И печаль уйдет

Прости меня, что я тобою болен

Прости, что этой ночью не до сна.

Я на луну, как волк, завою,

Покуда ты – моя луна.

14.05.2025

      Он пришел в их с бабушкой жизнь совершенно внезапно. В начале он был обычным посетителем бара, потом — сотрудником банка, а следом стал человеком, которого Джек ненавидел сильнее всех; даже сильнее босса, на которого ему пришлось работать. Он хотел навсегда забыть Его; не помнить милых бликов в чужих темных глазах, не слышать нежного голоса по ночам, не видеть перед собой до боли неприятный, но такой желанный образ. Однако Он вернулся к нему спустя долгих пять лет. Джек помнит, что ненавидел Его и при этом страшно боялся; он не хотел подпускать к себе того, кто разрушил его жизнь, но — увы — всё было предрешено с первой их встречи. Судьба свела доброго ростовщика и честного вора.       Он пришел в их с бабушкой жизнь и изменил её до неузнаваемости. Он стал больше, чем семьей; тем человеком, за которого Джек был готов словить пулю — и словил. Нет Джокера — нет его самого, ведь Джок и есть он сам, его вторая часть. И даже когда гадалка сказала, что они — заклятые враги, сведенные судьбой, Джек не хотел верить. Он боялся предсказаний и был суеверным, но, ощущая в своей руке чужую, такую горячую и крепкую руку, он был готов пойти наперекор судьбе.       И когда Он внезапно ушел из их с бабушкой жизни, Джек чуть не сошел с ума. Он представлял на месте дурацкой куклы своего любимого; разговаривал с ним, сидя в комнате, и смеялся над его шутками; бабушка всегда ставила на стол третью тарелку — для Него, который сидит рядом и заедает рис жареной свининкой. Джек ходил кругами, метался, как брошенное прирученное животное, и не мог найти себе места. Он не спал сутками. Ему не хотелось спать. А если он посмеет закрыть глаза, то перед ним сразу всплывал знакомый образ: белая рубашка, штаны в цвет и красный галстук, а на руке — смайлик, который Джек так любил целовать перед сном. Это было его успокоительное. Он был его Валокордин.       Сейчас же ему нельзя было спать; иначе он не пожелал бы проснуться.       Джек каждый день читал по страничке из дневника, который Он ему подарил. Он растянул это на неделю. Открыв последнюю на качелях, где было написано лишь короткое «Будь счастлив» мужчина заплакал самыми горькими слезами, что копились в нем со дня Его смерти. Как ему быть счастливым, когда никто не называет его «Дорогой», не щекочит, когда ему грустно, и не шепчет на ухо слова любви? Разве можно представить счастье, когда всегда и везде ты ощущаешь возле себя холодную пустоту; как будто кто-то должен стоять там, но его нет, и только ледяной ветер касается твоей такой же холодной кожи. Ощущение неправильности происходящего не покидало его. Джек знал, что его муж рядом, но до фантома нельзя прикоснуться; его нельзя даже увидеть, только почувствовать.       Кого Джек мог винить в Его смерти? О, он винил всех: и злосчастный рокот судьбы, и чертового Карбона, и даже солнце и луну за то, что они посмели сменить ночь на день после Его смерти. В нем кипела ненависть. И бурлила слабость. Именно за нее он ненавидел себя — за физическую слабость перед врагом; за то, что не смог защитить, хотя так часто это обещал; за собственный страх перед смертью, ведь он мог кинуться в воду следом за мужем, чтобы спасти его или утонуть вместе с ним — какая разница какой бы был исход…       Он жил с чувством вины пару лет. В первые полгода после Его смерти Джек ничего не понимал. Мир виделся ему через стекло, на котором было написано только два слово: «Он умер». На второй год стекло пропало, уступив место безудержной тоске и тревоге; он опять не мог спать. В попытках найти в прохожих те черты, что хоть на секунду вернут Его к нему, он дошел до сумасшествия. Безразличие к жизни и к окружающим, слепая одержимость прошлым и вера в воображаемый фантом — это то, что было его жизнью.       Джеку казалось, что он отпустил мужа ещё тогда, на качелях. Он чувствовал, как фантом гладит его по щеке и угадывал, что бы сказал Джок, будь он рядом. Слова вспышками приходили в голову и строились в целые предложения, связанные между собой четырьмя главными тезисами:       Джок говорил, что ему пора. Джек только сейчас осознал, что прошел уже год после Его смерти.       Джок извинялся. Джек не понимал за что. Он сам был готов упасть на колени в мольбах о прощении.       Джок утверждал, что время лечит. Джек не мог представить свой завтрашний день без успокоительных.       Джок просил не отчаиваться на нем и, если любимый найдет новую любовь не отказываться от неё. Джек знал, что посвятит всю жизнь воспоминаниям.       Тогда он плакал. Тихо. Как запуганный ребенок, который боится показывать слезы. Это был первый срыв после комнаты молодоженов, когда Джек сидел напротив плохо сделанной куклы. Ему казалось, что слезы льются ручьем. Так оно и было.       Он повязал на качелях красную ленту, где хранилась и хранится память об их прошлом. Воспоминания исчезают со временем, но ткань будет висеть, оберегая то важное, что связывало их между собой. Джек, повязывая ленту, верил, что в ней останется тот, кому пришлось уйти.       Да, прошло два года. Жизнь изменилась в лучшую сторону: в школу начали ходить много детей, поэтому пришлось нанимать новых работников; все заемщики района наконец освободились от долгов; его друзья сошлись после жаркого романа. Через неделю свадьба. Последняя новость повергла Джека в шок. Татту отдал приглашение на совместной вечеринке, куда спустя месяцы пришёл и Джек. Новость он встретил с улыбкой, хлопнув друга по плечу. «Ты сильно вырос» — сказал Джек другу, сам вспоминая как недавно делал такие же открытки гостям на свою свадьбу — праздник любви, что не состоялся из-за смерти жениха.       Празднество было не сильно пышным: несколько живых цветов, беседка в найм, простое меню и место для регистрации, объятое красивой лозой со всех сторон. Татту и Алан блистали в парных нарядах с «позолоченной» вышивкой, которую они делали друг для друга сами. Бабуля улыбалась как прежде. Повзрослевшая Той Тинг носилась от стола к столу, пробуя на вкус все праздничные блюда и стараясь незаметно украсть бокальчик горячего. На свадьбу пришел и босс, который после давней попытки покончить с собой осунулся, сгорбился и очень сильно похудел, но он был счастлив — его сын выходит замуж. Это был праздник жизни, любви, куда Джек совсем не вписывался; он понимал это по жалостливым взглядам друзей, которые всё подливали ему в бокал выпить. Мужчина пытался казаться бодрым, даже веселым, надеясь не рушить атмосферу праздника, но у него не получалось. Он не мог улыбаться через силу.       «Почему они смогли, а мы, дорогой, нет?» — думал Джек, глядя на целующихся молодоженов. Отовсюду кричали поздравления, все хлопали и плакали. Особенно расстрогалась бабуля, которая радовалась, что смогла дожить до такого замечательного дня. Джек с заднего ряда стульев неотрывно следил за лицами женихов. Они казались неимоверно счастливыми. Татту, который всегда был холоден и закрыт, расцвел перед своим мужем. Алан же понимал какое влияние оказывается на любимого и довольно улыбался, стреляя кошачьими глазками. Они громко и с придыханием сказали «Согласен», одели друг другу тонкие обручальные кольца и долго смотрели в глаза напротив, стараясь навсегда запомнить этот минутный проблеск истинного счастья. В этом и кроется волшебство свадеб — в моменте клятвы, когда человек понимает насколько ему важно быть рядом с любимым.       Все было таким белым и чистым. Джек же казался хмурым и грязным. Ему было паршиво. Хотелось подышать свежим воздухом и выкурить сигаретку. Досидев официальную церемонию, Джек вышел за территорию беседки. Он достал пачку, вытянул одну и подпалил; струйка дыма закачалась от ветра. Джек только что понял, что оделся совершенно не по погоде — рубашка и брюки без верха в почти середине осени не защищали от сезонных ветров.       Тут было спокойно. Впереди виднелись чистое поле и оранжевая посадка. Листики падали прямо под ноги, и Джек находил странным удовольствием пинать их, словно ребёнок, поближе к могучему стволу ближайшего дерева. Солнце уже закатывалось за горизонт, поэтому небо окрасилось в яркий оранжевый цвет, какой бывает только в холодные осенние вечера. Красиво. Такой же закат был в тот вечер, когда они с Джоком впервые признались друг другу в чувствах. Джек уже не помнил полной картины, не чувствовал и запахов — время неумолимо стирало драгоценные воспоминания. Однако он запомнил теплые яркие апельсиновые лучи, что падали на Его волосы и ровным слоем ложились на Его розоватые, пышущие жизнью щечки. Сколько же времени уже прошло…       Стало горько. Наверное, от сигареты или от неприязни к самому себе. Ему нельзя грустить на свадьбе друзей, которые так старались быть рядом в те злые минуты. Но дрожь в руках предательски не отступала; не проходила и душевная боль. Джек затянулся посильнее, стараясь не обращать внимание на собственную слабость.       «Смирись же, Джек, его давно уже нет» — молит знакомый голос.       Уже и не вспомнить его парфюм и количество татуировок на теле; не услышать мелодичный смех; не дотронуться до горячей, вечно покрытой ранками коже; не попробовать на вкус розоватые губы.       Что делает с человеком потеря близкого? Доводит до сумасшествия. Ты начинаешь видеть во всем своего человека X, который уже исчез, но оставил след. Потребность обнять того, кто совсем недавно улыбался тебе самой тёплой улыбкой из всех, ни с чем не сравнима, а сильнее её делает невозможность удовлетворения. Неосуществимость желаний ломает волю об суровую реальность. Везет тому, кто умирает в паре первым — ему не приходится страдать от такой вещи, как тяга к невозможным прикосновениям.       «Прошу, Джек, хватит…» — шепчет Его голос.       Но Джек лишь выкидывает сигарету и поднимает взгляд на небо. Он не скажет «прощай». Его быстрый, безумный поток мыслей вертится, крутится, расплывается, как эти перистые облака. Боже, если бы только можно было ни о чем не думать; если бы на его голове была кнопка выключения, он бы сейчас с радостью её нажал. Как бы было хорошо. Ни о чем не думать. Прямо как в те полгода после Его смерти. Джек закрывает глаза, окунаясь в единственную возможность ничего не видеть, и почти падает. Он так устал.       — Джек…       Этот голос эхом звучит в голове. Он такой родной, знакомый, но при этом далекий и едва узнаваемый. Где-то вдалеке, за спиной, вырисовывалась блеклая луна, светильник царства мертвых. Но Джек не хотел на неё смотреть; сейчас он бы нашел ее странно пустой.       — Дорогой…       Едва уловимое касание. Джек дергается и думает, что это ветер играется с его одеждой, поэтому мужчина не открывает глаза и лишь жмурится. У него давно появилось две межбровных складки.       — Джек!       Голос такой реальный, что это пугает. И такой знакомый. Где же Джек слышал его раньше?       Его сильно дергают за плечо и сильно разворачивают в правую сторону. Джек открывает глаза и опускает голову.       Джек не знает, что делать.       Он видит перед собой своего мужа. Живого. Розовощекого и такого же красивого. На нем — белый свадебный костюм, который он так и не надел на торжество. Кошачьи глаза смотрят на любимого со странной печалью и страхом, а руки слегка трясутся. Он слегка улыбается, поднимая краюшки алых губ, и всё смотрит. Теплые, как грелка, руки держат Джека за плечо, сильно надавливая.       Джек думает, что это — фантом. Тот, который нельзя даже увидеть, только почувствовать. Но он видит Его, такого красивого в объятьях закатного оранжевого солнца. Он даже выглядит почти точно также, как два года назад; только появилась суровая, едва видимая щетина по бокам щек. А главное, что его можно коснуться. Джек не верит последнему выводу: он прощупывает чужие руки своей, касаясь каждого фаланга пальца, проверяя могут ли они сгигаться и разгибаться. Мужчина переходит к локтям, к плечам и красному галстуку — всё настоящее.       Джек хватает чужое лицо двумя руками и внутри появляется желание ударить по этим розовым щекам, чтобы удостовериться; ведь фантомы не чувствуют боль. Если Джок нахмурится или прыскнет, то это точно его Джок. Настоящий. Живой. Но если он живой, тогда ему будет больно, а это совершенно не то, чего хочет Джек.       Он слегка щипает мягкую кожу и Джок улыбается, говоря:       — Что? Проверяешь живой ли я?       Джек перестал дышать. Его сильно ребра загудели. Сердце заныло от непрекращающейся боли. Виски запульсировали. Как он мог забыть Его голос, который сейчас звучит в голове эхом. Он бьет и лечит одновременно. Как он мог…       Мужчина задыхался. Он сам не заметил, как по щекам покатились слезы, а в глазах лопнули капиляры. Он вновь окидывает взглядом мужа, останавливаясь на красном галстуке. Цветом он напоминал кровь. Точно такую же, как в тот вечер возле казино. «Люблю тебя! Дорогой…» — звучит в голове и Джек пытается силой сорвать ненавистный кусок ткани.       Джок кладет руки на чужие. Он помогает развязать галстук и сам выкидывает его подальше. Он не должен был его надевать.       Касание горячих рук кружит голову сильнее, чем Джек ожидал. Он смотрит на чужую ладонь и видит тот самый смайлик, который он любил целовать перед сном; который он ненавидел до красных кулаков, а спустя пять лет полюбил до беспамятства; который был его символом счастья. Он любил два крестика и ровный изгиб. Любил смотреть на сочетание золотого — Его! — кольца и татуировки. Но сильнее всего он обожал накрывать смайлик своей рукой, крепко сжимая ладонь любимого. И сейчас он сделал то же самое.       — Ты правда жив? — спрашивает Джек, стараясь подавить в себе новый приступ истерики. Он всё не переставал плакать, шмыгая носом. — Ты… — Он хочет закончить вопрос, но попытки подавления накопившихся эмоций провалились. Джек уже не чувствует как плачет; он лишь видит свои слезы в отражении любимых глаз. — Где ты был, Джок? Где? Джок… Джок... Где..?       Джек не требовал ответов, хоть и задавал много вопросов. Ему не нужны были истории. Только чужие касания и взгляд. Он крепко обнимает мужа, сжимая его в объятиях до хруста костей; в нем говорил страх потери. Джек чувствует на рубашке горячее дыхание; чужие волосы щекочат его линию подбородка; в нос ударяет такой любимый, но уже забытый парфюм. Он хочет впитать в себя чужую плоть, чтобы стать одним целым; чтобы насытиться после двух лет горьких слез и бессонных ночей.       — Ты меня так задушишь. — смеется Джок. Его спина слегка дрожит, грудь вздымается от нервного дыхания. Джек сгибается, скользит по белой ткани и ухом припадает к ней в районе сердца.       Тук-тук.       Стучит.       Тук-тук.       Действительно стучит.       — Теперь точно веришь?       Джек не верил. Он боялся, что всё это — галлюцинации, сон, видение; что Джок — призрак, фантом, ложь. Но всё говорило само за себя: чужое сердце билось, грудь поднималась, глаза блестели, а губы говорили. Два года. Его не было в жизни два Джока, а он почти не изменился. Что же произошло? Почему он не пришел раньше?       Любит ли Джок его до сих пор?       — Люблю. — отвечает Джок, прочитав вопрос в чужих глазах. — Я расскажу тебе всё. До мельчайших подробностей. Джек, посмотри на меня. — Он хватает чужое лицо и прислоняется лбом к чужому. Они смотрят друг на друга, ловя каждое движение зрачков, каждый блик. — Я люблю тебя. Я два года ждал, пока скажу тебе это — так слушай же внимательно. — Джок закрывает глаза. По горячей щеке течёт такая же горячая слеза. — Я клянусь быть с тобой, Джек, в горе и в радости, в богатстве и в бедности…       Джек не хочет слушать до конца. Он должен был услышать эти слова два года назад перед стойкой регистрации брака; и пусть он услышит их потом, на самой свадьбе — сейчас они не нужны. Мужчина качает головой, вытирая большими пальцами чужие слезы.       — Не нужно… — шепчет он, и Джок замолкает.       Они целуются. Вот так, просто, жарко и с жадностью потерянных двух лет, что были пропитаны слезами и отчаянием разбитых сердец. Джек целовал Джока, словно рассказывая, как ночами не мог уснуть, сидя на кухне и запивая горе алкоголем. Джок целовал Джека и плакал от чувства одиночества, что он испытывал, находясь вдалеке от любимого. Они целовались, стараясь понять боль друг друга и унять её, залатать душевную рану громкими причмокиваниями. Они задыхались, но не останавливали поцелуй, потому что боялись — вдруг, если их губы разомкнутся, кто-то из них вновь пропадет не на два года, а, быть может, навсегда.       Больно. Тревожно. Джек сжимает чужие руки, запускает свои в Его волосы. Такие же мягкие, как и два года назад. Он ощупывает уши, замечая порванную мочку; он гладит её, сильнее впиваясь в медовые губы. Мысль о том, что Джок страдал в одиночку злила Джека. Он чувствовал себя бессильным перед прошлым, что они провели порознь, ведь его нельзя было изменить; никак не вылечить порваную мочку, которая теперь всю жизнь будет напоминать о несправедливой разлуке.       — Ти-и-илак... — стонет Джок между равными поцелуями. Джек покрывается мурашками. Он кусает чужую губу и Джок прыскает, улыбаясь.       Им казалось, что время неумолимо летит вперед. Они боялись, что не смогут насытиться друг другом, как день закончится и наступит другой. Где новый день — там неизвестность будущего. Страх оказаться одному на холодной кровати заставляла мужчин «есть» друг друга, оставляя мокрые поцелуи на всем лице и шее. Они забыли слово «мера». Они помнили только «потребность», которая неумолимо съедала их изнутри несколько лет подряд.       — Скажи мне, Джек, ты всё ещё любишь меня? — спрашивает Джок и улыбается, как лис, зная каким будет ответ.       — Люблю. — отвечает Джек и целует любимого, получая новую дозу кислорода.       Им не хотелось идти к другим. Там, на свадьбе, шумно и много людей, которые точно обратят внимания на ожившего Джока, а Джек не хотел показывать его никому. Каждая минута наедине была в стократ дороже времени с друзьями. Они смотрели друг на друга, стараясь ни на секунду не опускать от чужого лица взгляд. Стоять вот так, в молчании и слушать только стук собственного сердца, что гулом звучит в ушах — по истине милость судьбы, которая вновь объединила заклятых врагов.       А, может, и нет никакой судьбы. Главное, что они снова вместе.       Холодный осенний ветер утих. Закатное солнце почти скрылось за горизонтом, забирая с собой последние теплые лучи. На поля улетает разноцветная листа, падая на желтые, замерзшие колосья. Где-то вдалеке виднеется голубое озерцо, а на нем — отражение апельсинового неба. От подступающей ночной прохлады Джек дрожит, поэтому Джок снимает с себя пиджак и накидывает на мужа, за что получает благодарственный поцелуй в нос. Холодные пальцы греет чужая горячая ладонь. На коже чувствуется жгучее дыхание. Так много вопросов, которые хочется задать друг другу. Но вместо разговоров Джек и Джок лишь крепко держатся за руки, провожая их первый — после столь долгой разлуки — закат.       — Неужели ты вернулся, потому что я никогда не говорил тебе «прощай»? — шепчет Джек, целуя чужие влажные ресницы.