После всего

— Сколько тебе лет? Быстро, резко, с притворным равнодушием. Слова больно отскакивают с зубов, режут слух. Кого-то пугает, кого-то раздражает даже, если они не имеют подобного подтекста. В этом весь Шинадзугава. И слова его тоже такие. — Двадцать один, — палочки стучат по тарелке, заполняя привычную, образовавшуюся между ними тишину. Не неловкую. Запах жареного впивается в ноздри. Гию старается не принюхиваться. Санеми задумчиво проводит языком по зубам — мясо застряло. — Сдохнем вместе значит. Гию добавляет пустое: — Романтично. Больше эту тему они не затрагивают. Осталось четыре года.

***

В один момент избавиться от многолетнего режима и порядка сложно. Потому Томиока не удивляется, когда видит Шинадзугаву сидящего на энгаве. Холодный, ночной воздух бьёт по ногам — не закрыл фусума. Он делает шаги в его сторону, половицы скрипят и Санеми ожидаемо оборачивается. В руках сжимает ничирин. — Чего не спишь? — кивает кверху, морщит нос, вздёргивает бровями, широко открывает рот, тянет уголки губ в сторону. Какая активная мимика за одну реплику, проносится на переферии. Гию отводит взгляд, пожёвывает губу. Глупое желание не показаться тупым, понравиться, расположить к себе. Он тянет с ответом, и Санеми это чувствует. Но ничего не говорит. Почему-то ждёт. — Не спится, — получается монотонно и сухо. Санеми цокает отчего верхняя губа дёргается. Недоволен или нет? Томиока размышляет первые пару секунд, после решает сдаться, подходя ближе. Не прогоняют ведь. Санеми двигается для большего места, Гию присаживается. Босые ноги свисают вниз, кожа касается мокрой земли — полчаса назад был ливень. Запах свежести помогает расслабиться, и Гию размякает. Вялая, пульсирующая боль прокатывается по позвоночнику, отдавая в поясницу. Культя от правой руки ноет, Гию пытается меньше думать о покалываниях. Сердце и грудная клетка сжимаются, использует технику дыхания, у него получается легко, пусть и демонов больше не осталось, себя в форме Томиока держать продолжал, мало ли что. Шинадзугава под боком чувствует и напрягается. — Дыхание — полезная штука, — вдруг говорит он. Гию заглядывает на его профиль. Кривой нос, загорелая для их рода деятельности кожа, бледные шрамы. Лунный свет теряется в белых волосах, отливая серебром. Санеми на него не смотрит, продолжает: — Мне же брюхо разорвало, — невесело усмехается. Они ни разу не обсуждали бои в крепости и ту, финальную, роковую. — И мои кишки бы разлетелись в морду того шестиглазого. Я смог использовать дыхание. Гию слушает, он не знает о каком шестиглазом речь, предполагает, что речь, вероятно, о Первой. Теряется, когда понимает, что нужно добавить пару слов. Покойная младшая Кочо всегда подкалывала: «Если так и будете молчать, с вами никто не заговорит». Она права. — Теперь всё хорошо? — скомкано интересуется, почесав костяшкой пальца нос. Санеми смотрит себе под ноги. — Могло быть лучше.

***

Иногда Санеми мучают кошмары. Классическое чувство удушения, подскочившее сердцебиение, дрожь и, возможно, что-то ещё. Сжимает чашку с водой, протягивает, но от неё ожидаемо отказываются. Санеми смотрит куда угодно, но не на Томиоку. Глаза начали судорожно бегать по окружению, он вздрагивает и ведёт плечами. — Шинадзугава, — громкие звуки нежелательны, потому Гию шепчет, как напуганному ребёнку. — Используй технику дыхания. Оставляет посуду, мягко опуская ладонь на покрытую шрамами щеку. Холод чужого лица почти обжигает, но Гию не отрывается, мягко проводя подушечкой большого пальца по скулам. Санеми действует быстрее. Правая рука, лишённая обоих пальцев, накрывает его запястье, в следующую секунду скручивает, оттягивая от себя. Томиока не сопротивляется — Шинадзугава, — мягковато получилось. — Дыши. Руки по-прежнему сцеплены в замок. Гию больно и неприятно. Он не шипит, не кричит, не дёргается и не делает ничего, что могло бы отразиться на лице — спугнёт и заставит насторожится. Санеми тратит роскошное для их прошлой работы время для прихода в себя. Свою руку Томиока уже не чувствует, затекла. Видит, как в животно испуганных глазах Шинадзугавы поселяется осознание, того, что он натворил и где находится. Видит, как тот осторожно выпускает его из захвата, скупо спрашивая о боли. Гию было больно. Но он мирно прикрывает глаза и убеждает не беспокоиться. После Столп Ветра наказывает себя. Колит дрова для бани, приносит воду по несколько заходов, собирает травы, поднимаясь на горы, выходит в город и делает много-много чего ещё в один день, заглаживая вину. Готовит. Очень вкусно готовит. А ещё израняет себя сам. Старая привычка, которую Томиока считал странной и непрофесиональной — резаться перед демоном. Но, когда кровь капает на деревянный пол, а в руках сжимает нож с чешуйками лосося, он понимает, что дело не в демонах. Отнюдь не в них.

***

Иногда кошмары мучают и Гию. Ему снятся демоны, родственники Комадо, сестра, друг, родители, покойные коллеги — обвиняют в чём-то. Томиока никогда не мог запомнить, в чём именно была их притензия к нему. Не надо — он знал. Жив, благодаря чистой удаче и чужой благосклонности к нему. Стал Столпом случайно. Выжил в той битве тоже случайно. Кто бы там на небесах не был — Гию ему почему-то нравился. Гию это, например, не нравилось. Он дрожит и весь сжимается. Шинадзугава протягивает ладонь, за которую Томиока робко хватается, как потерянный. Наверное, приложив силу. По лицу Санеми трудно сказать. В горле першит и где-то там смутное желание вывернуть желудок наизнанку, но Гию подавляет. Шинадзугава опускает его голову к себе в районе шеи и плеча, мягко поглаживая, что-то бормочет, он пытается сконцентрировать внимание на словах, льющихся с непривычной обеспокоенностью и теплотой. — Всё нормально. Дыши, Томиока. Левая рука заходит за спину, тоже разукрашенную шрамами вдоль и поперёк несколько раз, находит место на лопатках, сближаясь. Санеми не возражает, если это помогает Гию прийти в себя. — Всё нормально, — повторяет он, поглаживая поясницу. Обычно бы хлопнул, но помнит, что Томиока упоминал о её нытье в последнее время. Санеми помнит.

***

Гию думает, что переносит обычную жизнь после победы над демонами проще, нежели Санеми. Шинадзугава потерял единственного, оставшегося брата, неплохих товарищей, работу, смысл существования, на который потратил пол итак, судя по прогнозам, небольшой жизни. Томиока потерял семью и друга до всего этого. Битва с Кибуцуджи не поставила крест на нём. Потерянная рука была безусловно минусом, но не прям таким, Гию не жаловался. Ему может даже было лучше в обычной жизни. Потому он закрывает глаза на то, что Шинадзугава пристрастился к бутылке. Если это помогало Санеми — Томиока не смеет припятствовать. Он видел множество таких мужчин, алкоголь вёл их в никуда, конец. Обычно от них убегали жёны с детьми, превращаясь в демонов, которых Гию убивал с чувством выполненного долга. Санеми вскользь говорил о папаше-гниде и смачно обливал его дерьмом через каждое слово. Гию думал, что Санеми не такой. — Я, блять, знаю, когда остановиться, — от Шинадзугавы несло перегаром, вонью изо рта, потом и, кажется, мочой. Глаза слезятся, и Томиока убеждает, что от неприятного букета ароматов. Гию надеется, что Санеми не такой. И, конечно, Гию ему поверит. Он пропадал на несколько долгих, тягучих дней, Томиока чувствовал холод дома вкупе с безнадёжностью и отчаянием уже от себя. Шинадзугава возвращался недовольный, побитый, но трезвый — видимо, выбили всю дурь. Гию в эти моменты поймал себя на том, что делает всё, дабы не попасть под горячую руку — молчит, не кидает лишних взглядов, которые могли неправильно интерпретировать, предлагает еду и любимые Санеми охаги, сделанные колосальным трудом и терпением, одной рукой тяжелее, очевидно. Первое время работало, Шинадзугава хмурился и раздражался на любую нестоящую мелочь, но дальше гневных рож не доходило. Иногда он первым начинал разговор, и его морщины на лбу сглаживались, когда Томиока отвечал. Гию думал, будет получше. Гию во многом ошибается. Срывается Шинадзугава, когда Комадо и их друзья решают навестить — его взбесил блондинчик, громко пищащий и кричащий (в их доме тихо, чему они оба, а особенно Санеми, привыкли), к которому добавился Хашибира несколько замечаний спустя. Настроение у него хуже некуда, оно падает ещё ниже стоит Гию указать на это. Стол, еда и чай летят вниз, следом кубарем прокатываются туши сцепившихся Столпов. Санеми громко вопит, будто Томиока лично обосрал его до пятого колена и причастен к смерти родного отца. Гию в противовес лишь бьёт наотмаш, но больше всего, конечно, пытаясь отползти и избежать лишнего болючего столкновения чужого кулака с собственным лицом. У него, напоминание, всё ещё одна рука. Разделяют их перепуганные дети. Танджиро что-то испуганно лепечет, пока его друг чуть ли не по полу сопли катает, другой весело ухмыляется от сего представления, Томиока подавляет желание отправить того поспать долгим сном. Незуко же, как самая мужественная из всей компашки, или любимая Санеми, берет его на себя. — Шинадзугава-сан, вы в порядке? — она подхватывает под локоть, другую умещая на плече, помогая привстать обратно на обе ноги — ему бы наоборот отлежаться. — Всё хорошо, Генья. Томиока видит, как она напрягается и окидывает взглядом полном сомнений. Он подходит к ним, жестом прося отойти, девочка просьбу выполняет мигом. Подкосившийся Санеми находит новую опору в лице плеча Гию. — Шинадзугава? — Отвали, ублюдок. — Воды? Санеми долго, изнуряюще пялится на него…и положительно склоняет голову.

***

Этим же днём он рассказывает всю свою подноготную и где-то ближе к ночи срывается. Но его срыв — не всплеск дешёвых оскорблений и вялых ударов кулаком. Это — редкие, горькие слезы, покусанные до крови губы и тяжкие выдохи. Гию прижимается ближе, мягко целуя мокрые дорожки слёз и покрывшиеся бордовой коркой уста. Руки Санеми находят его и обнимают, Томиока аккуратно льнёт плотнее, кладя подбородок на размякшее плечо, касаясь сухими губами боковую сторону шеи, утыкаясь носом. Запах пота, шерсти, что была под солнцем несколько часов, варенным мясом и немым горем. Они встречают рассвет в этой позе. Шинадзугава повернут спиной и первые лучи солнца греют лицо Гию, ослабшее, бледное и заметно худое — он поднимает слезящиеся от яркого света глаза, подставляя полуулыбку под тепло. Новый день приносит с собой искреннее: — Извини.

***

После Томиока решает состричь волосы. — Тебе идёт, — одним плечом опираясь об стену, говорит Шинадзугава, смотря на Гию через зеркало. Он пожимает плечами, вздернув брови, пытаясь уложить их более-менее привлекательно. — Молодо выглядишь, — видимо, приняв молчание за сомнение, отозвался Санеми, когда Гию смотрит на него, тот изучает пол. — Жаль, лет так и не добавит. Санеми прикрывает глаза и кривит губы. У них ведь ещё есть время.