Наверное, я ошибся

Лос-Анджелес пах неоном, потом и дешёвой парфюмерией. Именно этим воздухом дышал клуб "Eclipse", затерянный среди граффити и полуразбитых вывесок. Крис не собирался сюда идти. Ему хватало своей полупрозрачной тени, которая длилась за ним с двадцати пяти — он давно вышел из возраста безумных ночей и случайных связей. Но в этот вечер что-то сорвалось с катушки. Может, жара. Может, одиночество. Может, тот факт, что он проснулся в своей пустой квартире и не услышал ни одного чужого дыхания рядом. Он вошёл в клуб — не с уверенностью, а с усталостью. Кожа липла к рубашке. Музыка била по вискам. Алкоголь в стакане был кислым и теплым, но он сделал пару глотков. Смешался с толпой. Танцевать он не хотел. Просто — быть. И тогда он почувствовал запах. Чужой, сильный, дурманящий, как первая сигарета после года трезвости. Слишком острый. Слишком молодой. Слишком альфа. Он обернулся. И увидел его. Сэм. Парень выглядел так, будто только что сбежал с мотофестиваля: рваная майка, кольцо в брови, растрёпанные каштановые волосы. Лицо мальчика. Взгляд — волка. Он смотрел на Криса, как будто уже знал, что тот уйдёт с ним. Крис попытался отвернуться, но было поздно. Сэм уже подошёл. — Ты не отсюда, — сказал он. Голос — хриплый, с лёгким налётом усталости и чего-то горячего. — А ты? — Крис отпил ещё. — Я тут живу, — усмехнулся парень. — Но ты пахнешь как... Он замер, наклонившись ближе. — Как тот, кто всё ещё помнит, что такое тепло. Крис впервые за долгое время задохнулся от близости. Сэм стоял вплотную. Его запах пробивал оборону — мускусный, с примесью металла, бензина и дикой природы. В нем было слишком много желания, и Крис чувствовал, как тело реагирует, несмотря на разум. — Я старше тебя, — сказал Крис, глядя в его лицо. — Я тоже умею считать. — Сэм улыбнулся. — Но мне всё равно. Он провёл пальцами по его запястью. — Пойдём отсюда. Крис должен был сказать "нет". Но не сказал. Квартира Криса была слишком чистой. Лишённой жизни. Сэм огляделся. Снял куртку, бросил её на пол. — Ты всегда живёшь, как будто боишься, что кто-то придёт. — Я просто не люблю беспорядок, — Крис устало прошёл на кухню. — Будешь воду? — Лучше тебя. Крис развернулся резко — слишком резко. Но Сэм уже подошёл вплотную, взял стакан из его руки и отложил на стол. — Сэм… — начал он. — Ты не хочешь говорить, — перебил тот. — Я тоже. Зачем? И прежде чем Крис успел ответить, его губы были захвачены. Голодно. Грубо. Без "можно?". Без "извини". Он должен был остановить это. Но тело отозвалось раньше мозга. Крис вжался в него, чувствуя, как Сэм дрожит от возбуждения. Как пальцы рвут пуговицы на его рубашке. Крис вжался в него, ощущая, как губы Сэма скользят по его шее, как пальцы дергают резинку нижнего белья, не спрашивая разрешения. Всё было неправильно — запах альфы слишком крепкий, реакция тела слишком быстрая, а возбуждение — почти болезненное. — Ты уверен? — сорвалось у Криса, голос охрип. — Уверен, — выдохнул Сэм. — Я с ума схожу от тебя. Он зарычал, вжимая Криса в стену. — Ты тоже хочешь. Не ври. Он не врал. Его тело уже давно предало голову. Сэм развернул его лицом к стене и провёл языком по позвоночнику, оставляя мокрый след до самого низа спины. Крис издал стон — сдавленный, полубольной. Альфа рванул с него нижнее бельё, как обёртку, и пальцы легли между ягодиц, нагло, дерзко, как будто это была не первая ночь, а сотая. — Сэм… — голос срывался. — Осторожно… — Не обещаю, — выдохнул тот, прикусывая его плечо. Сэм был нежен — на секунду. А потом — животен. Он вошёл резко, без лишней подготовки, но с таким жаром, будто пытался слиться с ним, стать частью, раствориться. Крис задохнулся, схватившись за стену. Было грубо, почти больно — и от этого только сильнее. Сэм держал его за бёдра, стягивал ближе, рычал, как зверь, впиваясь зубами в плечо, в спину. Ритм был быстрым, неосмысленным. Только похоть, только жар, только «будь моим». — Скажи, что ты мой, — прохрипел Сэм сквозь стиснутые зубы. — Я… — Крис не мог говорить, только стонал. — Скажи. — Я… чёрт, да, я твой, твою мать… Он чувствовал, как внутри всё пульсирует, сжимается, как тело само впитывает движение, как будто ожидало его годами. И в этом безумии, в этой грани между болью и наслаждением, он кончает первый, громко, дрожа, а Сэм — сразу за ним, с протяжным рыком, как будто метит. Тишина после — оглушительная. Они оба задыхаются. Тела слипаются от пота. Ноги подкашиваются. Сэм соскальзывает вниз, прячет лицо в изгибе спины Криса, всё ещё тяжело дыша. — Сука... ты мне крышу сорвал. Крис смеётся — глухо, устало, как будто разрядка пришла после десятилетнего напряжения. — Думаю, ты — проблема покрупнее моей крыши. Сэм поднимает голову, целует его между лопаток. — Тогда давай рушить вместе. Они лежали рядом на полу — не на кровати, не под одеялом, а прямо на тёплом деревянном паркете, среди разбросанной одежды и запаха, от которого пульс всё ещё не мог успокоиться. Сэм водил пальцами по ключице Криса, будто вырисовывал невидимую татуировку. — Я думал, ты сбежишь, — выдохнул Крис, глядя в потолок. — Я думал, ты выгонишь, — отозвался Сэм. — Ещё не поздно. — Уже поздно. Я в тебя въехал, если не заметил. Крис усмехнулся. Горько. — Ты вообще часто так? — Как? — Уходишь с омегами, живёшь у них, трахаешь, как будто с ума сошёл? Сэм перевернулся на бок, лицом к нему, и стал разглядывать. — Нет, — честно сказал он. — Серьёзно. Обычно всё проще. Пара раз. Пара имен. И я исчезаю. — Почему я? — Крис не мог не спросить. Сэм не ответил сразу. Потом просто сказал: — Потому что ты смотришь, как будто хочешь исчезнуть. Но не исчезаешь. Тишина упала между ними плотной тканью. Сэм снова провёл рукой по его животу, замер на поясе. — Мне хорошо с тобой. По-настоящему. И… Он запнулся. — Не отпускай меня пока, ладно? Крис посмотрел в его глаза — слишком ясные, слишком светлые, слишком юные. Там не было фальши. Только страх быть выброшенным. Он знал, что должен отказать. Сказать «это была ошибка». Но натянул простыню и молча кивнул. — Останься. Сэм прижался ближе, почти зарывшись носом в его плечо. — Я умею варить кофе, кстати. И я чищу зубы каждый день. — Удивительно. — Я... не совсем сломан, знаешь? Просто... иногда срывает резьбу. Крис провёл пальцами по его затылку. — Я тоже не из целых. — Отлично, — пробормотал Сэм. — Тогда мы подходим друг другу.

***

Крис не привык к тому, что по утрам кто-то ворочается у него под боком. Тем более — с ворчанием, запахом бензина и дерзкими ладонями, которые лезут под футболку ещё до кофе. — Ты слишком тёплый, — пробормотал Сэм, не открывая глаз. — А ты слишком здесь, — отозвался Крис, но не двинулся. Прошла неделя. Сэм всё ещё не ушёл. Сначала был просто секс — животный, дерзкий, со шрамами от зубов и прерывистыми стонами, с укусами в плечо и потными простынями. Но потом появились вещи. Сэм оставил футболку. Потом куртку. Потом свои долбаные кеды в коридоре. На третий день — мешок с одеждой. На четвёртый — полбанки таблеток без маркировки и запах травы на пальцах. — Это что, наркотики? — спросил Крис, найдя баночку. Сэм даже не моргнул. — Это то, что помогает мне не рвать себе лицо. Ты не хочешь видеть меня без этого. Крис не стал спорить. Тогда ещё не стал. Он смотрел, как тот засовывает в рот две таблетки и запивает их колой. И молчал. Секс у них был каждый день. Иногда — по два раза. Иногда — по три. Иногда — через злобу, как будто они не трахались, а дрались, сжимая друг друга до синяков. Сэм был ненасытен. Он мог сорваться на Крисе в коридоре, когда тот снимал куртку. Или на кухне, пока он клал хлеб в тостер. Или в душе. Или прямо на полу. — Укуси меня, — шептал он, царапая ногтями спину Криса. — Почему? — Чтобы я чувствовал, что ты настоящий. В один из вечеров Крис действительно вгрызся в шею Сэма — сильно, глубоко, оставив след. Альфа от этого дернулся и кончил почти сразу, с рыком и дрожью. Потом долго лежал на груди Криса, тяжело дыша. — Никто так не делал, — выдохнул он. — Никто и не должен был, — ответил Крис. — Ты странный. — А ты — вкусный. Проблема пришла не с сексом. А с тишиной между. На шестой день, когда Крис вышел за кофе и задержался дольше обычного, Сэм уже ждал его в прихожей. Весь взвинченный, с сжавшимися кулаками. — Где ты был? — В кофейне. — С кем? — С баристой, блядь. Он мне налил латте. Не облизал. — Он на тебя смотрел. — Господи… — Как будто он знал, какого ты вкуса. Крис раздражённо выдохнул, скинул куртку. — Ты псих. — Нет. Я просто не люблю, когда на моё смотрят. Он шагнул ближе, и в его взгляде было нечто новое. Не просто вожделение — гнев. Крис замер. — Ты не можешь… — Я могу всё, — прервал его Сэм и рванул его к себе. Поцелуй был грубым. Не ласковым, не просительным. Он был требованием. Сэм впился в его рот, вжал в стену, и пальцы снова скользнули под одежду — слишком резко, слишком жёстко. Крис дёрнулся, но не остановил. Он чувствовал: внутри уже горит. От злости, от желания, от невозможности сказать «нет». — Сэм… — Укуси меня, — снова прошептал тот. — Не хочу. — Тогда дай мне. И Крис дал. Они трахались прямо в коридоре. На полу, среди обуви и скомканной куртки. Сэм был зверем: держал Криса за талию, вбивался глубоко, тяжело дышал ему в ухо, царапал его бока, будто боялся, что Крис исчезнет. — Скажи, что ты мой, — выдохнул он на кульминации. — Я… — Скажи. — Я твой, чёрт побери. Я твой. Когда всё закончилось, они молчали. Крис лежал, глядя в потолок, стараясь не думать о том, что ему понравилось. Позже, в тишине, он попытался поговорить. — Сэм, ты не должен так злиться из-за ерунды. — Это не ерунда. Я... Я просто... боюсь, что ты уйдёшь. — Я тебя не брошу. — Все бросают. Сэм отвёл взгляд. Пальцы нервно тёрли плечо. — Я не умею быть нормальным. У меня всё ломается. Крис смотрел на него долго. И слишком честно. — А я не ищу нормального, Сэм. — Тогда ты ещё больший псих, чем я. Сэм усмехнулся и снова прижался к нему. Губами к шее. Тепло. Почти трепетно. — Но, если честно… — Что? — С тобой не так больно. И в ту ночь, когда Крис снова почувствовал, как Сэм обнимает его слишком крепко, как будто мир снова может расколоться, он всё-таки сказал вслух: — Я не хочу, чтобы ты уходил. — Я и не собирался.

***

Крис заметил это впервые утром — запах был другим. Сэм вернулся около пяти, со стуком дверей и шлёпаньем ботинок по полу. Кожаная куртка свисала с плеча, глаза блестели странным блеском, неестественным. Как лампочка на грани взрыва. Он прошёл мимо Криса, не сказав ни слова, и рухнул на кровать. Запах был горький. Не как обычно. Не бензин. Не сигареты. Химия. — Сэм, — тихо позвал Крис, стоя в дверях спальни. — Что ты принял? — Твое присутствие, — пробормотал тот, не открывая глаз. — Перестань. — Да расслабься ты, Крис. Я просто… мне нужно иногда. Мне тяжело. Я не нормальный, ты же знал, да? Крис молча сел рядом, прислушиваясь к хрипловатому дыханию. В груди Сэма всё колотилось, как будто мотор мотоцикла всё ещё гудел внутри него. — Ты срываешься. — Я и не обещал быть стабильным. Он резко повернул голову, глядя на Криса с раздражением. — Тебе что, не нравится, как я тебя хочу? — Дело не в этом… — Или ты хочешь, чтобы я был как твои бывшие? Такие прилизанные, с карьерой, с ипотекой и без запаха? — Я просто хочу, чтобы ты не разрушал себя, Сэм. Альфа молча сел, затем встал. Грудь его вздымалась. Он подошёл вплотную, навис над Крисом. — Я разрушаю? Да это ты вваливаешься в мою жизнь с лицом покойника и глазами, которые умоляют, чтобы их трогали. — Я тебя не просил… — Не просил? Да ты стонал подо мной как будто умирал. Как будто я тебе нужен больше, чем воздух. — Сэм… Крис отступил. Это был впервые страх. Сэм схватил его за запястье. — Ты хотел. — Отпусти. — Нет, ты хотел. Ты хочешь до сих пор. Крис попытался вывернуться, но Сэм уже вжимал его в стену. Губы — резкие, требовательные. Руки — настойчивые. Он был нежен только снаружи, но в глубине — ярость, голод, наркотический голод. — Сэм, я не могу… — Можешь. Он расстёгивает рубашку, хватает за шею. Крис сопротивляется — на секунду. Потом тело сдаётся. Запах альфы слишком густой, руки слишком уверенные. Тело предаёт разум, как и всегда. Сэм разворачивает его лицом к стене и трахает резко, жёстко, как будто доказывает, что всё ещё имеет право. Каждое движение — как удар. Он держит Криса за талию, оставляя синяки. Шепчет в ухо гадости, обрывки желания и обид. — Моё. — Только я. — Ни с кем больше. Крис зажмуривается. Не от боли. От осознания — он всё равно не уйдёт. Он кончает, сжимая кулаки, как будто пытается не закричать. Сэм — вслед за ним, с резким, натужным стоном, и падает на него сверху. Тишина. Потом Сэм шепчет: — Прости. Я просто… Он резко отходит. Уходит в ванную. Захлопывает дверь. Крис сидит на полу. Пытается отдышаться. Приложил ладонь к шее — следы зубов. На бедре — синяк. Глаза щиплет. «Что я делаю…» Он встаёт, надевает штаны, проходит на кухню. Наливает себе воды. Дрожит. Через полчаса Сэм выходит. Уже тише. Уставший. Подходит, становится на колени перед ним. — Прости. Я врубаюсь, что перегнул. Просто… если ты уйдёшь… я не вынесу. — Это не любовь, Сэм. — Я знаю. Это зависимость. Я на тебе, Крис. Как на веществе. Я просыпаюсь — и ты у меня в носу, в зубах, в пальцах. — И что мне делать? — Терпеть. Или выгнать меня. Сейчас. Пока не поздно. Крис смотрит на него. Видит — страх. Ненависть к себе. И настоящую, болезненную привязанность. Он не говорит «уходи». Он гладит его по волосам. И Сэм прижимается к его груди, как будто в первый раз. На следующий день Сэм не уходит. Моет посуду. Притормаживает в прикосновениях. Не берёт таблетки. Крис ничего не спрашивает. Но ночью, перед сном, он шепчет: — У меня метка на душе, не на шее. И ты её оставил. Сэм улыбается. — А я буду учиться жить с этим. Без клыков.

***

Крис не сразу понял, что что-то не так. Сначала — просто слабость. Пару дней мутило по утрам, но он списал на нервы и недосып. Сэм, как всегда, был рядом — шумный, живой, с руками, которые не знали отдыха, и губами, которые не терпели пауз. Он приходил, ронял сумку у порога, целовал его не здороваясь, и тащил в спальню. Или на кухню. Или прямо на пол. Крис позволял. Он стонал, сжимал простыни, отвечал на поцелуи, и каждый раз, когда Сэм входил в него жёстко, резко, слишком глубоко, он думал только об одном: «Только бы он не почувствовал. Только бы он не спросил». Сначала он просто не хотел верить. Потом — начал считать дни. Потом — купил тест. Когда полоски проявились, Крис не плакал. Он просто сел на холодный кафель в ванной и смотрел на тонкие красные линии. Они были как ножи. Резали по всем планам, по всей жизни, по нервам. Он поглаживал низ живота, как будто в нем уже что-то было. — Это ты всё натворил, — прошептал он вслух. — И теперь мне тебя беречь? Он не рассказал Сэму. Не потому что не доверял. А потому что боялся правды. Сэм мог уйти. Мог сорваться. Мог — избить стену, или его. Мог сказать: «Это не моё». Мог сказать: «Избавься». А Крис... он не мог. Уже — нет. Там внутри уже жило что-то большее, чем страх. Поэтому он молчал. Зато секс стал чаще. Он буквально прятался в нём, как в броне. Если Сэм трахал его, значит, он рядом. Если Сэм в нём — значит, всё ещё здесь. Он позволял всё: укусы, царапины, грубость, срывы. Сэм рвался на него, как на последнюю точку опоры, а Крис только стонал громче, только тянул его ближе. — Я с ума схожу по тебе, — шептал Сэм после. — Ты мой наркотик. — А ты — мой, — шептал Крис в ответ, зажимая в себе слова, что там внутри уже не один он. На восьмой день после теста Сэм устроил сцену. — Ты избегаешь меня. — Я только что лежал под тобой. — Телом — да. Но не глазами. Крис замер. — Что ты несёшь… — Ты не смотришь, Крис. Ты смотришь сквозь. Как будто... как будто тебе страшно. Или мерзко. Или — я не знаю… — Успокойся. — Скажи честно: я тебя пугаю? И он замолчал. Сэм понял. Он взорвался. Схватил стул, швырнул в стену, закричал: — Ты же знал, кто я! Ты же хотел! Ты меня сам привёл, сам пустил! А теперь — что? Боишься? Крис не ответил. Он просто стоял, прижимая ладонь к животу, незаметно, под футболкой. — Ты же хотел! — повторил Сэм, и голос у него сорвался. — Не ври! Ты был таким голодным, таким пустым. Я дал тебе что-то, и теперь ты притворяешься, что это яд? — Сэм… — Что? — Я… ничего. Прости. Сэм смотрел на него долго. Потом выдохнул. Плюхнулся на диван. Закрыл глаза. — Прости. Я снова сорвался. Я просто... я слишком много тебя чувствую. И не знаю, что с этим делать. Крис подошёл и сел рядом. Провёл пальцами по его лбу. — Просто... не уходи. — Ты больной, — усмехнулся Сэм, не открывая глаз. — Я срываюсь, и ты просишь остаться. — Я просто... не знаю, как без тебя. Он чуть не добавил «особенно сейчас». Но удержался. Ночью они снова занимались сексом. На этот раз — тише. Медленнее. Но всё равно грубее, чем Крис мог бы выдержать. Он сжимал зубы, чтобы не вырвался всхлип. Потому что внутри уже не один. И тело — уже другое. И теперь всё рисковало сломаться. Сэм этого не знал. Он держал его за талию, целовал спину, шептал что-то бессвязное. После — уткнулся в подушку и уснул, вымотанный, с рукой, брошенной поперёк его груди. Крис лежал с открытыми глазами. Он понимал: дальше так нельзя. Но в голос — не мог.

***

Крис выбирал момент. Каждый день говорил себе: «Сегодня». Каждый вечер — «завтра точно». Но всё откладывал. Потому что Сэм то был злой, то уставший, то просто слишком рядом, чтобы на него смотреть и не бояться. Не потому что он плохой. А потому что слишком... реальный. И потому что Крис верил — стоит сказать, и всё рухнет. Он сам был почти уверен, что не выдержит. А Сэм — тем более. Но в итоге момент выбрался сам. Сэм нашёл упаковку тестов. В ящике под раковиной. Он искал бритву, а нашёл — две полоски. И резкий страх в животе. Крис услышал, как тот открыл воду, но она не полилась. Услышал шаги. Быстрые. И вот он в дверях спальни. Лицо — белое. Глаза — бешеные. Руки дрожат. Тест в пальцах. — Это что? Крис сел. Он даже не пытался врать. — Это... — Это что, Крис? — Я... я беременен. Тишина. Сэм не кричал. Не швырнул. Он просто… замер. Будто время остановилось. — Сколько? — Пятая неделя. Примерно. — Почему не сказал? — Я боялся. Что ты уйдёшь. Что сорвёшься. Что скажешь… избавиться. Сэм молчал. Он отступил на шаг. Потом ещё. Прислонился к стене. Потёр лицо. — Я... я не знаю, что сказать. — Я не прошу ничего. Не сейчас. Я просто хотел... чтобы ты знал. И снова тишина. Крис смотрел в пол. Сердце билось так сильно, что казалось — вырвется наружу. Он ждал: «ты с ума сошёл», «это не моё», «до свидания». Он уже приготовился к ним, выучил их, как выучивают приговоры. Но вместо этого Сэм прошёл к нему. Осторожно. Как будто боялся дотронуться. — Я не знаю, как быть, — сказал он. — Но я... не уйду. — Что? — Я в ахуе. Я не вру. Я реально не понимаю, как… Он усмехнулся. Горько. — Я и сам себя удержать не могу. А теперь вот — ты. И ещё... кто-то внутри. Это... это страшно, Крис. До судорог. Но… я не уйду. Крис не верил. Он смотрел, как Сэм опускается перед ним на колени. Кладёт руку на его живот. Неуверенно. Неловко. — Это... всё правда? — Да. Сэм всхлипнул. На секунду. И быстро стер. — Я не чудовище, да? — Нет, — прошептал Крис. — Ты просто был сломанный. — А теперь? — Теперь ты — отец. Если хочешь. Сэм наклонился и прижался лбом к его животу. — Я, блядь, не знаю, как быть отцом… — Я не знаю, как быть омегой в таком дерьме. Но мы оба не знаем. — Тогда, может, получится. Позже, в постели, всё было странно. Не страсть. Не привычка. Не голод. Что-то другое. Сэм касался его осторожно. Не как раньше — не как к собственности, не как к игрушке. Как к хрупкому. Он целовал медленно. Долго. Без спешки. Без грубости. — Можно? — спросил он, прежде чем войти. — Можно. И всё произошло почти нежно. Не больно. Не резко. Он держал его за талию, как будто боялся сделать синяк. Шептал: — Моё. Моё. Моё. Но теперь — не с яростью. А с верой. Крис заплакал. Прямо во время. Тихо. Сэм замер. — Эй, больно? — Нет. Просто... не ожидал, что всё так может быть. Сэм замер. Потом прошептал: — Я не чудовище. — Нет. Ты — мой. Какой есть. Утром он проснулся раньше Криса. Варил кофе. Мылил посуду. Бормотал себе под нос: — Папа, блядь… я что, папа?.. Улыбался.

***

Крис не спал всю ночь перед визитом. Он крутился под одеялом, считал удары сердца, вспоминал запах спирта, латекса и белых стен. Он ненавидел больницы. А особенно — те, в которые ходят беременные омеги. Там всё пропахло ожиданием, страхом и розовой надеждой. Сэм уснул сразу. Но наутро был как с цепи сорван. — Сколько ждать? — Запись на девять. — Сколько можно сидеть? — Это не армия. — Блин, я волнуюсь, окей? Крис улыбнулся, хоть и устало. — Я тоже. — Они же ничего не скажут странного? Типа, «а вы уверены, что это от него?» Или начнут смотреть, как на мусор? — Это не районная клиника. Всё по записи, всё анонимно. — А вдруг ты не хочешь этого ребёнка, а просто молчишь? Он остановился. Крис посмотрел на него долго. Потом ответил: — Я его уже хочу больше, чем себя. Сэм замолчал. На всё утро. В клинике пахло лавандой и стеклом. Никаких очередей. Тишина. Медсестра улыбалась вежливо, почти нежно. Сэм весь сжался, когда они сели в приёмную. Слишком чисто. Слишком светло. Слишком... непривычно. Крис держал анкету, дрожащими пальцами обводил пункты: Беременность желанная? — да. Отец известен? — да. Присутствует на приёме? — …да. Омега стабилен? — хз. Сэм заглянул через плечо. — А если я нестабилен? Нас разлучат? — Это не суд по опеке, Сэм. Это просто осмотр. Он напрягся. — А ты не будешь там один? — Не буду. Врач — женщина лет сорока, в очках, с тёплым голосом и никакого намёка на осуждение. Она оглядела их, улыбнулась. — Первый раз? Крис кивнул. — Поздравляю. Мы постараемся, чтобы всё прошло спокойно. Будете проходить вместе? Сэм встал, как по команде: — Конечно. Я не оставлю его одного. Доктор чуть кивнула. — Тогда идём. Обследование было мягким. Врач говорила на «вы», всё объясняла, спрашивала разрешения на каждый шаг. Сэм сидел в углу, молчал, потом встал, подошёл ближе, сжал руку Криса, когда она прижала холодный датчик к его животу. — Пять с половиной недель, — сказала врач. — Всё развивается по плану. Сердцебиение ровное. Состояние плода хорошее. Сэм выдохнул, как будто с него сняли бетонный мешок. Крис поймал его взгляд — в нём впервые было не только испуг, но и… что-то другое. Гордость? — Хочешь послушать? — спросила врач. — Что? — Сердце. Сэм молча кивнул. Звук был быстрым. Глухим. Невозможным. Сэм разрыдался. Врач ничего не сказала. Просто выключила экран и мягко положила салфетку на живот Криса. На выходе из кабинета Сэм был тише обычного. Они шли по коридору, молча. Потом он остановился. — Это было… — он мотнул головой. — Это всё по-настоящему. Крис остановился. — Всегда было. Сэм обнял его. На людях. Плотно. — Я боюсь всё испортить. — Значит, не испортишь. Он молчал. Потом усмехнулся: — Я не думал, что когда-нибудь так испугаюсь за кого-то. За вас. Вечером они лежали рядом. Крис читал рекомендации. Сэм рисовал пальцем на его бедре. — Нельзя кофе. Нельзя острое. Нельзя стресс. Знаешь, что это значит? — Что я плохой кандидат. — Что ты будешь учиться. Сэм вздохнул. — Я хочу тебе что-то пообещать. — Только не глупости. — Не буду тебе клясться вечно. Но хочу сказать вот что: Я не уйду. Я не сдамся. И я попытаюсь. Крис кивнул. Потом взял его руку и положил себе на живот. — Он уже слышит. — Кто? — Наш. Маленький. Пока — комочек, но уже с сердцем. Сэм смотрел туда, как будто видел сквозь кожу. Потом прошептал: — Я всё сделаю правильно.

***

Сэм заметил его сразу. Он стоял у кофемашины, в холле родильной клиники, разговаривал с Крисом. Высокий, ухоженный, в рубашке и галстуке, с таким голосом, как у ведущих из радио — вкрадчивый, мягкий, скользкий. Крис что-то отвечал, улыбается. Не «так», но улыбается. Сэм замер. — Кто это? — спросил, когда подошёл. Крис повернулся, спокойно: — Томас. Знакомый. — Бывший? — Да. Сэм посмотрел на него, потом — на Криса. — Ты что, общаешься с бывшими? — Я сказал пару слов. — А если бы я подошёл позже — вы бы уже номера обменялись? Крис вздохнул. — Сэм, не начинай. — Не начинай? Он смотрел на тебя, как будто всё ещё тебя трахает. — Он просто сказал "привет". Мы были вместе почти год. Он не монстр. — А ты уверен? Или ты по нему всё ещё скучаешь? Крис отвернулся. — Мы не будем это обсуждать в холле. — Нет, мы обсудим это сейчас. Сэм схватил его за запястье, не сильно, но резко. — Ты забыл, что ты теперь со мной? Крис вырвался. — Я с тобой, но не в твоей собственности. Сэм дёрнул бровью. В глазах блеснуло то, что Крис уже начинал узнавать — срыв. Не ярость. Не боль. А смесь всего и сразу. Они дошли до дома молча. В лифте Сэм смотрел в пол. Крис — в стену. Как только дверь квартиры закрылась, Сэм навалился на него. — Ты мой, понял? Он вдавил его в стену, губы искали шею, пальцы рвали футболку. Крис хотел сказать что-то — но язык пропал. Сэм был как в бреду. Целовал жадно, почти яростно. Слёзы злости на щеках. Шёпот: — Я убью, если кто-то ещё к тебе прикоснётся… — Сэм… — выдохнул Крис. — Тише. — Я должен чувствовать, что ты мой. Что никто тебя не заберёт. Он стянул с него штаны, развернул лицом к стене, накрыл ладонью живот — бережно — но сам дрожал от злости. От боли. От ревности. — Ты — мой. — Я не вещь, — прохрипел Крис. — Знаю. Но я с ума схожу, когда думаю, что кто-то другой мог быть внутри тебя. Что он, этот Томас, трогал тебя, целовал, дышал рядом… Он вошёл резко. Крис выдохнул сквозь зубы. Сэм двигался жёстко, быстро. Цеплялся. Как будто пытался стереть всё чужое. Забить в тело: “МОЁ. СЕЙЧАС. НАВСЕГДА.” — Сэм… — прохрипел Крис. — Потише… — Я не могу. Он поцеловал его в шею, укусил. Метил. Тело Криса дрожало, но не от возбуждения — от тревоги. Он чувствовал, что Сэм теряет контроль. Сэм сжал его крепче, прижимая к себе, не останавливаясь. Его движения были отчаянные. Почти дикие. Он хрипел: — Ты не представляешь, как сильно я тебя хочу. Как больно думать, что ты когда-то был с кем-то ещё… Крис зажмурился. Внутри — больно. Не от тела. От чувства, что он исчезает. — Сэм… — прошептал. — Во мне не только я. Сэм замер. Медленно вышел. Руки опустились. Молчание. Крис развернулся, держась за стену. — Я… я не могу так. — Я… Сэм сел на пол. Резко. Уткнулся в колени. Зашипел: — Прости. Я… я не хотел. Я просто… — Я понимаю. — Я не хотел сделать тебе больно. Просто сорвало крышу. — Я знаю. Крис сел рядом. Молча. Он взял руку Сэма, положил себе на живот. — Ты можешь быть злым. Беспокойным. Сломанным. — Но не опасным, да? Крис кивнул. — Я доверяю тебе. Но если ты сорвёшься на меня ещё раз — я уйду. Не из мести. А потому что я уже не один. Сэм смотрел на него, как потерянный. Потом положил голову на его колени. — Я не чудовище. — Я знаю. Но сейчас — ты был слишком близко. Они сидели так долго. Молча. А потом Сэм прошептал: — Я хочу научиться быть мягким. Ради вас.

***

Крис проснулся от запаха еды. Не кофе, не сигарет. А именно еды. Чего-то тёплого, с сыром и травами. Он медленно поднялся с кровати. Тело ныло, но без боли — просто тяжело. Эмоционально. На кухне Сэм стоял у плиты в серой майке и трениках, босой, с сосредоточенным лицом. Крис прислонился к дверному косяку. — Ты что, готовишь? Сэм чуть подпрыгнул. — Ага. Омлет. Тебе же можно яйца, да? — Ну, если не восемь подряд — да. Сэм усмехнулся. — Будет один. С сыром и помидорами. Врач сказал, тебе нужно тёплое и мягкое. Крис сел за стол. Сэм подал ему тарелку, сел напротив. — Я... не знаю, как вчера всё вышло, — начал он. — Я в какой-то момент потерял контроль. — Я знаю. — Но это не оправдание. — Тоже знаю. Сэм покачал головой. — Я просто... завёлся. Увидел его. Твоего бывшего. И вдруг понял, что могу тебя потерять. — Ты не мог. — Я не уверен. Мне кажется, я себя теряю, когда дело касается тебя. Крис положил вилку. — Я боюсь, Сэм. Ты обещаешь, а потом снова накрывает. А я не могу больше жить в ожидании — сорвёшься ты сегодня или нет. — Я понимаю. — Не обещай быть идеальным. Просто... будь рядом. Но не разрушай меня, если тебе плохо. Сэм сжал губы, кивнул. Потом достал из-под стола маленький бумажный пакет. — Что это? — Детский бодик. Первый. — Зачем? — Я подумал, что нам надо начать... как будто мы правда ждём кого-то. Не просто «беременность». А ребёнка. Нашего. Маленького. Крис вытащил бело-голубой бодик, потрогал ткань. — Такой крошечный… — А будет ещё меньше, если родится рано. Крис усмехнулся. — Сэм, мы только на шестой неделе. — А я хочу быть готов. Он встал, протянул руку. — Поехали в магазин. Выберем что-нибудь ещё. Просто... поглядим. Будем как пара, которая радуется, а не выживает. Магазин оказался странным — весь из светлого дерева, пастельных стен, мягкой музыки. Крис чувствовал себя чужим. Но Сэм — наоборот. Он шёл между полок, трогал игрушки, выбирал пелёнки, листал книги о родительстве. Крис смотрел на него и не узнавал. Словно в нём включился новый режим — тихий, бережный, сдержанный. У полки с мягкими игрушками Сэм взял серого кролика. — Держи. Пусть будет первой. Крис прижал игрушку к животу. — Ему ещё рано. — А мне — не рано. Я хочу начать быть отцом сейчас. Не потом. Не когда уже поздно. Они вышли с пакетом и шуршащим чеком. Сэм держал его за руку. На улице. Среди людей. Не стесняясь. Крис оглянулся. — А вдруг кто-то смотрит? — Пусть. Мы — семья. — Ты так сказал, будто веришь. — А я верю. Он остановился. — Я боюсь облажаться. Но ещё больше боюсь — не попробовать. Вечером они лежали в обнимку, и Крис читал инструкцию по питанию для омег. Сэм держал руку у него на животе. — Думаешь, он нас слышит? — Думаю, ему уже спокойно. Сэм прошептал: — Я тебя люблю. Даже если я всё ещё учусь, как правильно. Крис кивнул. — Я тебя тоже. Даже когда страшно.

***

— Здравствуйте, Сэм. Я Райан, — сказал мужчина с мягкой улыбкой и очками в тёмной оправе. — Рад вас видеть. Сэм пожал руку неловко. Пальцы дрожали. Кожа холодная. Хотелось выкурить пачку — но Крис запретил, да и это выглядело бы жалко. Он сел в кресло. Скрип обивки раздражал. — С чего хотите начать? — спросил Райан, открывая блокнот. Сэм пожал плечами. — Я не знаю. Меня сюда не затащили силой, но, наверное, близко. — Кто предложил? — Мой... — он замялся. — Мой партнёр. Омега. Беременен. — Поздравляю. — Это не повод для поздравлений, — хмыкнул Сэм. — Я чуть не сорвался на него. — Насилие? — Нет. Почти. Эмоционально — точно. — Тогда начнём с этого. Почему вы срываетесь? Сэм уставился в пол. — Потому что я не умею по-другому. Меня не учили. — Расскажите. — Я вырос в доме, где отец кричал. Мать молчала. — Били? — Нет. Но били взглядом. Словами. Ожиданиями. — От вас ждали...? — Быть альфой. Настоящим. Контроль. Сила. «Не ной, не бойся, не чувствуй». — И вы научились? — Притворяться — да. А внутри... пиздец. Райан чуть кивнул. — Что вы чувствуете сейчас, когда говорите это? Сэм рассмеялся нервно. — Стыд. Что я тридцатилетний мужик, а разговариваю о маме. — А ещё? — Гнев. Что я был ребёнком и должен был выживать, а не жить. — Гнев — нормален. Вы имеете право злиться. Сэм замолчал. — Я... боюсь, что я его разрушу. Криса. Он добрый, он тихий. А я — как нож. Я весь в шипах. — Но ведь вы уже пришли сюда. — Потому что боюсь его потерять. — Вы любите его? — Да. Он — единственный, кто увидел во мне что-то, кроме ярости. Сессия длилась почти час. Райан не давал советов. Просто слушал. Иногда — спрашивал. На выходе Сэм выглядел как выжатый. Крис ждал его у кофейни напротив. Поднялся с лавки: — Как прошло? — Я не убежал. Это уже что-то. — Хочешь говорить? — Нет. Пока. Но... спасибо, что настоял. Они шли молча до дома. Вечером, лёжа на кровати, Сэм смотрел в потолок. — Крис? — Мм? — Я тебе завидую. — Почему? — У тебя есть язык, чтобы говорить о боли. А у меня — только кулаки и крик. Крис повернулся. — Ты учишься. Это важно. — Я боюсь сорваться снова. — Тогда знай: если сорвёшься — я уйду. Но пока ты честен — я с тобой. Сэм прижался к нему. Молча. Без возбуждения. Просто так. Его рука легла на живот. — Привет, малыш, — прошептал он. — Папа на терапии. Папа старается. Крис усмехнулся сквозь ком в горле. — Он будет гордиться тобой.

***

Боль накатила резко. Не как в книгах. Не волнами. А как будто весь позвоночник ломается изнутри. — Сэм… — Я здесь, — пальцы сжимают руку. Горячо. — Я здесь, Крис. Дыши. В комнате — свет, запах антисептика, и крики. Крис не слышит себя. Только голос врача. И голос Сэма. Только он. — Ты справляешься. Я с тобой. — Он не дышит… — Всё будет, слышишь? И вдруг — тишина. Мгновение. Длиннее, чем вся их история. Длиннее, чем девять месяцев. А потом — первый крик. Хриплый, глухой, почти сердитый. Он дышит. Крис заплакал. И Сэм тоже. Без стыда. Они сидят в палате. Крис — бледный, измученный, но с блеском в глазах. Сэм — на стуле рядом. Держит маленький комочек в пледе. — Он… такой маленький. — Да. И наш. Сэм смотрит вниз. Ребёнок шевелит пальцами. Морщит нос. Сэм замирает, как будто боится вдохнуть. — Я никогда раньше не держал ребёнка. — Ты держишь отлично. — Я думал, уроню. Что руки не те. Что я… не тот. — А сейчас? — Сейчас боюсь другого. — Чего? Сэм поднимает взгляд. Глаза красные, мокрые, но светлые. — Что это — счастье. И я могу всё испортить. Крис улыбается. — Тогда не порть. Просто останься. Молчание. И снова — этот тихий момент, где всё по-настоящему. Сэм прижимает ребёнка к груди. — Привет, сын. Крис улыбается. — Или дочка. Мы ещё не решили. Сэм смеётся. — Всё равно. Он — наше «всё». В тот вечер Крис уснул первым. Сэм сидел у кровати, с ребёнком на руках, и шептал: — Ты не знаешь, кем я был. Но ты будешь знать, кем я стал. Папой. Который остался. Который учится. Который любит.

***

Эпилог Дом был тёплый. Не из-за отопления — из-за тишины. Ребёнок наконец уснул. Сэм стоял в проёме спальни, слушал, как Крис на кухне напевает себе под нос, ставя чайник. Его рубашка была слегка мятая, волосы — в пучок, и под глазами — усталость. Но даже так — он был для Сэма самым красивым человеком на планете. Крис заметил взгляд. — Ты чего уставился? — Ты как кофеин. У меня от тебя трясёт. Крис хмыкнул и подошёл ближе, прикрыв за собой дверь. Впервые за дни — они были одни. Не с младенцем на груди, не с бутылочками, не с влажными салфетками. Просто вдвоём. — У нас есть минут двадцать, — сказал он, шепча в ухо Сэму. — Это угроза? — Это предложение. Пока он спит. Пока ты не ушёл с ума. Пока я… хочу тебя. Сэм прижал его к себе, одной рукой на пояснице. Почувствовал, как Крис выгибается навстречу. — Презерватив есть? — Я теперь всегда держу в ящике, — усмехнулся Крис. — Стареем, а? — Нет. Просто взрослеем. Они добрались до кровати с полпути, не раздеваясь полностью. В этом было что-то новое: не подростковая ярость, не безумие страсти — а взрослое, тяжёлое желание, выстраданное между бессонными ночами, плачем и недосказанностями. Крис лежал под ним, полураздетый, с расстёгнутой рубашкой и ногами, обвившими Сэма за талию. — Мягче, — прошептал он. — Я не из стекла, но я… не выспался. Сэм наклонился, коснулся его губ. — Я знаю. Я здесь. Он медленно открыл презерватив, осторожно надел, пальцами проводя по основанию члена, как будто проверял, что всё на месте. Потом смазка — из того самого ящика, в который Крис теперь клал нужные вещи на всякий случай. Тела встретились медленно, тепло. Без рывков. Без крика. Только дыхание — синхронное, короткое, прерывистое. — Ты всё ещё красив, — прошептал Сэм. — Я с мешками под глазами и растяжками. — И всё равно хочу тебя до боли. Он вошёл медленно. Крис выгнулся, не закричал, не сжал зубы — просто выдохнул. Сэм остановился, вглядываясь в лицо. — Всё хорошо? — Лучше не бывает. Они двигались, как будто танцевали. Без нужды торопиться. Сэм держал его за бёдра, Крис тянулся навстречу, руки вцепились в простыню. В этот момент не было ни прошлого, ни страхов. Только тело и чувство. Только любовь — зрелая, выстраданная, выжившая. Крис застонал, тихо, в шею. — Я думал, мы больше не будем так... близко. — Мы просто искали, как вернуться. — И нашли? Сэм поцеловал его. Не в губы — в лоб. — Мы не терялись. Когда они закончили, Крис лежал на груди Сэма, слушая, как стучит сердце. — Мы правда справляемся, да? — тихо спросил он. — У нас живой ребёнок, секс с презервативом и два чистых полотенца. Мы — победители. Крис хихикнул. Потом вдруг спросил: — Ты скучаешь по своей прежней жизни? Сэм замолчал. Потом покачал головой. — Нет. Там я был пустым. — А сейчас? — Сейчас я полон. Иногда до боли, до усталости. Но я живу. А раньше — просто существовал. Он повернул Крису лицо. — Я влюбляюсь в тебя заново каждый день. Даже когда ты в трениках и ругаешься на бутылочки. — А я — в тебя. Даже когда ты храпишь с младенцем на груди и у тебя нос в каше. Они снова засмеялись. Из детской раздался тихий писк. Они замолчали. — Ты или я? — спросил Сэм. — Ты. У меня только что секс был. Устал. Сэм поднялся, натянул футболку, поцеловал Криса в щёку. — Тогда спи. Я его покормлю. Крис смотрел, как он уходит в комнату. Сэм. Его Сэм. Бывший сорвиголова, наркоман, бунтарь. Теперь — папа. Спокойный. Надёжный. Любящий. И Крис знал: он всё сделал правильно.