А звезды тлели

Ксено – маяк, указывающий правильный путь, светящий только туда, где дом, где нет проблем. Его глаза сияют, отражаясь об луну, в них плескаются кометы, падают звезды, его глаза – чистейшее зеркало, но только не его души, а окружающих.  Впервые за долгое время Хьюстон мог позволить себе распластаться на траве, это не было спонтанное решение, это был заранее спланированный, четко высчитанный график метеоритного дождя, который Ксено так ждал, естественно в научных целях. — Не знал что ты такой романтик.  Волосы Стэнли мягко перебирал легкий ветерок, парень сидел рядом, вглядываясь вперед – на горизонт, где, тлея, распускала свои лепестки луна. Взгляд парня ничего не выражал, только дикую усталость, вперемешку с отражением заката – плодом усталости дня. Ночь только начиналась и небо еще не успело стать черным, как смоль. После окаменения ночи стали еще темнее, чем было раньше, буквальное олицетворение поговорки «хоть глаз выколоть» и ведь возможность действительно имелась. Не было того привычного ощущения что вот-вот, пройдет секунда и тьма рассеется, глаза привыкнут к темноте и ты снова станешь различать где здесь стоит лабораторный стол, а где находится дверь, гребанный Снайдер. — Это в научных целях. — Ксено слегка насупился и сжал губы в линию, складывая руки на груди. — Ляг уже, нихрена не видно из за тебя.  — Как скажешь, док.  Самый короткий закат во всем мире приходится на двадцать первое декабря, предвещая начало неизбежной, темной и самой длинной в году ночи. По авторитетным ощущениям Ксено – еще и самой холодной. За всю свою долгую жизнь в Техасе, где температура зимой не опускалась ниже пятнадцати градусов, ненароком привыкаешь к теплу, особенно если ты ничего не делаешь для обратного. К хорошему быстро привыкаешь, особенно если это хорошее находится с тобой всю жизнь. — Тебе не холодно?  Снайдер машинально придвинулся ближе, приподнимая уголки губ и оставляя между ними пару сантиметров, его волосы со звуком проехались по припорошенной снегом траве, оставляя на ней смазанный след. Стэнли мягко касается тыльной стороной шершавой руки его щеки, проверяя не холодная ли она. Кожа Ксено нежная и чувствительная, поразительно мягкая для его образа жизни и возраста, он явно выиграл генетическую лотерею. Хьюстон нехотя поворачивает голову и его черные глаза встречаются с его синими, глубокими, от чего Стэн видит в них себя. Парень проводит большим пальцем по чужой скуле, очерчивая ее, палец медленно спускается ниже, доходя до бледных губ. От Ксено пахнет свободой, такой незримой прохладой, что обволакивает легкие, вызывая зависимость не хуже никотиновой. Ксено хочется вдыхать, дышать его телом, нюхать его волосы. Прошлый мир держал людей в рамках, загоняя в клетки и одевая на нежные руки наручники. Они давили, оставляли на руках красные отпечатки, медленно переходящие в рубцы, которые уже невозможно забыть. Не шрамы – отпечатки прошлого, а прошлое – шрамы на лице. Загорелая, тяжелая рука слегка надавила на белую голову, призывая к действию, волосы под пальцами взъерошились окончательно. Стэнли мягко прижался своими губами к чужим, потрескавшимся, сухим от рабского труда, пусть и мозгами. Снайдер знал на какие точки давить, мягко проводил языком по губам, прося разрешение, смаковал нижнюю из них, всасывал, на что Ксено молча лстился к нему, прижимаясь все ближе. Язык медленно провел по ряду белых зубов, исследуя то, что дозволено. Хьюстон еле ощутимо перевернулся на бок и разжал зубы, давая полную свободу действий, в животе приятно закололо когда теплый, мокрый язык Ксено обвил его собственный. В животе играл водопад эмоций, переливаясь медленно ниже. Хьюстон переложил руку на его щеку, мягко поглаживая, забираясь в волосы и перебирая каждую прядку меж пальцев. Стэнли, тяжело дыша, отстранился первый, образовывая между ними тоненькую ниточку слюны. Холодные пальцы Ксено все еще мягко перебирали его волосы, укладывая выбившиеся пряди ему за ухо, он мягко улыбался, давая ямочкам на щеках проступить. — У тебя теперь тоже губы фиолетовые. — Хихикнул Стэнли. Ксено тут же поддался назад, сводя брови к переносице, его рот тут же сжался в линию. Стэнли уверен, что Ксено даже не догадывался как смешно он злится.  — Фу, Стэн! — Блондин провел бледной рукой по губам, в отчаянной попытке стереть цвет, от чего яркий цвет полосой простелился дальше, на щеку. Рука следом окрасилась в темно-фиолетовый вместе со щекой, а губам хоть бы что – все такие же цветные. — Это так не элегантно, гадость!  На что Снайдер только повторно хихикнул, взяв лицо Ксено в обе руки за щеки, Стэнли слабо, с осторожностью, потянул его на себя. Фиолетовые следы помады растекались по всему лицу, не оставляя на бордовом лице живого места. Ксено чувствовал как чужие, влажные губы мягко плывут по его щекам, как Стэн проводит языком по скуле, а после сразу зацеловывает место, Снайдер оставлял смазанные поцелуи на висках, не забывая слегка прикусить щеку, а после сразу же зализать. — Всё, Стэн.  Его руки уткнулись в чужие плечи, слабо, больше играючи, отпихивая Снайдера, что только снесло голову Стэнли. Тот резко дернулся, меняя позу, теперь он уже вжимал Ксено в холодную траву, нависая сверху, его руки крепко держали чужие в замке над головой. Снег на траве давно впитался в чужие новые куртки, оставляя на них мокрые следы и зеленые пятна травы. Парень все так же зацеловывал чужое лицо, изредка переходя на шею, оставляя багровые засосы на открытых местах. Хьюстон никогда не носит шарф.  — Хватит, Стэнли.  На последнем слове Уинфилд сорвался на тихий, глубокий Стон, его голос не звучал против. Это не стоп сигнал, Снайдер знал, что если что у Хьюстона вполне хватит сил его оттолкнуть, ударить в пах или укусить за щеку с такой силой, что багровая струйка потечет по его скуле, капая на собственное лицо. — Снайдер!  Чужой крик заставил Стэнли опешить, что-то екнуло у него в груди в тот момент, заставляя сердце тут же забиться чаще. От глубокого взгляда Ксено кожу пробрали мурашки, окутывая с головы до пят, холод пробрался на подкорки, обнимая со спины. Стало так стыдно, что захотелось вырвать себе сердце, а мозги, желательно, заменить на новые, такие, что не станут впредь творить подобное. Чужое лицо все больше багровело, изредка перебивая цвет поцелуями фиолетовой помады, на щеке все так же виднелся размазанный Хьюстоном след. Стэнли поднялся на колени, сидя на чужих бедрах и подал ему руку.  — Я же просил. — Сказал Ксено, проведя рукой по влажной щеке, пальцы тут же окрасились и стали влажные от чужой слюны, что заставило Хьюстона злобно зыркнуть на виновника.  Стэнли увел взгляд. Куда угодно только не на Ксено, на здания, маячившие впереди, на небо, окутанное пеленой, даже на траву, лишь бы не на любимые глаза.  — Прости, давай помогу.  Стэнли облизнул большой палец, проводя им по правой нежной щеке. Он слабо держал второй рукой его подбородок, иногда поглаживая пальцами по второй щеке, успокаивая. Помада начала потихоньку отходить. Цвет был действительно стойкий – сразу видно кто постарался и сейчас пожимает свои плоды. Снайдер аккуратно проводил влажными пальцами по разгоряченной коже, наблюдая как постепенно цвет кожи приходит в норму. Смотреть в глаза было опасно, непозволительно опасно, было страшно увидеть там не осуждение или ненависть, а себя, свое провинившееся лицо, что так нагло позволяет себе смотреть на Ксено. Стэнли был уверен в Ксено, он бы не возненавидел его ни за что на свете, что бы он с ним не сделал, не то что бы Снайдер планировал.  — Всё.  — Точно?  — Ты мне не веришь?  Отвечать было до ужаса глупо, Стэнли – это буквально всё чему верил Ксено, и никогда не сомневался в своей вере. Он никогда бы не причинил Снайдеру боль, высчитывая все пути отхода заранее, строя такую технику, которая не подведет его парня в критический момент. И последнее что бы он хотел видеть – это страдание на его лице.  Снайдер все же нашел силы заглянуть Хьюстону в глаза, в них не отражалось ни звездное небо, ни даже виновец очевидного, что так боялся увидеть Стэн. Огни, разгоряченные звезды летели сверху вниз, оставляя после себя еле видный цвет, от звезд отходили еле видные хвостики, сужающиеся на концах. Их было много, до талого много. Глаза Ксено тут же округлились.  — Стэн.. — Я вижу.