаясь на столах, где виднеются разбросанные инструменты, несколько бутылок воды и грязная тряпка, а потом останавливается на сгорбившейся фигуре Чонгука. Его смятая, пропахшая потом и гарью гоночная форма, прилипшие ко лбу волосы и свежая царапина на скуле явно веселят прибывшего, судя по его насмешливой ухмылке. — Господин Чон, — произносит он вежливо, но с едва заметной паузой перед фамилией. — Меня зовут Матис Бомонт, я представитель Международной Автомобильной Федерации. Спешу вас уведомить, что ваш сегодняшний… манёвр уже изучается. Комиссия начала расследование. Он подходит ближе, откидывая крышку чехла с планшета, на экране которого загорается диаграмма. — Телеметрия зафиксировала резкое изменение траектории перед столкновением с болидом номер двадцать девять. Федерация требует вашей явки на дисциплинарное слушание для установления причин. Бомонт небрежно перелистывает страницу на планшете, а затем продолжает: — Пострадавший — господин Луис Марчелли. Он сейчас находится в сознании, ему диагностировали перелом руки и сильный ушиб грудной клетки. Врач сказал, что он удивительно легко отделался, учитывая, как эффектно его болид «полетел». Вы, похоже, любите зрелищность? Он не улыбается, лишь коротко смотрит на него поверх устройства. — Я не специально, — сипит альфа. — Я не хотел. — Конечно, — быстро кивает представитель. — Все всегда «не специально». Мы это слышим довольно часто. Он хмыкает, смотрит на Чонгука теперь открыто, с лёгким прищуром, в котором можно было разглядеть презрение. — На данный момент ваши действия классифицируются как «опасное вождение с ущербом второй стороне». По протоколу ваша гоночная лицензия приостановлена. Пока временно, на период слушаний. До дальнейшего уведомления вы отстранены от участия в гонках. Челюсть Чона напрягается. — Что ещё? — хрипло спрашивает Чонгук. — К счастью для вас, на этом пока всё. Господин Марчелли заявил, что не будет подавать иск… Во всяком случае сейчас, — Матис делает лёгкую паузу и хитро улыбается. — Так что настоятельно рекомендую вам быть хорошим мальчиком и в будущем избегать подобных ситуаций. А теперь прошу прощения, мне нужно идти. Мой ассистент подготовит все документы для вашего визита в Федерацию. Он разворачивается и направляется к двери, не говоря больше ни слова. Когда дверь за ним закрывается, по пит-боксу расползается тишина.***
Южная Корея, Сеул
Автоматические двери терминала аэропорта плавно расходятся в стороны с глухим шипением, выпуская наружу поток тёплого воздуха. Чонгук делает шаг вперёд и чувствует, как холодный порывистый ветер пробирается под его расстёгнутую толстовку. Над городом снаружи нависли тяжёлые тучи, которые готовы в любой момент обрушиться ливнем. Они клубятся в небе, окрашивая его в серые тона, почти поглотив свет уходящего дня, а где-то вдалеке, за гулким эхом взлетающего самолёта, слышится низкий, протяжный рокот грома. Альфа останавливается под широким навесом у выхода, нащупывая в кармане пачку «Мальборо». Пальцами выуживает одну сигарету и зажимает её между губами, щёлкая зажигалкой, огонь от которой прыгает вверх и освещает его впалые скулы и уставшие глаза. Первая глубокая затяжка на мгновение приглушает назойливый шум в голове. Быть может, дым способен выжечь дотла всё раздражение, что копилось в нём последние несколько недель? Выдохнув, взгляд Чонгука скользит в сторону парковки, где в разноцветном хаосе выглядывает жёлтую машину. Он делает шаг вперёд навстречу такси, когда телефон в его ладони вибрирует и на экране мягким светом вспыхивает «Джин-хён». — Алло. — Уже приземлился? — голос в трубке звучит неправдоподобно бодро. Слишком уж жизнерадостно для папы шестилетнего ребенка. — Ага, — Чонгук снова затягивается. — Только что вышел. — Ты опять куришь, — с лёгким упрёком говорит Джин, заранее зная ответ. — Ждешь, пока твои лёгкие не задымятся полностью? Сколько раз я говорил тебе бросить? — Примерно миллион, — усмехается альфа, покачав головой. Сокджин фыркает. — Не заедешь? Ёнсу по тебе жесть как соскучился, всё спрашивает, когда Гугу приедет. Сегодня с утра к тебе собирался, плакал у двери и совал в рюкзак машинку игрушечную, чтобы тебе подарить. Чонгук улыбается, представив эту картину. — Не сегодня. Я как тряпка после перелёта и последних дней. Если приеду, сдохну прямо за твоим столом. — Хорошо, — отзывается Джин и тут же, чуть более игриво добавляет: — Значит, сразу к Тэхёну? Чонгук закатывает глаза, туша сигарету о край урны и выбрасывая окурок внутрь. — Тебя так интересует моя личная жизнь, хён? — Да какая у тебя личная жизнь? У тебя всё, считай, по расписанию. По выходным секс, по будням депрессия. Чон усмехается. — Уж лучше секс по расписанию, чем его полное отсутствие, — говорит он, ловя на себе взгляды прохожих за такую откровенную реплику. — Не завидуй. — Вот же подлец. Они оба посмеиваются. Сокджин — сын от первого брака их отца. Старше на пять лет, он помнит Чонгука с тех пор, когда тот ещё даже не умел ходить. Несмотря на разницу в характерах и даже гендерах — ведь Джин был омегой, — между ними с самого начала сложилась особая связь. Он вытаскивал младшего из драк в школе, прикрывал перед родителями, принимая весь удар на себя, варил по ночам лапшу и учил завязывать шнурки. Чон, в свою очередь, действительно считал его своим братом, без всяких там приставок по типу «сводный», и старался заботиться о нём тоже. Их отношения не были идеальными, но альфа мог признать, что Джин был одним из его самых близких людей, которые, пусть и с дозой ворчания, но всегда были рядом. Чонгук снова смотрит на стоянку. — Слушай, хён, я тебе завтра напишу. Может, заеду ближе к вечеру. — Только без сигарет, — снова напоминает Джин. — Хорошо. Передавай Ёнсу привет. — Передам, — улыбается в трубку брат. — До завтра, мелкий. Сбросив звонок, Чон шагает к припаркованному автомобилю, что стоит у самого края посадочной зоны, и капли дождя, что всё же посмели сорваться с неба, тарабанят по его капоту. Чонгук не говорит ни слова, просто коротко кивает водителю, распахивает заднюю дверь и опускается на сидение, утонув в запахе кожи и едва уловимого лимонного ароматизатора. — Куда? — спокойно спрашивает мужчина средних лет за рулём, не оборачиваясь. Альфа называет адрес, и такси трогается с места, вливаясь в поток вечернего города. За окнами пробегают огни, мокрый асфальт отражает потускневшие фонари, ослепляя своими бликами. Внутри салона негромко играет радио. Своим мягким баритоном диктор рассказывает последние новости: — …всё ещё не утихают споры вокруг недавнего инцидента на трассе в Монце. Напомним, что в аварии участвовал двадцатипятилетний гонщик Чон Чонгук, который с первого сезона произвёл настоящий фурор в «Формуле-1». Его стиль вождения мгновенно завоевал внимание публики, и фанаты даже прозвали его Принцем за безупречную технику на высоких скоростях… Чонгук откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Его имя всё ещё гремит в эфирах, в бесконечных обсуждениях в социальных сетях, да и вообще где только можно и нельзя, но уже не с той гордостью, как раньше. Тогда им все восхищались и хвалили, его называли Принцем, потому что он был одним из самых молодых гонщиков в истории «Формулы-1» и почти всегда приходил как минимум в тройке лучших. У него даже набита татуировка короны на фаланге среднего пальца — не то, что бы он действительно считал себя принцем, но он гордился своими успехами. Однако теперь восхищение сменилось разочарованием, а хвала обернулась вопросами «как он мог?» и «что на него нашло?». — …однако после скандального столкновения с ветераном гонок Луисом Марчелли, Международная Автомобильная Федерация приняла решение о дисквалификации южнокорейского спортсмена сроком на три месяца. Источники утверждают, что это решение стало компромиссом между спортивной комиссией и юридическим департаментом… Последние две недели были адом. Его таскали по кабинетам Федерации, поочередно задавая один и тот же вопрос, будто от количества повторов должна выясниться правда. Ему не верили, все его объяснения разбивались о глухую стену их предубеждения о том, что он хотел намеренно сбить соперника с трассы. В итоге Чонгук не сумел поменять их мнение, как ни пытался. — …многие задаются вопросом: что дальше? Вернётся ли Принц в следующем году? Или этот сезон станет концом его восхождения? Открыв глаза, он видит собственное лицо в отражении окна: уставшее, небритое, с тёмными кругами от бессонницы. Такси резко выруливает на скоростную трассу. За окном мелькают силуэты рекламных билбордов и высоток Сеула, а также огни от проносящихся мимо машин. Где-то на заднем плане продолжает шуметь радио, однако Чонгук его уже не слушает. Одним движением он вытаскивает телефон. При разблокировке экран вспыхивает в темноте салона, заставляя хозяина сощуриться и сморщить нос. Пальцы быстро скользят по клавиатуре. Чон Чонгук: Свободен сегодня? Сообщение уходит, но он не ждёт ответа, а просто снова прикрывает глаза. Машина замедляет ход, съезжая с шумной магистрали в элитный район, и в конце концов останавливается у одного из небоскрёбов. Чонгук даже не смотрит на сумму, просто проводит картой по терминалу и, сказав «спасибо», вылезает прочь. Дом встречает его давящей тишиной. Тут нет ни разбросанной в спешке одежды, ни запахов еды или свежесваренного кофе, ни единого тёплого следа чьего-то присутствия. Месяц в разъездах превратил пространство в сплошную безжизненность. Альфа закрывает входную дверь, сбрасывая кроссовки у порога и проходя вглубь. Ключи и телефон оказываются брошенными на мраморную поверхность барной стойки, пока альфа нагибается, доставая из мини-бара виски. Ким Тэхён: Ты дома? Скоро буду. Как всегда ничего лишнего. На сообщение он не отвечает. Откручивает крышку бутылки, плескает золотисто-янтарную жидкость в бокал, намеренно игнорируя лёд, а после направляется к террасе. Он выходит наружу в одних носках, несмотря на то, что холод мгновенно просачивается сквозь ткань, и опирается локтями о стеклянное ограждение, медленно делая обжигающий горло глоток. На высоте тридцать седьмого этажа город под ногами кажется игрушечным. Гул оживлённых улиц не доходит сюда в полной мере, растворяясь где-то на полпути, и Чонгук просто стоит в тишине, разбавляемой одним только стуком пальцев по перилам. Он не знает, сколько прошло времени, когда короткий сигнал домофона звенит, оповещая его о посетителе. Бокал с напитком к этому моменту уже пуст, а алкоголь больше не горит внутри, оставляя приятное тепло. Он лениво выходит с лоджии, и его отражение в окне на мгновение сливается с огнями Сеула. На экране домофона виднеется нечёткий силуэт, и Чон, не всматриваясь, просто нажимает кнопку разблокировки. Тэхён появляется три минуты спустя, просто дёрнув открытую дверь. Чёрная рубашка на нём свободно расстёгнута у горла на несколько лишних пуговиц, обнажая хрупкую линию ключиц, а светлые джинсы облегают бёдра. В одной руке он держит бутылку вина, а в другой ключи, которые он небрежно подбрасывает в ладони. Его волосы слегка влажные от дождя, поэтому тёмные пряди чуть кудрявятся на кончиках, а на скуле блестит едва заметная капля воды, которую он смахивает неспешным жестом. — У меня же есть алкоголь, — без приветствия коротко бросает альфа, кивая на бутылку в руках. Дверь закрывается, автоматически запираясь на замок. Чонгук отступает назад, пропуская гостя внутрь. Он не предлагает разуться, не спрашивает, как дела. Эти формальности никогда не были частью их типичного общения, ведь они оба знают, зачем здесь Тэхён. Вместо этого он разворачивается и идёт на кухню. — Вина у тебя никогда не бывает, — лениво отзывается тот. Он проходит следом, скользит рукой по глянцевой поверхности стола, оставляя едва заметный след. Бутылка с глухим стуком оказывается на столешнице. Тэхён без колебаний открывает шкаф, будто он знает эту кухню так же, как и свою собственную, — хотя, возможно, так и есть, — и достаёт высокий бокал. Тэхён и Чонгук познакомились два года назад совершенно случайно на одной из закрытых тусовок в Барселоне, куда вход «простым смертным» был запрещён. Омега оказался в Испании по контракту с европейским модельным агентством, Чонгук же приехал туда незадолго до начала нового гоночного сезона, ведь его команда организовала серию тестов на трассе недалеко от города. Они тогда перекинулись всего несколькими словами. Ничего особенного: пара колких реплик, короткий обмен взглядами и общее равнодушие к происходящему вокруг, а через час уже закрыли за собой дверь в номере отеля. После этого не было никаких «давай повторим» или «позвони, если что», но когда оба вернулись в Корею, всё как-то продолжилось само собой без обсуждений и договорённостей. Чонгук не спрашивал, где бывает Тэхён вне этих стен. Тэхён не спрашивал тоже. Они умели молчать, и это устраивало обоих. Чон садится на высокий стул, закидывая ногу на ногу, и сцепляет руки на колене. Тяжёлым и молчаливым взглядом он неотрывно следует за каждым движением омеги. Тэхён улыбается. Он наливает вино в хрустальный бокал, и струящийся по стенкам звук напитка в этой тишине кажется неприличным. Каждое его движение демонстративное, даже нарочитое: он не торопится и просто наслаждается, как Чонгук смотрит. Свет подвесных ламп над барной стойкой отражается в блеске золотого браслета, который свободно свисает с руки Кима, пока он медлит, перекатывая бутылку в ладонях и позволяя алой капле жидкости скатиться по изгибу горлышка. Она задерживается на самом краю, дрожит, и, наконец, падает, оставляя на поверхности стола след. Если это игра на то, кто дольше продержится, то альфа срывается первым. Он резко наклоняется вперёд, смыкая пальцы на предплечье парня с достаточной силой для того, чтобы тот инстинктивно остановился, но не одёрнул руку. В этом прикосновении нет нежности, только требование и власть. Чон тянет Тэхёна ближе, одним движением забирая у него вино и оставляя его на столешнице, а после перехватывает его за талию и прижимает так, что рёбра врезаются в рёбра. Дыхание Кима сбивается. — Даже глотка сделать не дашь, — шепчет он больше для вида. Их губы встречаются прежде, чем он успевает сказать что-то ещё. Это не поцелуй, Чонгук словно атакует, захватывает чужие губы в плен. Зубы стукаются, и где-то в этом хаосе Тэхён хрипло смеётся, ногтями впиваясь в кожу сквозь ткань футболки. — В спальню, — прямо ему в рот рычит альфа, поднимая Кима так, что тот вынужден обхватить его бёдрами. — Сейчас.***
Чёрный Мерседес плавно сворачивает с главной дороги в сторону элитного пригорода. Здесь вокруг витает тишина и умиротворённость, и Чонгук, привыкший к постоянному шума центра Сеула, каждый раз сильно ощущает этот контраст. Слева виднеются аккуратные ряды домов, что утопают в зелени густых изгородей и высоких деревьев, и из их окон открывается живописный вид на невысокие горы, которые окружают столицу. Брат переехал в этот район около семи лет назад вместе со своим мужем, едва узнав о беременности. Они искали уединённое место, где могли бы создать гнездо для своей новой семьи и воспитывать детей, и тут было всё необходимое, начиная с детских площадок и заканчивая хорошими частными школами. Чонгук неторопливо ведёт машину, изредка поглядывая на навигатор лишь для галочки, ведь дорогу он знает наизусть. Здесь он бывает часто — конечно, в силу своей возможности — однако он уверен, что мог бы с закрытыми глазами проехать каждый поворот. Автомобиль приглушённо урчит, когда замирает у серого гранитного бордюра. Альфа глушит мотор, разворачиваясь, чтобы взять небольшой подарочный пакет с заднего сидения, который он привёз ещё из Италии. Некоторое время он просто сидит, перекатывая бумажные ручки, и лишь после короткого вдоха он открывает дверь и выходит на улицу. Но едва он успевает сделать пару шагов к крыльцу, как ворота с грохотом распахиваются и на пороге появляется растрёпанный Ёнсу. Его волосы торчат в разные стороны, и он несётся к нему, раскинув руки в стороны, будто самолёт. Ещё немного, и точно взлетит. — Гугу-у-у-у! — от радости кричит он на весь двор, что даже соседская собака откликается громким лаем. Чонгук не успевает даже сообразить, его тело реагирует само, когда он приседает и подхватывает мальчика под мышки, поднимая вверх. Из его груди вырывается тихий смех, когда Ёнсу пищит, обвивая его шею руками и крепко прижимаясь, и альфу накатывает волна детского запаха молока, ванильного шампуня и домашнего уюта. — Ну-ка, кто это у нас тут такой большой? — говорит он, чуть отстраняя племянника, чтобы разглядеть его. — Это я! — торжественно сообщает Ёнсу и тут же суёт ему в ладонь что-то тёплое и шершавое. Чонгук опускает взгляд. В его пальцах оказывается старая красная машинка. Пластик поцарапан, краска подстёрта, одно колесо немного расшатано. Она явно пережила не одну гонку по полу и песочнице. — Это тебе, — шёпотом говорит Ёнсу. — Эта машинка волшебная. Она всегда побеждает, — его слова немного сбивчивы из-за бега. — Только тс-с-с. Не говори папе. Чонгук медленно поворачивает игрушку в руках. Улыбка, что появляется у него на губах, мягкая и по-настоящему тёплая. — Ух ты… — протягивает он, глядя на мальчика. — У меня в гараже нет таких крутых, как у тебя. Я её сохраню. Спасибо, Ёнсу. Тот довольно фыркает, не замечая, как Чонгук аккуратно прячет подарок в карман, а потом снова прижимает его к груди. — Я соскучился, Гугу. Ты долго не приходил. — Я тоже соскучился, Ёнсу. Дверь тихо скрипит, и в проёме появляется Джин. Он облокачивается на дверной косяк, щурясь от света фонаря у дома, и несколько секунд просто наблюдает за тем, как Чонгук держит на руках его сына. — Ёнсу, замёрзнешь, — говорит омега. — Если он взял тебя в заложники, спасать не буду, — обращается уже к Чонгуку, и в уголке его рта появляется усмешка. — Сам виноват. Альфа поднимает на него взгляд. — Думаю, похититель будет согласен на выкуп в виде печенья, — отвечает он, подыгрывая. Ёнсу крепче обвивает его шею. Они заходят в дом, и Чон аккуратно ставит племянника на ноги, но мальчик тут же цепляется за его руку и тянет в свою комнату. — Пойдём я покажу тебе свою коллекцию машинок! — заявляет маленький альфа, и Джин с лёгким «держись», адресованным брату, уходит на кухню. Детская встречает их мягким, золотистым светом ночника. В центре комнаты невозможно не заметить пушистый ковёр, который сейчас напоминает поле боя. Тут и плюшевые звери, и солдатики, и конструктор — все, что захочешь. Но главное место занимает деревянная полка у стены, где выстроилась целая армия разноцветных машинок. Их было по меньшей мере штук двадцать, и каждая занимала своё почётное место, от дешёвых пластиковых до металлических моделей. Ёнсу показывает каждую из них, пока Чонгук с интересом слушает, сидя в позе йога на полу и облокотившись на кровать. — У меня для тебя кое-что есть, — говорит он, как только мальчишка заканчивает, доставая из пакета, что стоял всё это время рядом, небольшой ящичек, аккуратно завернутый в бумагу с рисунком финишного флага. Глаза Ёнсу тут же вспыхивают, он подползает ближе, осторожно забирая его себе. Пальцы находят край скотча, и бумага начинает трещать. Под обёрткой находится чёрная коробка с серебристым логотипом «Формула-1». Ёнсу проводит рукой по глянцевой поверхности, а затем приоткрывает крышку и замирает. — Это болиды? — с восторгом спрашивает он, разглядывая четыре маленькие машинки, что лежат на мягкой бархатной подложке. — Да, это их точные копии, — улыбается альфа. — На таких мы и гоняем. Видишь этот? — он указывает на серебристо-чёрный гоночный Мерседес с блестящим лого на корпусе. — Это мой. — Твой? Прямо твой? — Прямо-прямо, — подтверждает Чонгук, и в его голосе звучит лёгкая гордость. — Только настоящий больше раз в двадцать. И шумит громче. Мальчик переводит взгляд с игрушки на дядю и обратно. Его глаза расширяются. — Он самый крутой! — заключает он, сжимая коробку в маленьких ладошках. — А можно мне посмотреть на настоящий? — Болид? — Чонгук притворно задумывается, поднимая бровь. — Ну, если ты будешь хорошо себя вести, может, получится сводить тебя на трассу. Ребёнок взвизгивает, поднимаясь на ноги, а потом несётся на кухню, чтобы похвастаться папе подарками. — Великолепно, — качает головой Джин. — Ещё пара твоих визитов, Чонгук, и он потребует купить ему настоящую тачку. — Гонщик растёт. Чуть позже, когда свет от ночника окончательно гаснет за приоткрытой дверью детской, в которой Джин пытается уложить сына спать, в доме наступает тишина. Чонгук сидит за кухонным столом, его плечи слегка ссутулены, а подбородок покоится на согнутых пальцах. Он прокручивает ленту новостей в социальных сетях, не читая ничего по-настоящему и не фокусируясь, лишь позволяя глазам скользить по бессмысленным картинкам. Внезапно тихая вибрация нарушает молчание. Альфа моргает, выпрямляя спину и ощущая лёгкое онемение в руке. На экране сверху всплывает уведомление, и он, увидев знакомое имя, быстро тыкает на иконку, переходя в мессенджер. Ким Намджун: Дня через три буду в Сеуле. Болиды идут на каникулы. Готовь ящик пива, я не собираюсь выходить из дома всю неделю. Чонгук усмехается, прикидывая, где сейчас должна быть его команда. По расписанию завтра у них состоится гонка в Сингапуре, и после этого им даётся пара дней, чтобы отдохнуть. Друг сейчас, скорее всего, где-то в душном паддоке сидит на складном стуле, окружённый мониторами с телеметрией. Чон Чонгук: Что, без меня уже скучно? Ким Намджун: Разве что без твоих криков. Тишина, да и только, даже беруши не нужны. Чон хмыкает, наклоняясь ближе к экрану. Его руки замирают над клавиатурой, собираясь написать что-то как обычно колкое, но почему-то именно сейчас не хочется показывать своё остроумие, поэтому вместо этого он просто тыкает на смеющийся смайлик и, услышав шаги позади себя, откладывает телефон. В комнате появляется Джин. Он быстро смотрит на него и направляется к кухонному островку. — Заснул? — спрашивает Чонгук о Ёнсу, хотя ответ очевиден. — Угу, — кивает брат, доставая упаковку зелёного чая. — Будешь? — Можно, — отзывается альфа, откидываясь на спинку стула и немного зевая. Пока вода кипит в чайнике, они ничего не говорят. Чонгук следит за действиями Кима и почти физически ощущает, что он хочет что-то спросить, однако тот не торопится. Он разливает напиток, садится напротив, подвигая ему кружку, и только тогда начинает разговор: — Ну, как ты? — говорит Сокджин. — Что собираешься делать? Альфа медленно отводит взгляд, уставившись куда-то в столешницу, зная, что подразумевает брат. Что он собирается делать с собственной жизнью? Он и сам понятия не имеет. День, когда ему объявили дисквалификацию, прошёл в каком-то беззвучном вакууме. Всё, что шло после, — разбирательства с Федерацией, ответы на сотни одинаковых звонков, вымученные разговоры с прессой — он воспринимал, как череду автоматических движений. Как будто кто-то дистанционно управлял его телом, пока его настоящее «я» наблюдало со стороны, ошеломлённое и пустое. Что же делать сейчас, когда у него появилась целая куча свободного времени, он даже не представляет. — Сам задаюсь этим вопросом, — произносит он, помешивая горячий чай ложкой. — Может, займусь садоводством. Буду выращивать грёбаные цветочки, пока не состарюсь. Он берёт кружку, подносит к губам, но не пьёт. Пар щекочет нос, он пахнет чем-то травяным и успокаивающим. Джин молча смотрит на него пару секунд, приподняв бровь. — Уже похоронил свою карьеру, да? — спокойно спрашивает он. — Это же всего три месяца. — Это не «всего», — фыркает Чонгук. — Это целая вечность. — Ты драматизируешь. — Для гонщика пропустить три месяца вне команды — это катастрофа, — отрезает альфа. — Если ты вылетаешь из графика, то всё, о тебе забывают. Находят кого-то нового, а ты можешь разве что помахать всему ручкой. В груди копится гнев, но не на Джина. Он злится на себя за то, что в одно мгновение перечеркнул месяцы, а то и годы подготовки. Бесконечные тренировки, режим, отказ буквально от всего, что не вело к подиуму, — всё напрасно. И ради чего? Не будь той ошибки, он бы финишировал. Может, если бы удача была на его стороне, даже в числе лидеров. Но, как говорится, увы и ах… Джин не спешит возражать. Он подаётся вперёд, ставя локти на стол, и кладёт подбородок на сплетённые пальцы. — Не говори так, будто уже всё кончено. Чонгук чувствует, как под кожей дрожит что-то неприятное. — А что ещё мне говорить? — голос немного срывается, он пытается спрятать свой страх за толстой стеной раздражения. — Что я вернусь, и всё будет круто? Нет, так не будет. Я подвёл команду и спонсоров. Они не могут ждать, тем более когда впереди ещё столько гонок. — Намджун не позволит выкинуть тебя, — смягчает голос брат. Имя друга бьёт по памяти, и перед глазами всплывают моменты последних двух недель. Ким спорил с комиссией по расследованию, до последнего пытался доказать, что это было непреднамеренное нарушение, искал в графиках телеметрии хоть одну деталь, которая смогла бы оправдать Чонгука. Однако даже у Кима не вышло что-то сделать. И сейчас Чон не уверен, что, когда придёт гипотетическое «время» и его ограничение снимут, он вообще сможет вернуться на своё место. Ему уже подобрали замену — конечно, ведь сезон не стоит на месте, — хоть и временную. Парень из резервного состава, амбициозный и даже чем-то напоминает самого Чонгука по стилю вождения. Чон знает, что всё временное легко становится постоянным. — Ты не понимаешь, — глухо отвечает альфа. — Я жил трассой, жил этим адреналином, этим ощущением. А теперь… Я даже не знаю, что теперь. Он замолкает, поднимая на брата уставшие глаза. — Что если это просто пауза? — пожав плечами, произносит Сокджин. — Если ты все три месяца будешь убеждать себя, что всё кончено, то так оно и будет. Сейчас ты можешь использовать это время против себя, а можешь на себя. — И что я должен делать? — губы сами спрашивают раньше, чем он успевает их остановить. — Читать книжки по психологии? Медитировать? — огрызается Чон и тут же жалеет об этом. Но Джин не ведётся на провокацию. — Что из себя представляет Чонгук без «Формулы»? Ты с самого детства во всём этом варишься, но вспомни, что у тебя есть жизнь вне трека. Ты в неё почти не заглядывал, так, может, пора? Слова оседают внутри него, где-то там, куда альфа сам себе заходить запретил. Думать об этом слишком страшно. Хочется встать и убежать от этого тяжелого взгляда брата, поэтому он натягивает привычную маску безразличия. — Ты слишком много думаешь обо мне, — он сощуривает глаза, пытаясь сгладить серьёзность этого разговора и перевести тему. — Скучно живёшь. — Знаешь, что я вижу? — Сокджин снова не обращает внимания на его колкости. — Сейчас ты боишься не потерять место в команде. Ты просто не видишь себя без гонок, будто это единственное, что у тебя есть. Но это не так, — замолкает, давая брату время переварить эти слова. — Докажи себе обратное. Используй свой перерыв как возможность, а не наказание. Чонгук молчит. Его тянет покурить, но он, как и обещал, сигареты сюда с собой не брал. — Ладно, — тихо говорит он, смотря на деревянную поверхность стола. — Может ты и прав. — Я всегда прав, — с усмешкой отвечает Джин. — Просто наслаждайся жизнью, Чонгук. Пробуй то, что хотел попробовать, но не мог. Это же такой шанс! Они ещё некоторое время тихо переговариваются обо всём, стараясь не разбудить Ёнсу. В какой-то момент альфа непроизвольно бросает взгляд на стену, видя, что стрелки часов уже близятся к полуночи. — Уже поздно, я, пожалуй, поеду. Сокджин лишь кивает, поднимаясь вслед за братом. Они выходят на прохладное крыльцо, и омега кутается в тёплый свитер, провожая брата, пока тот спускается по ступенькам. У самой машины, уже открыв дверь, он на ходу поднимает руку в прощальном жесте, получив такой же в ответ. Осенние дожди в Сеуле всё ещё продолжаются, оставляя на асфальте блестящие дорожки. Свет витрин магазинов преломляется в них и ложится длинными полосами на капот его Мерседеса. В салоне тихо играет музыка, и Чонгук притормаживает на пустом перекрёстке, глядя на красный свет светофора. Он ногтями постукивает по ободку руля, отбивая ритм песни, пока его мысли витают где-то далеко. Почему-то привычного желания возвращаться домой не чувствуется. Он бросает быстрый взгляд в сторону, собираясь включить поворотник и свернуть в знакомом направлении, однако не делает этого. Свет меняется на зелёный, и он продолжает путь прямо, двигаясь по широкой магистрали к окраине города. У него нет определённой цели, он просто едет куда глаза глядят, давая себе время на «подумать». Слова Джина натолкнули его на размышления, и теперь всё в голове скачет, вызывая пульсирующую боль в висках. А в центре всего этого хаоса ярким пятном горит вопрос: «Что представляет из себя Чонгук без «Формулы»?». Альфа ловит себя на том, что беззвучно повторяет эту фразу про себя, но ответа у него не находится. Находится лишь знакомый ужас, поднимающийся из глубин его сознания. Он не знает. Он всегда уходил от подобных разговоров — и с другими, и с самим собой, — отмахивался шуткой или сарказмом, а иногда просто сменой темы. Бегство было его привычным оружием, ведь это казалось проще, чем признать, что за скоростью и адреналином есть лишь пустота. У него нет ничего, кроме гонок: нет увлечений, нет семьи, кроме Джина и Ёнсу, нет даже друзей, ведь Намджун по совместительству является старшим инженером его команды, а с Тэхёном он никогда не вёл разговоров, не касающихся секса. Чонгук одинок, и сейчас он признаётся в этом даже самому себе. Колёса сворачивают на узкую, плохо освещённую улицу, зажатую между бетонными зданиями заброшенной промзоны. Тут вместо стеклянных фасадов многоэтажек стоят облупленные и покрытые граффити стены гаражей и старые мастерские с ржавыми ставнями. Между ними тянутся небольшие забегаловки, вокруг которых толпятся люди. Их здесь, кстати, непривычно много. Они стоят, скучковавшись у парочки побитых пластиковых столов, и громко разговаривают, пытаясь перекрикнуть бьющую из динамиков чьей-то машины музыку. В их руках поблескивают стеклянные бутылки с алкоголем, и они кажутся такими свободным от той сдержанности, которая везде окружала Чона. Альфа не сразу понимает, куда он попал. То, что он видит перед собой, нисколько не похоже на тот Сеул, что он знает, здесь совершенно другая энергия. Все его тревожные мысли о будущем улетучиваются, когда он проезжает дальше, сигналя, чтобы объехать выпивших прохожих, и оказывается на просторной площадке, что скрыта зданиями. Скорее всего, это бывшая заводская стоянка или пустырь. Он замечает десятки машин, выстроившихся в ряды у самого начала проезжей части, уходящей в темноту. Они низко прижаты к земле, их раскрашенные капоты сверкают звериным оскалом. Даже сквозь закрытые окна и звукоизоляцию своего Мерседеса альфа слышит характерный рёв прогретых моторов, и по его спине пробегает холодок. Это… уличные гонки? Если это так, то ему надо как можно скорее разворачиваться и убираться отсюда. Для любого гонщика «Формулы-1» подобные места стопроцентно и безоговорочно запрещены. Достаточно одного видео в сети, одного фото, где угадывается его лицо, и тогда трёхмесячная дисквалификация для него покажется всего лишь снисходительным предупреждением. Федерация не прощает подобных выходов в свет. Он сбрасывает скорость почти до минимума, медленно катясь вдоль обочины. Его Мерседес здесь определённо выглядит чужим. Несколько человек бросают взгляды, которые сразу же становятся пристальнее. Двое парней в потёртых кожаных куртках, прислонившихся к капоту старой машины, заинтересованно сворачивают головы, осматривая его дольше, чем нужно, и альфа заметно напрягается. Он чувствует себя волком, случайно забредшим на чужую помеченную территорию, и каждый проеханный вперёд метр лишь усиливает внимание к его персоне. Автомобиль сворачивает в другом направлении, проезжая сквозь лабиринт полуразрушенных построек, но не уезжая совсем. Он паркуется недалеко от основного скопления народа, спрятав машину в пустом тупиковом переулке, заваленном обломками кирпича и поросшем бурьяном. Не ясно, чем именно он руководствуется: то ли тягой к запретному, то ли простым желанием почувствовать атмосферу гонки, но он заглушает мотор и тянется к бардачку, доставая чёрную панамку и маску. Он не знает, есть ли здесь кто-то, кто может его узнать, но даже малейший риск будет лишним, поэтому он быстро скрывает подбородок и нос под тканью и распахивает дверь. Он делает несколько шагов по скользкой от грязи земле, морщась от неприятного чавканья подошвы кроссовок, и вдруг слышит прерывистый хрип. Чон резко поворачивается к источнику звука: в темноте едва можно различить два женских силуэта, стоящих около обшарпанного здания. Одна из девушек, согнувшись пополам, цепляется тонкими пальцами за собственные колени, и её спина судорожно вздымается, будто её сейчас вывернет наизнанку. Альфа замирает на мгновение, оценивая ситуацию. — Вам нужна помощь? — спрашивает он. Другая девушка, что стоит чуть поодаль, резко оборачивается, и в её глазах мелькает что-то между удивлением и смущением. Она делает шаг вперёд, неосознанно прикрывая подругу, и машет рукой. — Нет-нет, всё в порядке, спасибо… — её улыбка благодарна, хоть и кажется натянутой. Чон лишь пожимает плечами, ещё раз оглядывая их, и, сунув руки в карман, идёт обратно на главную улицу этого «торжества». Народу, кажется, только прибавилось. Альфа останавливается, оглядываясь по сторонам в попытке решить, куда ему идти, и в этот момент где-то сбоку проходят несколько человек, слегка покачиваясь. Алкоголь в их крови делает их громче, чем они сами того желают. Группа проходит мимо в шаге от Чона, немного задевая его плечом, и тот краем уха ловит обрывок их разговора. — …сегодня Чимин снова всех сделает. Чонгук забывает эти слова через секунду, и направляется вперёд, к сборищу людей и автомобилей. Здесь действительно всё по-другому. Каждая машина имеет свою эстетику. Вот, например, на капоте старого Форда, чей кузов уже покрылся коррозией, полыхают языки пламени, а рядом злобно сверкает фарами ядовито-салатовая Хонда. Чуть дальше от этих двух стоит сильно поцарапанная Мазда. Сбоку, на заднем крыле, красуется потесанная наклейка с пиксельным персонажем из какого-то аниме. Рассмотреть наклейку полностью Чонгук не успевает, потому что его внимание перехватывает серый Ниссан, что подкатывается к остальным автомобилям. В тот же миг люди один за другим оборачиваются, устремляя свои взгляды на машину, из распахнутой двери которой появляется невысокий парень. Его тёмные волосы непослушно падают ему на лоб, так что он одним ленивым движением отбрасывает их назад, на секунду задерживая ладонь у виска, а затем коротко мажет языком по пухлым губам. Выпрямив спину, он спокойной походкой отходит от своего автомобиля. Чонгук внимательно наблюдает за ним. Со стороны тот кажется достаточно хрупким: у него изящные запястья и узкая талия, прикрытая объёмным чёрным бомбером. По одному этому силуэту его легко можно было бы принять за омегу или, в крайнем случае, за бету, однако эти мысли тут же улетучиваются, стоит только ощутить исходящий от него поток власти и уверенности. Его ботинки ровно стучат по асфальту, оставляя на влажной поверхности отпечатки. Он проходит несколько метров, прежде чем останавливается возле мастерской у линии старта. Там, склонившись над колесом машины, работает парень с осветленными, почти белыми прядями. — О, Чимин, — его голос прорывается сквозь общую какофонию звуков. — Гоняешь сегодня? Закатанные рукава застиранной рабочей куртки открывают вид на тонкие предплечья, кожа которых помечена небольшими татуировками. На пальцах виднеются потемневшие от постоянной работы кольца. Парни пожимают друг другу руки, и даже пятна моторного масла на ладонях светловолосого их нисколько не смущают. — Ага, — голос Чимина ровный. — Зачем иначе приходить. В ответ механик чуть приподнимает уголок губ в незаметной улыбке, зная, что услышит именно эти слова. Он встаёт и быстрым движением достаёт из кармана куртки пачку сигарет, вытаскивает одну и, не спрашивая, протягивает. Огонёк зажигалки дрожит на ветру, когда Чимин поджигает табак. Он делает медленную затяжку, позволяя дыму заполнить лёгкие, и разворачивается к дороге, чтобы вскользь оглядеть снующих туда-сюда людей, ожидающих начала гонки, пока вдруг не спотыкается о тёмную фигуру, что стоит чуть в дали. На мгновение взгляд Чимина проходит мимо, но что-то заставляет его вернуться. Его глаза прищуриваются, вглядываясь в незнакомца, и в них нет рассеянности, только осознанный интерес, лишённый всякого стеснения. Он осматривает его медленно, откровенно: от плеч, скрытых тёмной тканью, вниз, по линии тела, к кроссовкам. Задерживается, а затем поднимается обратно, сталкиваясь с карими радужками глаз. Чонгук взгляд не отводит. Он смотрит прямо, не моргая, будто сам проверяет, выдержит ли тот это молчаливое испытание. Сердце почему-то сбивается с ритма, будто случайно делает пару лишних ударов в минуту, а дыхание учащается, однако альфа всё равно продолжает рассматривать его так же пристально, даже чуть приподнимает бровь, словно задаёт немой вопрос: «Что?». Все звуки города становятся отдалёнными и размытыми. Кажется, что кто-то убавил громкость мира. Во взгляде Чимина вспыхивает что-то хищное. Он прикусывает фильтр сигареты, удерживая её зубами, а затем медленно выдыхает дым, целенаправленно не прерывая зрительного контакта. Чон выпрямляется сильнее. Плечи расправляются сами собой, тело невольно отвечает на этот негласный вызов как на прямую угрозу. Он чувствует это напряжение кожей. Момент прерывается внезапным оживлением вокруг. Кто-то кричит о готовности к старту, и гонщики занимают места в своих автомобилях, заводя двигатели. Публика собирается плотнее у импровизированной линии начала движения. Будто по беззвучному сигналу они оба возвращаются в реальность. Чимин, не торопясь, бросает сигарету под ноги, придавливает её носком ботинка и шагает к своему Ниссану, снова облизывая губы, на которых играет едва заметная, наглая усмешка. Чонгук остаётся на месте. Его пальцы непроизвольно сжимаются, а в голове всё ещё горят карие глаза, в которых затаилось что-то необъяснимо опасное и притягательное.
