Покайся во грехах.

Утренний свет, проникая сквозь высокие стрельчатые окна часовни, нежно касался пыльных лучей. Он ложился на отполированные до блеска скамьи, на обветшавшие страницы молитвословов, на строгие лица учеников, застывших в благоговейной тишине. В церковной школе каждый день начинался одинаково: с молитвы, с запаха старого дерева, с чувства незабываемой, веками устоявшейся традиции. Здесь царили порядок и благочестие, а любые отступления встречались с суровым неодобрением. Су Бон сидел на своем обычном месте, его пряди, хоть и приглаженные гелем, все равно норовили выбиться из-под идеального пробора. Взгляд его голубых глаз, обычно такой озорной, сейчас был прикован к раскрытому молитвослову, но слова сливались в неразборчивый шепот. Все его внимание было сосредоточено не на тексте, а на темной макушке впереди, на два ряда левее. Нам Гю. Его волосы были черными, идеально уложенными, а строгая форма сидела на нем безупречно. Нам Гю был образцом для подражания: лучший ученик, всегда спокойный, собранный, с глазами, полными какой-то уверенности. Он был тем, кого уважали, тем, кто никогда не нарушал правил. И тем, кого Су Бон любил всей душой, тайно, мучительно, до дрожи в кончиках пальцев. Каждый день, в этой часовне, они сидели так близко и так бесконечно далеко. Су Бон чувствовал тепло, исходящее от спины Нам Гю, улавливал легкий, едва различимый запах его одеколона, смешанный с запахом старых книг. И каждый раз, когда Гю невзначай оборачивался, чтобы поймать его взгляд, в глубине темных глаз загоралась искорка, которую Бон не мог объяснить, но которая каждый раз заставляла его сердце бешено колотиться. Это была искорка, скрытая от всех, кроме них двоих, тайно признающая невысказанную, запретную истину. Они были учениками церковной школы, где любовь к Богу была единственным разрешенным чувством. Но они были влюблены друг в друга. И это было их самым страшным грехом.  Глубокая ночь окутала церковную школу, превратив строгие коридоры в лабиринт теней, где каждый шорох казался проклятием. Сквозь полуоткрытую дверь комнаты брюнета проникал лишь слабый свет луны, бросая бледные блики на книги, аккуратно сложенные на прикроватном столике. Нам Гю не спал. Он лежал, уставившись в потолок, его мысли метались между долгом и невыносимой тоской по тому, что было запрещено. Внезапно тень у двери сгустилась. Послышался едва слышный скрип, и в комнату скользнул голубоглазый. Его фиолетовые волосы были чуть взлохмачены. Он двигался бесшумно, осторожно прикрывая за собой дверь. Кареглазый мгновенно сел в постели, его сердце пропустило удар. Он ожидал кого угодно – надзирателя, старшего ученика, но только не Су Бона, который появлялся в его комнате лишь в самых смелых мечтах.  — Су Бон? — прошептал Гю, его голос был едва слышен, но в нем прозвучала смесь удивления, тревоги и какой-то странной, пугающей радости. — Что ты здесь делаешь? Если нас увидят… Танос, не говоря ни слова, подошел к кровати и присел на самый край, так близко, что Нам Гю почувствовал его тепло. Воздух в комнате словно сгустился, наполнившись напряжением их близости.  — Тише, — прошептал Су, его голос был низким, почти мурлыкающим. — Никто не увидит. Я был осторожен. Все спят. Нам Гю вглядывался в его лицо, пытаясь понять причину этого безрассудного ночного визита.  — Зачем ты пришел? Ты знаешь, какой это риск. Голубоглазый наклонился ближе, его взгляд был прикован к чужим глазам.  — У меня идея. Я… я так больше не могу, Нам Гю. Эти взгляды в часовне, эти случайные касания в коридорах, когда мы делаем вид, что не замечаем друг друга… Это сводит меня с ума. Я не могу дышать. Нам Гю отвел взгляд, его щеки едва заметно покраснели. Су Бон говорил о том, что они оба чувствовали, но никогда не осмеливались произнести вслух.  — Что ты предлагаешь? Су Бон улыбнулся. Он потянулся и осторожно, почти невесомо, коснулся скулы Гю, его палец слегка провел по ней. От этого прикосновения по телу пробежали мурашки.  — Есть одна комната. Старая ризница за дальней часовней. Она всегда заперта, но я нашел способ пробраться туда. Там никого нет по ночам. Я проверял. Это… это идеальное место. Нам Гю почувствовал, как сердце бешено колотится в груди. Он уже догадывался, куда клонит Су Бон.  — И что там? — Его голос был напряженным, сдавленным. — Мы можем пробраться туда. Запереться, — каждое слово было наполнено скрытым смыслом, — И провести ночь вместе. Просто ты и я. Никто не узнает. Никто не увидит. Только мы. Дыхание пресеклось. Он почувствовал, как холодный страх смешивается с обжигающим желанием.  — Провести ночь? Су Бон, ты понимаешь, что это значит? Это против всего, чему нас здесь учат, против каждого правила, каждой заповеди. Если нас поймают… это конец. Нас выгонят. Это разрушит все. — Не делай из себя святошу, прошу, я же знаю, какой ты на самом деле. Парень взял его руку, его пальцы переплелись с пальцами Гю. Его прикосновение было твердым и успокаивающим.  — А если нас не поймают? — прошептал он, глядя прямо в глаза, в его взгляде не было и тени сомнения. — Тогда это будет наше начало. Всего одна ночь. Отбросить все эти правила, этот страх, эту постоянную необходимость притворяться. Просто побудь со мной, Нам Гю. Просто побудь собой, а я буду собой. Никто не будет нас судить. Всего на несколько часов. Подумай об этом. Только ты и я. Без страха. Нам Гю смотрел на него. В глазах Су Бона горела такая искренняя, такая отчаянная надежда, что страх, окутывавший, начал отступать. Он представил себе эту ночь: свободу быть собой, быть рядом с Су Боном, без утайки, без страха. Это было безумие. Полное, чистое безумие. Но он хотел этого безумия больше, чем чего-либо на свете.  — Какая ризница? — наконец выдохнул Нам Гю, его голос был хриплым. Его рука крепко сжала пальцы Су Бона, словно пытаясь удержать его, удержать эту безумную, но такую желанную идею. Поднявшись с кровати, Су Бон первым осторожно потянул Нам Гю за руку. Каждый их шаг был выверен, каждое движение – предельно осторожно. Они двигались, словно тени, скользя по бесконечным коридорам церковной школы, где каждый скрип половицы, каждый вздох ветра за окном казался громче, чем раскат грома. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук отдается по всей школе. Фиолетовые волосы едва заметно мелькали впереди, указывая путь. Миновав главный зал, где тени от статуй святых казались зловещими, они проскользнули мимо кабинета директора и библиотеки, где книги, казалось, хранили в себе тысячи невысказанных секретов. Воздух становился холоднее, пахнув сыростью и пылью старых камней. Наконец, Су Бон остановился у неприметной деревянной двери, почти сливавшейся со стеной. Она была старой, потрескавшейся, с массивным, позеленевшим от времени замком. — Здесь. — прошептал Бон, его голос был напряжен, но полон предвкушения. Он достал из кармана небольшой, тонкий предмет, похожий на проволоку. Нам Гю наблюдал, как Танос ловко вставляет ее в замочную скважину, сосредоточенно прислушиваясь к щелчкам внутри механизма. Каждая секунда казалась вечностью. Щелк. Замок поддался. Фиолетовый осторожно повернул ручку и толкнул дверь. Она со скрипом, похожим на стон, открылась, выпуская наружу запах затхлости, старого дерева. Они вошли внутрь. Высокие стеллажи, заваленные пыльными церковными облачениями, тусклыми подсвечниками и пожелтевшими иконами, терялись в полумраке. В центре стоял грубый деревянный стол, на котором лежали какие-то обрывки тканей и пара забытых книг.  Су Бон закрыл дверь, и звук щелкнувшего замка отрезал их от всего мира. От правил, от страха, от чужих глаз. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их собственным прерывистым дыханием. Они стояли посреди комнаты, разделенные всего парой шагов. Лунный свет падал на лицо Су Бона, высвечивая острые черты, фиолетовые пряди, которые теперь казались почти черными, и его глаза, полные какой-то неистовой решимости. В этих глазах читалась мольба, невысказанное желание, которое Нам Гю чувствовал всем своим существом. — Мы здесь. — прошептал Су Бон, его голос был чуть хриплым. Он сделал шаг вперед, потом еще один, сокращая расстояние между ними. Нам Гю не отступал. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Он смотрел в его глаза, и в их глубине видел отражение своего собственного, давно подавленного желания. Су Бон поднял руку, медленно, словно не решаясь, и осторожно коснулся щеки Нам Гю. Его пальцы были теплыми, их прикосновение обжигало кожу. По телу пробежала дрожь, и они невольно прикрыли глаза, погружаясь в это ощущение. — Я так… — голос Су Бона оборвался. Он сделал глубокий вдох, словно набираясь смелости, и его взгляд задержался на губах Нам Гю. Их губы встретились. Это было не просто прикосновение, это был взрыв. Вся накопленная за месяцы невыносимая тоска, все запретные мысли, каждый невысказанный взгляд и мимолетное касание вырвались наружу в этом поцелуе. Су Бон целовал отчаянно, жадно, словно пытался впитать в себя всего Нам Гю, его вкус, его тепло, его саму суть. Губы были мягкими, податливыми, и он ответил с такой же страстью, его руки инстинктивно скользнули по талии Су Бона, притягивая его ближе, до болезненного соприкосновения бедер, до полного растворения в объятиях друг друга. Их поцелуй стал глубже, интенсивнее, наполняя их легкие не воздухом, а жгучим желанием. Стоны вырывались из их груди, низкие, сдавленные, заглушаемые только их собственным дыханием и стуком сердец, которые теперь бились в унисон. Пальцы Су Бона зарылись в темные волосы на затылке, притягивая его голову еще ближе, не давая ни единой возможности отстраниться, а брюнет впился пальцами в ткань рубашки возлюбленного на его спине, сминая ее, словно пытаясь оставить следы своей собственной одержимости. И в этот момент они были свободны. Внезапно Су Бон оторвался от губ брюнета, но лишь на мгновение.  Он отстранился ровно настолько, чтобы их лбы соприкоснулись, и дыхание вырвалось прерывистым вздохом. — Этого мало, — прохрипел он. — Я хочу больше. Прежде чем Нам Гю успел что-либо осознать, Су Бон сделал резкий шаг назад, увлекая его за собой. Он толкнул Гю к грубому деревянному столу, стоявшему в центре ризницы, прямо под потемневшей от времени иконой, висевшей на стене. Икона с ликом святого, который, казалось, молча взирал на них, добавляла остроты моменту. Нам Гю охнул, его тело резко соприкоснулось с холодной поверхностью стола. Он уперся руками в дерево, чтобы не потерять равновесие. Он чувствовал его твердое тело, прижатое к своему, его горячее дыхание на своей шее. — Ты… ты совсем с ума сошел? — прошептал Гю, его голос дрожал, но в нем не было осуждения, лишь шок и необъяснимое притяжение. Его зрачки расширились, когда Бон склонился над ним, нависая, властно прижимая его к столу. — Может быть, — его голос стал чуть громче, грубее, лишенный всякой церковной сдержанности. Он говорил так, как говорил бы где-нибудь на улице, за пределами этой проклятой школы. — Давно пора. Ты же сам знаешь, как это заебало – притворяться пай-мальчиками. Каждый день эта показуха, эти молитвы… Я устал. А ты? Пальцы Су Бона скользнули по его щеке, а затем вниз, к шее, опаляя кожу.  — Ты дрожишь, Нам Гю. Не от холода, верно? Ты этого хочешь не меньше моего. Хватит врать самому себе. Хватит врать мне. Ты же не какой-то там праведник, ты же сам не веришь во всю эту чушь, ну признайся. Сколько раз ты представлял, как я трахаю тебя, когда мы сидели на уроках, а? Когда я смотрел на тебя, а ты делал вид, что не замечаешь? Нам Гю, зажатый между твердой поверхностью стола и телом, почувствовал, как к нему возвращается способность говорить. — Ты… ты не имеешь права так говорить. — К черту церковную школу! — перебил Су Бон, его глаза сверкнули. — К черту все эти запреты. Мы не в классе, Нам Гю. Мы здесь. Наедине. И я знаю, чего ты хочешь, потому что я чувствую, как ты отвечаешь мне. Ты чувствуешь? — Это не молитва, Нам Гю. Это… настоящая жизнь. Настоящая страсть. Скажи мне, что ты этого не хочешь. Скажи, и я уйду. Прямо сейчас. Нам Гю глубоко вздохнул, его взгляд метался по потемневшей иконой, что висела над ними.  Но в этот момент святость казалась ему фальшью, а грех – единственной правдой. — Я… — он замялся, его голос сорвался на шепот. — Я хочу ты остался.  Су Бон удовлетворенно выдохнул.  — Отлично. — Он резко расстегнул ширинку своих джинсов, стягивая их с бедер, а после и вовсе оголил свое тело в тусклом свете луны. Каждый мускул, каждая линия, скрытая до этого строгой формой, теперь была открыта взгляду. Нам Гю повторил те же движения, его руки дрожали, когда он сбрасывал с себя последние оковы ткани. Рубашка, брюки – все это падало к его ногам. Он повернулся к Су Бону лицом, и в этот момент между ними не осталось запрета. Только два обнаженных тела.  — Вот теперь ты настоящий, здесь и сейчас, — воскликнул Бон, его голос был низким, полным давно подавленной жажды. — Поворачивайся. Это был не просто приказ, это был вызов, Жажда была осязаемой. Он шагнул вперед, его руки дрожали, когда он прикоснулся к горячей коже Гю. Это было ощущение, которого он ждал, казалось, целую вечность. Их тела соприкоснулись, и по Нам Гю пробежала волна разряда. Он почувствовал сильный, неровный ритм сердца, отдающийся в его собственной груди. Су Бон наклонился, и, плюнув на свои пальцы, начал подготавливать парня, закрывая его рот ладонью, дабы не исходили лишние звуки. Темноволосый вздрогнул, его тело напряглось, но он не сопротивлялся. Его сознание затуманивалось. Ладонь на его рту была нежной, но властной, заглушая любой потенциальный стон, превращая его в прерывистое, отчаянное дыхание. Это было молчаливое согласие, глубокое, интимное. На растяжку ушло несколько минут, каждая из которых казалась вечностью. Когда Су Бон опустил ладонь, складывая ее на шею Нам Гю, тот смог, наконец, вздохнуть, но воздух был густым. — Повторюсь, не строй из себя святошу, — прошептал  фиолетовый прямо в ухо кареглазому.  Нам Гю был уже достаточно далеко за пределами любых моральных границ. Су Бон подставил свой член к отверстию, начиная медленно входить, его движения были осторожными, но неумолимыми, давая Нам Гю привыкнуть к новому, обжигающему ощущению чего-то изнутри. Брюнет выдохнул, его голос сорвался на хрип: — Блять… Это было слово, лишенное всякой святости, слово, вырвавшееся из самой глубины его естества. Признание. — Вот видишь, ты не тот, за кого себя выдаешь. — прошептал Су Бон. Он вошел полностью, и по комнате разлетелись стоны – низкие, сдавленные, заглушаемые только их собственным дыханием. Это были стоны освобождения, боли и невыносимого, долгожданного наслаждения. Теперь они были едины, их тела сплелись. Жажда поглотила их целиком, оставив лишь примитивные, обжигающие ощущения. Стоны смешались с собственным прерывистым дыханием, заполняя маленькую ризницу. Каждый толчок Су Бона был не только физическим, но и эмоциональным ударом, выбивающим из Нам Гю остатки притворства. Он чувствовал себя обнаженным не только телом, но и душой.  Су Бон вновь наклонился к самому уху. — Ну что, святоша, — прошептал он, едва сдерживая улыбку. — Теперь ты чувствуешь это? Чувствуешь, как каждый мой толчок загоняет грех глубже в твою праведную душу? Нам Гю резко выдохнул, пытаясь отстраниться, но руки Су Бона крепко держали его. — Заткнись. — прохрипел он, его голос был надломлен. — Сам помолчи, — рыкнул Су Бон, его тон стал жестче, но в нем все еще слышалась нотка провокации. — Ты так долго притворялся. Так долго молился за спасение душ, когда твоя собственная давно погрязла в лицемерии. Он усилил темп, и Нам Гю издал невольный стон, который тут же заглушил сам. — Ты хотел этого. Я это видел. Каждую гребаную секунду. В твоих глазах, в твоих прикосновениях. Так почему ты не признаешь это сейчас? Почему не молишься о своем спасении, прямо сейчас, пока этот...грех… поглощает тебя? — Проси прощения, Нам Гю. Молись за то, что ты делаешь, за то, что ты есть. Молись, чтобы тебя простили за этот …интим. Нам Гю задыхался, его тело дрожало. — Я… — он зажмурился, чувствуя, как горят его щеки. — Я не могу… — Можешь, — перебил парень, его голос был почти нежным, но от этого еще более пронзительным. — Молись, Нам Гю. Молись, как никогда раньше. За этот момент. За нас. За то, что ты наконец-то настоящий. — Господи… — выдохнул Нам Гю, и это было не мольба, а крик души, смешанный со стоном наслаждения. — Прости меня… прости нас… Су Бон ощутил этот сдвиг, эту дрожь капитуляции в теле. Он замедлил свои движения, позволяя моменту зависнуть, позволяя каждому удару отдаваться эхом не только в их телах, но и в душах. — Это все, на что ты способен, святоша? — спросил он, его дыхание опаляло чувствительную кожу. — Просто "Господи, прости"? Где твои обещания искупления? Или ты уже смирился с тем, что ты проклят? — Что ты, мать его, хочешь от меня?  — Я хочу, чтобы ты был настоящим, Нам Гю. — прошептал он, его голос был бархатным, опасным. — Чтобы ты признал, что вся эта грязь – это часть тебя. Самая живая.  Он снова усилил темп, и тело выгнулось в ответ. — Сука… — выдавил он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как под ним дрожит стол, как по полу скользит их сброшенная одежда. — Я не могу… я… — Но ты же чувствуешь, не так ли? Как твое тело отвечает. Как оно кричит о большем, чем просто молитвы. Это и есть твоя истинная молитва, Нам Гю. Комната наполнилась их тяжелым дыханием, смешанным со стонами, которые были уже не только от боли. — Мы чертовы грешники, согласен ? — Да, сука, согласен. Наконец, все затихло. Остался только тяжелый, прерывистый стук их сердец и шорох дыхания, эхом отдающийся в тишине ризницы. Су Бон медленно вышел из его тела, и тот издал едва слышный всхлип. Его ноги подкосились, и Танос крепко обхватил его, не давая упасть. Гю прижался к нему, его голова легла на плечо, и он чувствовал тепло его кожи, биение его сердца. Он помог Нам Гю опуститься на пол, рядом с грудой смятой одежды. Икона над ними казалась еще более отстраненной, ее лик не выражал ни осуждения, ни прощения, лишь безмолвное, вечное молчание. — И кто же я теперь? — прошептал Нам. Су Бон склонился к нему, их лбы соприкоснулись.  — Ты – это ты, Нам Гю. Просто теперь без лжи. — Он заглянул в его глаза, и в его взгляде была такая глубина, такое понимание, что Нам Гю почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Это было не просто искушение. Это было принятие. Принятие его всего – его грехов, его желаний, его истинной натуры. Тишина повисла в ризнице, нарушаемая только их дыханием. Слова были больше не нужны.  Будущее было неясным, полным неопределенности и, возможно, боли. Но сейчас, в объятиях друг друга, под безмолвным взглядом святых, они были свободны. И это было их собственное спасение.