Раны

Однажды это должно было произойти. Нам Гю знал это наверняка с самого первого дня, когда они остались с Су Боном вдвоём в его кабинете. Когда он запер дверь, когда достал виски и таблетки. Когда снял пиджак. Когда Танос с явным огоньком в глазах сам приблизился к нему, не скрывая, что хочет продолжения. И, конечно же, он сам хотел того же. Даже если уже в тот вечер понимал, что это фиаско. Понадобилось так мало времени, чтобы проиграть по всем фронтам. Причём даже осознал это он практически сразу. Уже в тот момент, когда между ними повисла неопределённость, которая не исчезла и по прошествии лет. Интересно, замечал ли её Су Бон? Тревожила ли она его хотя бы немного или ему всегда было наплевать? Впрочем… не суть, ведь её совершенно точно замечал Нам Гю. Потому что с годами она будто бы приобрела едва ли не физическую форму. И регулярно меняла лица, превращаясь то в одну, то в другую тёлку, с которыми этот мудак даже не стеснялся показываться ему на глаза. Лобызался с ними прямо в Пентагоне. Целовал, лапал, рассыпался в комплиментах, а потом уходил с кем-нибудь из них. Ему было совершенно наплевать, что в этот момент чувствует Нам Гю. Помнил ли Су Бон вообще о его существовании в такие моменты или же забывал обо всём, пока был занят кем-то, кто в конкретный момент становился ему интереснее, важнее? С другой стороны… был ли ему в принципе важнее кто-то, кроме самого себя? Вряд ли. Нам Гю знал, насколько сильно болит внутри у этого уёбка. Возможно, об этом даже знал только он, потому что с другими Танос вёл себя совсем иначе. Во всяком случае, исходя из тех контактов, которые ему приходилось видеть. И относился к боли Су Бона он очень бережно. Пытался её уменьшить, а со временем выкорчевать с корнем. Даже если понимал, что это вряд ли когда-либо получится, ведь этот мудак слишком сильно лелеял свою боль и не хотел с ней расставаться. Даже когда вместо неё Нам Гю так сильно хотел предложить себя. Правда, судя по всему, был недостаточно ценен, чтобы этот обмен Танос воспринял всерьёз. Да и, справедливости ради, он никогда не говорил об этом прямо. То есть… не мог сказать, потому что даже малейшего намёка хватало, чтобы отпугнуть Су Бона, в очередной раз заставить его сбежать, считая, что всё чересчур серьёзно. И ведь не скажешь же, что именно этого Нам Гю и хотел. Чтобы всё было серьёзно. Любить хотел. Быть любимым хотел. Принадлежать только ему, и чтобы Су Бон принадлежал только ему. Хотел перестать быть сраной тайной, которую этот уёбок, кажется, прятал не только от мира, но и от самого себя в те моменты, когда сбегал из их недоотношений раз за разом на протяжении трёх с лишним лет. Прятал в долгий ящик и делал вид, что его и не существует вовсе. Как будто бы он даже не заслуживал быть игрушкой, которой можно похвастаться перед другими. Хотя бы немного, так чтобы это не повредило и без того разрушенному имиджу. Но, очевидно, Нам Гю был не только недостаточно ценен, но ещё и недостаточно хорош, раз в голову Таноса никогда не приходила такая мысль. С годами Нам Гю начал воспринимать это как данность. Оно и не удивительно, ведь в голове засела мысль о том, что, если к нему относятся подобным образом, он этого абсолютно точно заслужил. Потому что не может человек, которого он так невероятно сильно любит, относиться к нему несправедливо. Нет, конечно же не может. А ещё он сам позволяет к себе так относиться. Знает, что так будет и дальше, но всё равно остаётся рядом с Су Боном в любой из моментов, когда хотя бы немного ему пригодится. Это безумно глупо. Естественно, он и сам это прекрасно понимает, но иначе не может. Потому что как вообще можно отказаться от человека, который стал для тебя самым важным в мире? Нам Гю тоже хотел стать для Таноса важным. И думал, что рано или поздно это всё-таки произойдёт. Нужно только потерпеть. Перетерпеть этих сменяющихся тёлок, вместе с ними ебучее пренебрежение, которое успело изрядно надоесть, но оно было более чем естественно, ведь в его жизни Су Бон играл главную роль, а в жизни Су Бона он играл в лучшем случае второстепенную. И с этим будто бы нужно было мириться, чтобы в конце получить… что? Даже забавно, что прямо сейчас на этот вопрос в одночасье исчезли всяческие варианты ответа. Испарились. Просто перестали появляться в голове. А раньше Нам Гю мог найти тысячу оправданий тому, что продолжает быть просто чёртовым мальчишкой на побегушках, который в качестве бонуса может выебать хорошенько и раны подлатать, если это потребуется. Проблема в том, что его раны никто не латал. Больше трёх лет они только росли внутри, ни разу так и не покрывшись даже небольшой корочкой. Оставались открытыми и гнили. И весь он, кажется, всё это время гнил, потому что как иначе объяснить тот факт, что в какой-то момент просто перестал испытывать эту адскую боль? Гниль сожрала даже ебучие нервные окончания. Понимать это Нам Гю начинает лишь теперь, что чертовски забавно, ведь ещё пару дней назад он был полностью разбит. Су Бон снова ушёл, бросил его, в очередной раз давая команду жить самому. Учиться существовать без него. Без преувеличения каждый раз приходилось делать это заново, потому что с этим уёбком было слишком хорошо, а к хорошему быстро привыкаешь. Настолько быстро, что лишаться даже на время потом адски больно. Потому и пришлось в очередной раз собирать себя по кусочкам. Сраный пазл, который немногим позже сломают снова, сильнее повреждая края-загогулины, чтобы собрать потом было ещё тяжелее. Но сегодня всё становится каким-то безумно странным в этом, казалось бы, обыденном круговороте уходов и возвращений Су Бона. Потому что Нам Гю снова видит его с очередной смазливой сучкой в коротком платье, которое обтягивает её тощую задницу. С херово уложенной карешкой и чертовски писклявым голосом. Танос обнимает её, лапает её задницу и, кажется, не обращает даже малейшего внимания на него, проходящего мимо. А может быть видит, что Нам Гю пялится, и потому припадает к её шее, будто бы эта сука заслуживает носить на себе его отметины. Сраные собственнические следы, которые ещё не сошли у самого Нам Гю. Только есть один нюанс: впервые за все эти чёртовы годы ему совершенно на это наплевать. Настолько, что он не пялится на эту уёбищную картину хищным зверем, готовым вырвать этой шлюхе глотку прямо зубами, а уходит в свой кабинет. Выпивает немного дорогущего односолодового, а затем садится работать с документами, абстрагируясь от того, что происходит снаружи. Если вдруг будет что-то экстренное, его обязательно вызовут. А мыслями то и дело возвращается к произошедшему там, снаружи, дерьму. Почему так? Почему ему не было так же неебически больно, как раньше? И почему сейчас его впечатлительное сознание не подкидывает ему картинки, как этот мудак ебёт её во всех возможных позах? Нет, разумеется, Нам Гю не горит желанием это представлять, но он ведь и раньше ни капли не хотел. Но раз за разом прокручивал у себя в голове, не имея возможности сосредоточиться на чём-то ещё. А теперь… так пусто. В голове и вообще внутри. Эти сраные раны ведь никуда не исчезли. Болеть только перестали. Только тихонечко саднят на фоне, словно бы просто остаточные ощущения после длительно заживающих повреждений. Но ведь однажды это действительно должно было произойти: у него должна была появиться возможность наконец-то выдохнуть. И, кажется, с трудом, но получается. А физическая форма грёбанной неопределённости, которая все эти три года верно оставалась с ним и, более того, была рядом в разы чаще, чем Су Бон, вдруг начинает терять свои очертания. Вероятно, чтобы вскоре наконец-то исчезнуть навсегда. Потому что теперь всё закончилось. Совсем не так, как он ожидал, но закончилось. Странно, но Нам Гю даже не чувствует облегчения на этот счёт. Не чувствует радости или наоборот огорчения. Не чувствует совершенно ничего. Потому что за это время слишком сильно устал что-либо чувствовать. Устал ломаться, устал гореть, так что теперь остаётся только тихо тлеть, пока не потухнет окончательно. Кто знает, может быть, даже потухнет навсегда. Для него это был бы самый оптимальный вариант, потому что так рвать душу он точно больше не хочет. И вряд ли когда-либо пойдёт на это сознательно. Впрочем, с Су Боном это тоже никогда не было его выбором, осознанным решением. Он просто опрометчиво попал в эту ловушку, из которой не мог выбраться, понимая с течением лет, что сам в этом виноват, и никто другой. Потому что этот мудак вряд ли стал бы с ним так поступать. Просто пользовался тем, что попадало в его руки. Снова и снова продолжало попадать, потому что Нам Гю категорически не хотел терять то, что у них было. И пускай это было одно сплошное ничто. Даже сейчас он не может представить себе, как будет теперь. В той реальности, где он не любит Чхве Су Бона — легендарного Таноса, который в ответ его ни в жизнь не полюбит. Не представляет, как перестанет вдруг заходить в единственный закреплённый диалог, в надежде увидеть там что-то новое. Будто бы телеграм заглючил и не показал пришедшее сообщение вовремя. Хотя в самом деле Су Бону, разумеется, просто было не до него. Сраная суровая правда жизни, с которой ему следовало смириться давным-давно и просто начать жить дальше. Сука… было бы это так же просто, как сказать самому себе эти слова, он бы давно и с огромным удовольствием забыл и начал всё с чистого листа. Или даже не с чистого, а с того самого места, где он только-только встретил этого уёбка. Но так, будто бы и не встречал никогда вовсе. Нет сил. Зверски хочется спать, и Нам Гю засыпает прямо у себя в кабинете, устроившись на не самом удобном диване, где они потрахались в первый раз. И ему ведь невдомёк, что там, снаружи, этот мудила ищет его глазами. Надеется увидеть его реакцию на очередную тёлку. Убедиться в очередной раз, что чувства никуда не делись. Потому что и сам вряд ли верит, что его можно полюбить. Особенно надолго. И особенно так, как любит его Нам Гю. Или, если быть точным, как любил его Нам Гю. А ещё понятия не имеет, как, послав эту тёлку нахуй, Су Бон едет домой совсем один. Как достаёт сраное лезвие. Как наносит себе раны, будто бы пытается догнать количество тех, которые своими уходами и пренебрежением нанёс Нам Гю за эти три года. Только не догонит всё равно. И нет уже никакого смысла догонять, потому что теперь все эти раны уже не имеют значения. Да и вряд ли будут когда-нибудь иметь, ведь нельзя заставить человека осознанно причинять себе боль, от которой не становится легче. Нет, очень даже наоборот, становится хуже и больнее с каждым днём, а ноша становится только тяжелее, что и не утащить. *** Проходит ещё неделя, прежде чем Су Бон решает отыскаться. И эта неделя проходит в состоянии отходов. Не по той причине, что Нам Гю много принимает. Нет, скорее даже наоборот. За все эти дни он всего пару раз закидывается таблетками и не более того. Просто оказывается удивительно тяжело входить в жизнь, где нет человека, который был для тебя, блядь, всем на протяжение трёх лет. Причём не из-за того, что его больше нет, а из-за того, что нет чувств, которые, казалось, никуда не денутся до самого конца жизни. Но с каждым днём и правда становится легче. Потому что оказывается, что совсем не обязательно кого-то любить и день за днём причинять самому себе боль. Можно просто жить. Жить в реальности, в которой все эти чувства — просто фон. Совершенно необязательный. И Нам Гю даже ловит себя на мысли о том, что, вероятно, именно так и жил Су Бон всё это время. Просто существовал вне чувств, которых возможно и не было вовсе, а потом, когда захочется, просто глушил свою потребность в них человеком, который сам подписывался под тем, чтобы им глушили любые потребности, а не в самом деле любили. Цинично, наверное, но, с другой стороны, Нам Гю бы соврал, если бы сказал, что не пользовался точно так же теми, кто для него заменял Таноса всё это время. Даже забавно, но за последние три года Нам Гю успел разлюбить выходные. Во всяком случае те, которые он проводит один, без Су Бона. Потому что они раз за разом оказываются наполненными боли, переживаний и сраных страданий. Этот выходной же, в свою очередь, оказывается охуительно пустым. Нам Гю не хочет ехать развлекаться, он не планирует общаться с кем-то или, боже упаси, идти на какое-нибудь ебучее свидание. Нет, это уж точно не для него и явно не в этот раз. Никаких нахуй свиданий, пока окончательно не пройдёт этот отходняк. Нет, серьёзно, он даже ебаться всё это время ни с кем не станет. Потому сегодня и валяется на диване с какой-то ублюдской книжкой. То и дело поправляет очки, перелистывает страницы, и думает о том, что будь сейчас здесь Танос, наверняка постарался бы занять собой всё пространство: мешал бы читать, возможно улёгся бы прямо сверху. А ещё непременно спиздил бы очки и примерил бы их, как будто бы в первый раз, ей-богу. Потому что ведёт себя как большой пиздюк. Странно, что это даже никогда не бесило, хотя в своих работниках Нам Гю всегда больше всего ненавидел инфантильность. Да и не только в сотрудниках, а просто в людях. Но Су Бона это никогда не касалось, его он любил таким, какой он есть. И, вероятно, продолжал бы любить, если бы увидел хотя бы сраный намёк на взаимность. Теперь он просто устал. Устал от боли, устал от чувств. Устал от сраных сообщений, после которых как псина бежал к Су Бону, чтобы скрасить его ебучее одиночество. Побыть с ним, если он сам этого хочет. Потому телефон сейчас стоит на беззвучном и вообще остался валяться где-то в спальне. В пизду, в конце концов у него сегодня выходной, так что может себе позволить побыть немного не на связи. Сука… как оказалось, не зря ведь телефон весь день в руки не брал. Следовало бы ещё рвануть куда-нибудь в выходные, чтобы никто достать не мог. Потому что тот, кому достать нужно, всё-таки находит способ и колотится в дверь, игнорируя дверной звонок, будто бы его нет вовсе. Слишком громко колотится, будто бы башкой бьётся, придурок. — Kitty cat, открывай. Я же знаю, что ты там, — голос этого уёбка трудно не услышать даже через дверь. И даже, сука, при условии, что в прихожую дверь тоже закрыта, чтобы не было сквозняка, ведь Нам Гю всё ещё ебейше мерзлявый. — Ну же, open the door. Нам Гю выдыхает и колеблется немного. Следует, конечно же, открыть, хотя бы чтобы не слишком волновался, но на самом деле он в душе не ебёт, что сказать этому мудаку. Понятия не имеет, что делать. Потому что послать его не сможет. Но точно так же пользоваться, как Су Бон им пользовался всё это время, тоже не станет. Куда проще кажется вариант избегать встреч хотя бы какое-то время. Во всяком случае, до того момента, когда Танос открывает его дверь, потому что, сука, всё ещё знает от неё код. И ведь Нам Гю же достаточно умный, верно? Так какого же хуя не до такой степени умный, чтобы подумать об этом ебучем недоразумении? — Какого хуя? Я стучался. Ты что, не слышал? — с недоверием интересуется Су Бон, заходя в комнату и усаживаясь на корточки рядом с диваном, будто бы пытается удостовериться, что Нам Гю не вырубился прямо так, с книгой в руках, или не валяется в наушниках, и поэтому ничего не замечает. Проблема в том, что правду этот уёбок точно знать не захочет. — Зачитался просто, — жмёт плечами он, и кидает взгляд на Су Бона, так и не убирая книгу совсем. Да, возможно, это не гостеприимно, но этого гостя он нихуя не приглашал. Более того, этот гость уже давно нихуя не был здесь гостем. Точно так же, как и у себя дома разбрасывал здесь вещи, прекрасно знал, где и что лежит. Даже его шмотки валялись в шкафу. До сих пор валялись, потому что рука так и не поднялась с ними что-то сделать. Да и что сделать? Не выбрасывать же. — Ну охуеть теперь, — возмущённо отзывается Танос, осматриваясь и явно намереваясь куда-нибудь упасть. Только отчего-то в этот раз не рискует прямо на него сверху. Вместо этого какого-то хуя устраивается на полу и голову кладёт и диван у головы Нам Гю. Будто бы чувствует что-то неладное. Хотя, с хуя ли? Ему как раз в первую очередь должно быть похер на всё это дерьмо, верно? — Ты видел, я тебе писал. Несколько раз, еблан. Не заметил что ли, а? Нетерпеливо ёрзает на полу, будто бы ждёт, что Нам Гю сейчас спохватится. Так привычно начнёт суетиться. И, конечно же, в первую очередь будет пытаться позаботиться о нём под привычный аккомпанемент выебонов и ворчания со стороны Су Бона. Потому что так было всегда и, ясен хуй, будет сейчас. Не может ведь быть иначе. Они ведь уже так давно движутся по накатанной, и что же могло измениться? Бля, и как же просто вот так взять и озвучить, что буквально один вечер изменил всё? Что до этого вечера Нам Гю чувствовал, Нам Гю стремился, Нам Гю терпеливо ждал, Нам Гю собственные раны пытался слегка подлатать, чтобы не сдохнуть от них раньше времени, а теперь всё — Нам Гю просто устал. И это значит, что не будет больше ничего. А даже если что-то и будет, то это будет ебучей ложью. Лгать уж точно не стоит. Между ними никогда не было лжи. Су Бон никогда не пиздел ему о своих чувствах, а Нам Гю никогда не говорил правду о своих. Но и не врал тоже. Просто молчал, лишь бы не спугнуть лишний раз. — Телефон где-то в спальне валяется. На беззвучном, наверное. Не видел, — отзывается он, заставляя Таноса притихнуть. И не просто притихнуть, потому что Нам Гю кожей чувствует, как напряжение, витающее в воздухе, растёт. Оно и не удивительно, ведь всё происходящее — какой-то полный сюр. Не бывает так, когда человек ещё недавно едва ли не плакал и просил не уходить, а теперь ведёт себя так, будто бы и вовсе не рад видеть. С другой стороны… нет, наверное, именно так и бывает. Просто едва ли кому-то из них когда-то раньше приходилось с этим сталкиваться. Проблема в том, что даже в самой сильной любви однажды наступает предел. Когда человек уже не может ломать себя, разбивать на кусочки во имя кого-то, кто этого ничуть не ценит. И, даже если потом оказывается, что человек это всё-таки ценил, ничто больше не имеет смысла. Чувствует это, очевидно, отнюдь не только Нам Гю. Удивительно, что Танос хотя бы ощущает этот момент, когда их общий мир рушится и превращается в ничто. Иронично, потому что в ничто он превращается из ничего. Но совсем другого. Такого, где они были друг у друга. Или скорее только Нам Гю был у него, потому что в обратную сторону это никогда, сука, не работало. — Не прогоняй меня, — вдруг звучит голос Су Бона. Голос дрожит, и руки этого придурка так сильно дрожат, будто бы он и впрямь боится, что эту тишину Нам Гю прервёт приказом проваливать. И раны внутри каким-то чудесным образом снова начинают болеть. Блядь… ещё недавно он готов бы был отдать всё, что угодно, лишь бы услышать от него нечто подобное, а теперь все чувства, которые эти слова бы разожгли, могут разве что слегка дымить, вышибая воздух из лёгких и заставляя закашляться. А этот уёбок смотрит так внимательно своими щенячьими глазами. Будто бы ему правда важно услышать ответ. Будто бы правда чувствует больше, чем пытался показать всё это время. Но Нам Гю не верит. Ни собственным глазам, ни ушам, ни сердцу, которое так болезненно сжимается. По привычке. — Я не прогоняю, еблан. Оставайся, — он лишь на мгновение переводит взгляд на Су Бона, а затем снова возвращается к книге, голос звучит максимально ровно и почти скучающе. То ли из-за того, что эта дерьмовая книга не такая уж и интересная, то ли из-за того, что на самом деле ему всё равно, уйдёт Су Бон или останется. В голове лишь мысль о том, что сейчас, наверное, можно было бы пустить по вене, снюхать дорожку или на крайняк разжевать таблетку экстази. Забавно, раньше такие мысли особо не приходили в голову, когда рядом был Танос. Впрочем, оно и очевидно, ведь Нам Гю всё ещё зависим. Только больше не от него.