Сизый дым

—Около одиннадцати вечера, в западном направлении железной дороги, произошла авария, в ходе которой Санчез, известный как мотогонщик состава "МШ-4" под сто первым номером, попал под поезд. На месте происшествия также присутствовал один из состава мотогонщиков,—голос репортёрши слышен был тихо из-за минимальных настроек звука, но даже так тишину зала пробивал любой шорох. Даже если этот шорох был под видом новостей о смерти Санчеза,—Предположительно, Санчез погиб под колёсами состава. Однако, в следствии обыска, тело мотоциклиста не нашли. Мы допросили одного из участников...—Альцест на диване сидит, ноги к себе запрокинув и приобняв самого себя; смотрит в телевизор хмуро, слушая. Он изредка своей живой рукой водит по протезу, будто успокаивает себя. Обычно, по утрам, голоса шестьдесят шестой команды разносились по всей квартире, будя владельца. В это утро хохот шестёрок не было слышно. БЛС, кажется, сегодня впервые был без улыбки на лице, откинувшись на спинку дивана и прижавшись плечом к плечу Молвина, что рот рукой прикрывал от каждого услышанного слова со стороны репортёрши. Клайд стоял со скрещенными руками на груди, голову повернув в сторону, не двигаясь. Обсидиан на полу сидит, с телевизора глаз не сводя, то и дело пытаясь дотянуться до пульта, чтобы выключить экран и больше никогда не смотреть новости. У Сантоса вид обеспокоенный. Он в дверях стоит, о косяк плечом опирается, со стороны осматривая присутствующих. У Джаста трясутся руки. Он даже дрожь унять не пытается. То есть, пытается, но у него плохо получается. Он их мнёт, морщится иногда, сжимает. Хвост собственный ногу обвивает от нервов и просмотренных новостей. Кажется, среди замерших, Джаст единственный здесь хоть как-то двигается. У Сантоса голова раскалывается от атмосферы; он качает ею и отводит взгляд куда-то в стену. —Вот так, в один нелепый вечер, поставил автор точку в этой встрече,—он потирает переносицу, хмурится,—не говоря о том, что Санчез мёртв остался, оставил он послание, которое расскажет всё от части,—голос у него тихий, скорбный. Хоть он и знает всё наперёд, от чувства неприятного в груди избавиться он не может. Не по себе. Неспокойно. —Я не знаю...—голос Алфёдова из-за телевизора был сдавленным, приглушённым. Глаза, даже здесь, видно, были красными из-за слёз. Руки, может быть, дрожали за кадром - этого никто, кроме репортёров и операторов, знать не мог. Он губы нервно в тонкую линию сжимает, моргает слишком часто, чтобы слёзы снова подступающие убрать,—я пытался... я пытался его остановить. Он...—Алфёдов не договаривает. Он жмурится, старается руками слёзы, стекающие по щекам из глаз унять. Снова плачет. В какой раз? Каждый раз, вспоминая то мгновение, он неосознанно проживает все те минуты снова и снова. Джаст рот рукой закрывает, отводит взгляд. Хвост, кажется, ослаб, раз распустился и обмяк. Он пошатнулся. Делает шаг. Второй. Третий. Помощь от Сантоса, что старается его за плечи придержать, отталкивает. Дверь в ванную с тихим щелчком закрывается. Обсидиан, наконец, дотягивается до пульта и выключает телевизор. В зале тишина, что на тишину не похожа, ибо её перебивают мысли каждого из присутствующих. Никто не посмел за эти несколько минут молчания вставить своего слова. Телефон Альцеста, лежащий на журнальном столике, прорезал "тишину" звонким рингтоном. Бородатый с места подорвался, схватил мобилу, смотря на номер. Он взял трубку, сжав свободную от телефона руку. —Заезды на ближайшее время отменяются,—голос Пугода. Не звонкий, тараторящий и весёлый. Совсем другой,—сейчас идёт расследование, у многих вопросы. Журналисты уже роют под нас. Твоим ребятам - ни слова на публику. Пусть держатся подальше от камер. Не кормите животных тем, чем не нужно. Альцест молчит. —Понял,—одно слово. Он сбрасывает трубку, очки на лоб приподнимает и потирает глаза устало,—так, парни... Постарайтесь не отвечать на звонки и сообщения журналистов. В лучшем случае вообще не отвечайте,—Альцест проходит к выходу из зала,—я ваши телефоны заберу и положу в корзину как в школе во время контрольной,—он выходит. Слышен стук по двери ванной. Альцест в критических ситуациях всегда старается шутить, чтобы разбавить обстановку. В этот раз никто не посмеялся. Намёка на улыбку даже не было. Телефоны длинноволосый и правда забрал: ребятам не нужно видеть то, что сейчас, возможно, творится в соцсетях. «Санчез сам в этом виноват. Я видела и до этого случая его наклонности. Вы видели порезы на его руках? Когда-то на трансляции мелькнула часть. Он же в одних кофтах ходит, а тогда был в футболке». «Его Алфёдов толкнул. Он и так эгоистичным был, а сейчас решил отыграться на Санчезе, чтобы поднять шум вокруг себя». «Они были любовниками, это же и так ясно было. Убийство на почве ревности, только кто кого ревновал - не понятно». Пугод выключает телефон и скатывается по стулу вниз. Руками своё лицо закрывает, тянет гласные тихо от усталости и совсем недавних слёз. Это сообщество не контролируемо: в принципе как и все комьюнити, что бывают на Земле. Дома свет горит только в его комнате и в гостиной. Пугод не любил белый свет, поэтому все лампочки заменил на тёплые жёлтые цвета. Что не скажешь о Модди: единственный ослепительно-яркий свет горит только в комнате штурмана шестнадцатой команды. —Дегенераты,—из всего уважения, но по-другому назвать "хейтеров" Пугод не может. —Ты всё ещё читаешь?—Модди о дверной косяк опирается, руки на груди скрещивает, как-то грустно смотря на шляпника. —Кто-то ведь должен нести всю эту ношу, чтобы другие не страдали,—Пугод на стуле разворачивается, встаёт и выходит из комнаты,—где Жираф? —У себя дома,—он хмыкает,—снова пьёт. —Из-за Санчеза? —Из-за Санчеза. —Блядство,—Пугод вздыхает, садится на диван в гостиной, снова включая телефон. 9:48. Шляпник выключает телефон и убирает его куда подальше. Молчит, сказать больше ничего не может. —Ты как?—голос у Молвина, на удивление, тихий. Он руку Балбесу на плечо кладёт, губы поджимает. —Не знаю,—БЛС мотает головой. Он взгляд отводит, руки сжимает. Костяшки на пальцах белеют от напряжения,—я его видел недавно. Радостный, улыбчивый, громкоголосый,—голос дрожит,—...как он умер? Нет, БЛС не плачет. Сил на это нет - и так паршиво на душе, зачем себе ещё нос соплями забивать до боли в голове? Клайд качает головой. —Пойду проветрюсь,—от стены он отходит, на кухню направляется. Обси идёт следом, перед этим потрепав Балбеса по плечу. Дверь на балкон открывается, создаётся сквозняк из-за дополнительно открытого окна в гостиной. Пол в ванной был холодным, а воздух влажным. Вода из крана мерно капала, до конца не закрываясь. Кап-кап-кап. Быть может, через вентиляцию слышно соседей: сверху или снизу - Альцест так и не определил, а в домовой чат писать не хотелось. Джаст сидит, спиной опираясь о стену, взявшись за свои же волосы руками. Хвост нервно бьёт по кафелю, иногда замирает, и снова продолжает отстукивать незамысловатый ритм. Телефон у Чёрта при себе: Альцест знает границы и понимает, что сейчас в ванную за одним лишь телефоном ломиться не стоит. Да и глупо это. Не сберёг. Не подумал. Предупредил не так. У Джаста много неприятных мыслей. Паршиво на душе из-за того, что догадаться не мог о возможных проблемах в жизни Санчеза, и так просто за спиной его срал. Но не так паршиво, как дерьмово от того, в каком сейчас положении находится Алфёдов. В каком положении сейчас находятся все, кто, так или иначе, был связан с сто первым номером. —Дурак,—он шепчет, лбом утыкаясь в свои колени. Входная дверь открывается и закрывается. Алфёдов выглядит... Хреново. Мешки под глазами от бессонной ночи, литров слёз и обычной усталости. Переживать ещё раз смерть кого-то, кто был тебе дорог, явно в планы не входило. После допроса, после "поддержки" со стороны журналистов, после нескольких часов, проведённых в отделении - лучше не становилось. Да когда там должно становиться лучше, если всё это время тебе говорят о Санчезе, который лёг под поезд на твоих глазах? Когда должно становиться лучше, если все эти часы ты проводишь в напряжении под гнётом назойливых журналистов, так и норовящих вписать громкий заголовок, лишь бы попортить репутацию человека? Когда должно становиться лучше, если даже в отделении никакой поддержки ты не находишь, лишь отвечая на вопросы, а потом, пошатываясь, идёшь в квартиру своего наставника? Когда должно становиться лучше? Голова гудит, в глазах неприятные узоры, мешающие зрению нормально видеть. Алфёдов по коридору в гостиную идёт, из гостиной по лестнице на второй этаж поднимается, еле передвигая ноги. Всё под взглядами друзей, товарищей, коллег. Всё под взглядами, выражающими горечь и соболезнования. Под взглядами, которые, наверное, тоже не выдерживают, и скоро хлынут слезами. У Алфёдова много проблем. От боли в голове до вопроса, кто утром съел последнюю порцию борща и не помыл кастрюлю. Он иногда думает, что не бросать школу - было бы лучшим решением в его жизни. В колледже прогуливать пары с друзьями, выживать на сессиях, сдать диплом. От привычки бить прохожих отказаться, по барам не шляться и в конфликты не вступать. Сидеть в подземных переходах на грязном бетонном полу, жуя купленный сэндвич, слушать, как какой-то гитарист играет песню какого-нибудь Ивана НойзМС, боясь, что этот же гитарист получит смачный нагоняй от местной полиции, если те по подземным переходам ходили бы. Лежать осенью под пледом с температурой 38.4, отвечать на звонки от друзей, на вопросы "когда уже выйдешь с больничного?", еле как принимая пищу и таблетки, снова заваливаясь спать на сутки, перед этим посмотрев по телевизору дважды два, хотя кроме Спанч Боба и Смешариков там практически ничего не показывают больше. Не было бы проблем с травмами после гонок, волнения перед Гран-При, боязни сидеть на интервью, лишь бы не сказануть лишнего. Не было бы случайной встречи с Альцестом, тренировок, душевных разговоров с Джастом, знакомства со всем составом мотоциклистов, чая от Сантоса и шуток от шестёрок. Не было бы самодельного кулона от Санчеза. Не было бы поезда. Не было бы момента, когда за несколько минут всё перевернулось и впечаталось в память тошнотворным воспоминанием, о котором если и вспоминать, то только со слезами на глазах. В квартире до ужаса тихо. В три часа дня здесь обычно шестёрки занимают место и играют в приставку в гостиной. Альцест с Сантосом кашеварят на кухне, Джаст что-то делает в гараже или стоит снова на балконе курит. В гостиной присутствует только Алфёдов. Сидит на диване, руки мнёт, в одну точку смотрит и ничего больше не делает. Молчит, кажется, с момента, как зашёл в квартиру. В квартире в целом было тихо с самого утра, это уже ясно. И неприятно. Джаст из ванной выходит, за собой дверь закрывает и выключает свет в комнатке. Нет, он там не просидел до трёх, Джаст и до этого выходил. Он медленным шагом в гостиную заходит, на Алфёдова глядит, что, кажется, его даже не замечает. Садится рядом, тихо выдыхает. Джаст отчётливо слышит всхлипы. Алфёдов снова подступившие слёзы руками вытирает, под нос что-то бормочет. Плечи, видно, дрожат. Чёрт, вопреки своему вредному характеру, руку на плечо пилота кладёт, слегка наклоняется, чтобы видеть лицо Алфёдова. —Прости...—голубоглазый выдавливает слова, руку поднимает, сжимает немного запястье Чёрта. Джаст в свою очередь не одёргивает руку, губы поджимает. Прости? Зачем он извиняется, если сейчас это неуместно?—я не должен был так реагировать на твои слова. Я не должен был тебя бараном называть, не должен был оправдывать Санчеза, не должен... —Алфёдов,—Джаст руку на его плече сжимает. Договорить предложение не успевает: голубоглазый ему лицом в плечо утыкается, сжимает его футболку и снова всхлипывает, пытается как можно сильнее подавить рыдания. Джаст вздрагивает, но не отталкивает. Руки на кофту Алфёдова кладёт неуверенно, слегка сжимает, прижимает его к себе: не сильно, но и не слабо. Хвост его нервно сжимается вокруг запястья пилота, стараясь больно не делать. Алфёдов всё ещё пахнет парфюмом Санчеза. Джаст невольно голову в сторону поворачивает, чтобы сильно не вдыхать, но от этого хватка слабее не становится. Солнце неприятно бы слепило глаза, если бы Алфёдов не утыкался в плечо штурмана. В квартире тепло по сравнению с вчерашним вечером. Где-то на улице щебетали птицы, далёкий звук моторов изредка прерывал тишину между чириканьем и громкими разговорами соседей на балконе. —Помните я говорил, что они будут счастливы?—у Сантоса голос тихий, спокойный. Опираясь о дверной косяк гостиной, он руки на груди скрещивает и смотрит на сплетённые тела двоих, что были связаны если не прошлым, то дальнейшим будущим точно,—я не врал. Знаете, я никогда не вру. Если я говорю, что в следующей главе пройдёт какой-то промежуток времени - это будет спойлером,—он шагает на кухню. Альцесту слегка рукой махнул, что сидит за столом и улыбается еле как, лишь бы не показать, что сейчас в ступоре. —Чувак, у тебя футболка сырая...—приглушённый голос БЛСа слышится из гостиной. Хриплый слегка, не громкий,—Переоденься потом,—говорит он слова Алфёдову... Или Джасту. Сантос не понял. —Понял. Ещё как понял,—рыжий качает головой слегка, садится за стол напротив Альцеста. Руки длинноволосого лежали на кружке с чаем, который он так и не выпил. Сантос вздыхает,—чай стынет. Альцест вздрагивает. Кивает, снова залипая в одну точку.