Открытый канал

Когда Фома перестает дышать у него на руках за пару минут до приезда вызванной заранее скорой, Паша оказывается к этому совершенно не готов, а вот его обученное тело действует на вбитом в подкорку автопилоте — уложить, освободить, прижать, вдохнуть, надавить, повторить. Семёнов входит в какое-то подобие транса, вслух считая ритм реанимации, и не сразу понимая, что в поле зрения появляются посторонние, а его самого силой оттаскивают от Фомы. Отбивается Паша тоже на чистом автопилоте. — Пустите меня, я ему обещал! — Успокойтесь, не мешайте врачам! — Семёнов едва ли способен сосредоточиться на собеседнике. Мозг буквально отказывается воспринимать посторонние вещи, размывая лица и смысл слов. Но поиск по ключевым словам еще работает и Паша успокаивается ровно настолько, чтобы выглядеть достаточно адекватным для сопровождения Фомы в скорой. Потому что он физически не может оставить Лешу одного. Он же обещал, что будет с ним, обещал! О том, что на самом деле он боится, что в какой-то момент врачи опустят руки, констатировав смерть, Паша старательно не думает. — Его надо в центральную, — говорит фельдшер, параллельно собирая капельницу. — Не довезем, — врач колет адреналин напрямую, продолжая реанимацию, и Паша следит за каждым вдохом, боясь подставы, боясь врачебной ошибки. Боясь любой случайности, которая может толкнуть Фому за грань мира живых, к которой он сейчас так близко подошел. Но Фома внезапно открывает глаза, и Паше стоит огромных усилий не начать орать на него от облегчения. Остатками логики в работающем в боевом режиме мозге он понимает, что еще ничего не кончилось, и нельзя мешать врачам даже лишним вздохом. Картинка перед глазами внезапно мутнеет, и Паша усиленно моргает, отгоняя не то подступающий обморок, не то слезы, чтобы не мешали следить за происходящим. Паша не может это объяснить, просто чувствует, что стоит закрыть глаза хоть на секунду — и случится что-то непоправимое. Фома каким-то образом слышит или просто ощущает Пашино присутствие, потому что целую секунду смотрит прямо на него, прежде чем снова потерять сознание. — Если он тут умрет, я вас лично закопаю, поехали! — Паша подгоняет водителя и, когда появляется возможность, аккуратно прикасается к тыльной стороне ладони Фомы кончиками пальцев. Дорогу в ближайшую больницу — крохотную, едва ли не деревенскую, Паша запоминает урывками. Помнит бледное лицо Фомы с кажущейся неуместной маской от мешка Амбу. Помнит, как на секунду сбилось с ритма собственное сердце, когда врач прекратил реанимацию. Где-то мелькнула глупая мысль, что срезанную одежду уже точно не спасти. Будто Фоме когда-нибудь было дело до каких-то тряпок. Образ его бессознательного, залитого кровью, отпечатался в сознании так, что не стереть, и, сидя под дверью операционной, Паша готов молиться богу, в которого не верит, чтобы чудо произошло. Когда адреналин понемногу отступает, сменяясь тупым онемением, он фоново отмечает, как холодит кожу влажная от Лешиной крови футболка, где Паша в панике прижал его к себе. На чужую кровь на своих руках он просто не смотрит, чтобы не думать о том, кому она принадлежит. Смешно, будто он сейчас может думать о ком-то другом. Паша не знает, сколько проходит времени, прежде чем в коридоре к нему подходит пожилой врач и сообщает, что операция прошла хорошо, но из-за слишком серьезных ранений, молодой человек в реанимации и ему безопаснее побыть в медицинской коме. — А вы кем приходитесь? При нем не было документов. Паша под дулом пистолета не смог бы объяснить, что его побудило солгать так, как он солгал. — Родственник. Запишите его как Семёнова Алексея Леонидовича. Я привезу документы. И вот еще, — Паша придержал врача за предплечье, чуть понижая голос, — поступил он с аппендицитом, и когда он встанет на ноги — ваша больница тоже очень хорошо поднимется. Мы поняли друг друга? Врач смотрит на него с некоторым сомнением и каплей презрения, но Паше все равно. Он дожидается согласного кивка и силой воли заставляет себя покинуть больницу. По дороге в паспортный стол в голове формируется с десяток отличных оправданий. Фому надо спрятать, Паше нужно иметь к нему доступ, а посторонних в реанимацию не пускают, только родственников. Никто не подумает искать в какой-то глубинке серьезного авторитета. А документы Паша планирует сделать ему действительно настоящие. Да и самая лучшая ложь — это та, которая имеет под собой основу из правды. Если Лёша проснется без него и у него уточнят имя и фамилию, то он сразу поймет, кто его здесь спрятал и что все под контролем. Мысль о том, что он хочет спрятать Фому ото всех, кроме себя, Паша старательно игнорирует. Это просто отличный со всех сторон план, а если в нем есть капля личной выгоды, то некому его за это осудить. Пока он едет в Питер на угнанной в соседнем дворе тачке (он вернет, честное слово!), мелькает мысль, что надо было сразу отправить Юлю одну. Все равно в аэропорт она уехала на такси, вероятно сейчас они с Сашей уже где-то приземлились. Странно, но никакой злости нет. Паша не злится на Фому, и Юлин отъезд сейчас — меньшая из проблем, скорее даже не проблема, а ее решение. Потому что разорваться между Фомой и Юлей Паша бы не смог, терпеть бесконечный поток Юлиных обвинений — тоже. История о потерянных документах, (не)много денег и нервное обаяние Семёнова действуют на девушку в паспортном столе достаточно убедительно. И через час у него уже есть новый комплект очень настоящих документов на имя Семёнова Алексея Леонидовича. Все поддельные загранники — это хорошо, но пока они на родине, надо прятаться по местным правилам. Паша уверен, что когда Фома очнется и увидит в паспорте фотографию, взятую из его личного уголовного дела, он будет смеяться минимум месяц. Возвращаться в больницу из Питера оказывается довольно долго, особенно по вечерним пробкам, поэтому выбравшись за город, Паша с каждым километром сильнее нажимает на педаль газа, выжимая из древнего Опеля все доступные силы. Машина воет все громче, пропорционально нарастающему внутри напряжению. Он отсутствовал три часа. Все что угодно могло случиться, пока Паша прибирался на даче, собирал небольшое количество вещей, деньги и документы. Не думать о худшем не получается. И хотя доктор сказал, что Фома выжил и в коме, кома — это не порядок, и Паша не может не думать об этом, поэтому сосредотачивается на том, чтобы быстрее добраться до больницы. Два паспорта на одну фамилию творят чудеса, и хотя на логичный вопрос подозрительной пожилой медсестры приходится ответить коротким «сводные», Пашу пускают в палату, и он не может отделаться от ощущения, что Фома просто спит. Бледный, под мониторами, и лицо уставшее, но если подтянуть одеяло выше, то бинты практически не видно. Паша ставит рядом с кроватью стул и просто ждет. *** Они проводят вместе все свободное время, а так как Паша официально безработный — это полные сутки, за исключением моментов, когда он выходит в туалет, в душ и в магазин за углом. Он охраняет, следя за дыханием и показателями мониторов, не доверяя никому. В конце концов, именно Паша с самого начала должен был охранять Фому и не справился. Сейчас, когда уже выгорел весь адреналин и прошла злость — на Фому, на Юлю, на себя — Паша все больше думает о том, что своим бегством от Фомы ничего не исправил и надо было просто остаться. Разобраться с этой всей историей с Юлей, возможно, дать Фоме еще раз в морду, но остаться рядом с ним и охранять этого дурака, который считает себя бессмертным. Дважды наступать на одни и те же грабли Паша не намерен. Поначалу его пытались выставить из больницы и заставить приходить только в часы посещений, но после нескольких проникновений через окно в палату на втором этаже, чертовски испуганного охранника и некоторого денежного вознаграждения, ему позволили занять вторую кровать в палате с Фомой. Паша уже даже перестал вздрагивать за то время, что врачи называли Лёшу его фамилией, привык. Но все равно мозг каждый раз цеплялся, будто немым укором напоминая о том, что все это произошло из-за того, что Паша вовремя не оказался рядом. Не уберег свою цель, охранничек. — Знаешь, а ведь меня больше никуда не возьмут с таким резюме, — Паша обычно не склонен к пустой болтовне, но в постоянной тишине, нарушаемой лишь писком приборов, хочется поговорить хоть с кем-то. А Фома всегда был хорошей компанией, поэтому Паша разговаривает с ним и с каждым разом чувствует себя все менее глупо. — Так что я останусь с тобой, что бы ты там ни думал. — Хорошо. Слово настолько тихое, что Паше на секунду кажется, что он помешался и его собственное подсознание уже играет в игры с его восприятием реальности. Однако Лёша действительно пытается смотреть на него, едва держа глаза открытыми, но очевидно находясь в сознании. И хотя Паша знает, что должен бежать за врачом, все, на что его хватает — это чуть сжать Лёшино плечо и выдохнуть: — Наконец-то. *** Связи и деньги Фомы все еще безотказно работают, когда Паша под расписку забирает его из больницы — бледного, как мел, и неспособного самостоятельно спуститься с крыльца в пять ступенек. Фома наотрез отказывается оставаться под присмотром медиков, и Паша нехотя ему уступает, вооружившись длинным списком рекомендаций и лекарств. Машина у него новая, точнее, наоборот, старая: тот самый Опель, который он однажды одолжил, пожилой хозяин продал без переоформления за символическую сумму и обещание не гонять под радарами. Они уезжают в уютный двухэтажный деревенский домик, хозяин которого уверяет, что этот дом никто не найдет, и Паша ловит себя на мысли, что если сейчас всадить пулю в голову говорящему и прикопать на заднем дворе, то вот тогда да, точно никто не найдет и не придет, Фома будет в безопасности и выстрел никто не услышит, потому что дом слегка на отшибе… — Паш, все в порядке. Паша моргает и снова включается в окружающую действительность, где на него внимательно смотрит Фома, которого он аккуратно поддерживает в вертикальном положении. — Да. Да, конечно, — Паша аккуратно усаживает Фому на небольшой диван на кухне, но периферийным зрением продолжает следить за посторонним. Это что-то на грани паранойи, но Паша не видит в этом проблемы. Проблема в другом: любые люди ненадежны, никому нельзя доверять. Нельзя выпускать из поля зрения. Фома сейчас беспомощнее ребёнка — раны и лежание без движения сильно на нем сказались — и Паша больше не собирается рисковать его жизнью. Почему-то мысль о том, что он своими руками готов завалить человека просто из-за опасности, которую он потенциально может представлять, Пашу даже не пугает. Он знает только то, что не готов снова даже допустить мысль о том, чтобы потерять Фому. Когда посторонний, наконец, уходит, Паша закрывает за ним дверь и возвращается. — Что ты делаешь? — Осматриваюсь, — пространно объясняет Паша, обшаривая каждый сантиметр комнаты в поисках камер и прослушки. Фоме, однако, не нужен прямой ответ, чтобы понять Пашу, он только вздыхает. — Паш, это мой надежный человек. Все в порядке. — Ты на даче тоже что-то такое говорил, — согласно хмыкает Паша, заглядывая под раковину. — И мы здесь. — Просто несколько новых дырок, — Фома осторожно сдвигается на диване на пару сантиметров и сжимает зубы, морщась от боли. — Не впервой. — Ты несколько минут не дышал и пару раз твое сердце останавливалось у меня на глазах, — с непонятно откуда взявшимся спокойствием информирует Паша. Впрочем, он не думает, что Фома поймет. Да и не хочет, чтобы он понимал. Слишком больно, а Паша никогда не хотел, чтобы Лёше было действительно больно — дежурные хуки справа не в счет. В комнате на пару секунд повисает неприятная тишина. — Дырки в теле не особо полезны для здоровья, Фома. — Некоторые не так уж и вредны, — Фома слабо, но улыбается, хитро щурясь на Пашу. — Где твоя серьга в ухе? Паша закатывает глаза, чтобы Фома точно увидел, и только после этого возвращается к обыску. — Это было сто лет назад. — Но прокол же не зарос? Паша делает вид, что не услышал, потому что он иногда проверяет и точно знает, что нет. Ничего не заросло за столько лет. Старый, хорошо заживший канал не затянулся, хотя прокол ему пьяному еще в шестнадцать лет делал такой же пьяный Лёха на крыше с бутылкой водки на двоих под занимающийся летний рассвет. Та здоровая английская булавка, которую ему тогда варварски вогнали в ухо, до сих пор хранилась дома, как маленькая драгоценность из прошлой жизни. Паша помнит, что руки у Фомы тогда были теплые и совсем не дрожали. И губы были горячие и шершавые. И ухо горело, спать на левом боку было нереально, и булавка была тяжелая и ерзала, потому что Паша не мог не трогать ее, быстро обзаведясь новой дурной привычкой. И, разумеется, ухо воспалилось, потому что даже если Фома промыл булавку, Паша не задумывался о том, чтобы помыть руки перед тем как полапать свежий прокол. Снимать, однако, несмотря на все неудобства, это «украшение» Паша не собирался. В итоге, ухаживал за пирсингом больше Фома, не забывая при встрече выливать алкоголь не только в Пашу, но и на его ухо. Они тогда тоже проводили вдвоем целые дни и иногда ночи. Потому что Паша жил один, а Лёшина мама работала в ночные смены и была только рада тому, что сын не шляется по улицам или хотя бы не делает этого в одиночку. Один из таких вечеров Паша помнит так ясно, будто это было только вчера. Они пили (потому что, конечно, они пили) и Фома так отчетливо смотрел куда-то левее его лица, что Паша хохотнул и чуть повернулся вправо, заставляя булавку блеснуть в слабом свете умирающей кухонной лампочки. На немой вопрос Лёхи только отмахнулся: — Косоглазие заработаешь. — Можно? Паша был уверен, что Фома хочет проверить и промыть булавку, как и всегда — Пашино ухо по сложившейся традиции уже считалось полноценным собутыльником в их компании — хотя в последнее время ухо не болело, не краснело и на стальном стержне не оставалось никаких следов. Поэтому Паша просто кивнул и откинулся на спинку стула, наклоняя голову и подставляясь, как он делал много раз до этого. Фома глотнул из бутылки, поморщился, зачем-то прополоскав рот, перед тем как проглотить, и уселся прямо Паше на колени. Это тоже не было странно. Лёха был выше, гнуться глупо, вблизи смотреть удобнее. — Не шевелись, — попросил Фома. А следующий момент Паша почувствовал как ухо обдало теплым дыханием, и это было единственное предупреждение, перед тем, как мочки щекотно коснулся кончик языка, а затем и губы. Паша чувствовал, как плавно смещается булавка, когда Фома вытянул ее вперед языком, то и дело проходясь по уху, где кожа сталкивалась с металлом, а следом так же легко языком протолкнул ее вперед. Смоченная слюной и алкоголем сталь легко скользила и слегка холодила кожу, когда Фома отстранился с шальным взглядом, а Паша так и сидел, обалдевший, пьяный от ощущений и уже скучающий по ощущению теплого рта. Фома по-своему истолковал его молчание, хотя Паша бы сам ни за что не взялся угадать, что у него написано на лице. Но что бы это ни было, Лёша читал между строк, и наклонился, утыкаясь с ним лоб в лоб, глядя в глаза на предельно близком расстоянии. — Не бойся, я рот продезинфицировал, да и твой прокол, похоже уже зажил, — Фома улыбнулся, и Паша не мог этого видеть, но знал совершенно точно — по глазам, по голосу, — скоро можно будет что-то круче булавки вставить. — Мне нравится булавка, — ответил Паша, и в следующий момент они уже целовались. Воспоминание из юности такое яркое, что на секунду оглушает. Паша почти наяву чувствует влажный язык на собственной мочке, и прокол мгновенно начинает чесаться изнутри. Пожелай сейчас Паша вставить серьгу — смог бы сделать это без проблем, просто в полиции по Уставу было не положено, да и в драке рискованно — или вырвут, или сам себя покалечишь. Паша никогда особо не привязывался к вещам, поэтому странно, но в список всего того, что он потерял в этой жизни, та самая булавка не входила. Она прошла с ним армию, пережила ремонт, маленького ребенка и годы. Паша может найти ее дома с закрытыми глазами, потому что порой, в особо херовые дни, когда мир вокруг скрипит и сучится, Юля пилит, а Фома снова пытается провернуть какую-то самоубийственную авантюру, Паша позволяет себе закрыться в ванной и убедиться, что старая булавка все еще может встать на свое законное место, будто пристегивая Пашу к той реальности, где все проще, где Фома еще не смотрящий, а он сам не опер Центрального района, где они вдвоем под утро в обнимку засыпают на полу кухни, до последнего целуясь и путаясь в конечностях друг друга. — Канал все еще открыт? — чуть иначе повторяет вопрос Лёша, и Паша уже не уверен, что они всё еще говорят про серьгу. Потому что атмосфера как-то изменилась, и он внезапно очень ясно осознает здесь и сейчас. Они снова наедине на кухне, но между ними столько всего: совместная работа, Пашин уход, Юлина измена и почти смерть Фомы. Паша хочет злиться, хочет чувствовать себя обманутым, несправедливо обиженным. Он правда пытается. Но один взгляд на Лёшу, которого даже слишком глубокий вдох выбивает из строя на несколько минут, и в голове одна мысль: «Слава богу, что живой». Паша знает, что Фома может справиться без него. Будет обкалываться обезболами и заставлять себя двигаться через боль, чтобы в конце концов потерять сознание где-нибудь на лестнице и разбить себе голову. Паша не может ему этого позволить. Не может позволить нескольким самым страшным минутам в своей жизни снова повториться и потом жить с этим. Он так не боялся даже когда потерял родителей. Может быть, потому что не сразу осознал, может быть, потому что тогда уже было поздно бояться, а Фома — Лёха, его Лёха, который был рядом с детства — буквально умирал у него на руках, и никаких гарантий на хороший исход не было. Паша никогда бы не хотел пережить это заново. Поэтому он просто не знает, что делать с тем, что уютное и простое «как раньше» сейчас придавлено жестким и неприятным «недавно». Да и булавка осталась в квартире в Питере, поэтому Паша отвечает на все прямые и непрямые вопросы сразу: — Не знаю, Фома. Лёша никак не меняется в лице, нет ни злости, ни расстройства, ни агрессии. Но Паша ловит его взгляд, полный чего-то тяжелого, тщательно сдерживаемого, и мгновенно делает шаг к дивану, опускаясь перед ним на корточки. — Ты как? — Нормально, — заученно отвечает Фома. Паша не переспрашивает. *** Фома не просит, но Паша помогает ему справляться с такими простыми и одновременно непосильными вещами, как одевание, перемещение и выполнение медицинских рекомендаций. Торшер превращается в стойку для капельницы, на тумбочке у кровати располагается огромная аптечка, в которой умещается небольшой фармацевтический склад, а в спальне повисает запах лекарств, как бы Паша ни пытался его выветрить. Спальня на втором этаже, с выходом на террасу, но Фома все равно упорно сползает на первый, чтобы не оставаться в одиночестве четырех больничных стен, от которых он сбежал. Паша ничего не говорит, просто помогает спуститься, даже если вечером приходится тратить на подъем по десять минут. Была бы воля Фомы — он бы спал на диване, но Паша знает, что ему больно. Что пулевые в груди и спине не дают ему улечься удобно вообще никак, а любое движение — целый подвиг и вспышки боли. Они не говорят об этом, но Паша знает, что мягкая кровать намного более щадящий вариант да и перевязывать Фому намного удобнее там. А еще там они могут спать рядом, и Паша может следить, чтобы никто и ничто не прошло мимо него. Удивительно, как некоторые навыки не ржавеют, и, накладывая свежие повязки, Паша в очередной раз понимает, что правильно он в школе прогуливал допризывную подготовку ради медицинской. Девчонки тогда смеялись, конечно, но у него была причина, он же с Юлькой дружил, вот и приходил типа к ней. О настоящей причине, которая включала Фому, подворотню, придурка с ножом и очень много крови, не знал никто. Паша даже Фоме тогда не признался, насколько испугался своей глупой беспомощности. У Лёши был длинный глубокий порез на руке, кровь хлестала, и Паша хотел помочь, не боялся, не застыл, он просто не знал, что делать, догадался только прижать своей футболкой покрепче и пойти вдвоем к Окунько. Пока Юрий Васильевич их ночью вез в больницу и не ругался только потому, что на заднем сиденье его все равно вряд ли бы кто-то слушал, Фома всю дорогу успокаивал Пашу. Мол, все хорошо и не больно почти, а что футболка уже от крови мокрая насквозь, так это мелочи, только выглядит страшно. Паша ему, конечно, верил, ровно до того момента, как Фома едва не упал, когда у него закружилась голова в приемном покое. Ночевать они тогда должны были у Паши, но Окунько настоял, чтобы Лёша остался под присмотром матери, а Пашу отправили домой. Стоит ли говорить, что уснуть он так и не смог, пока на следующий день не пришел к Фоме, едва его мама ушла на работу? Они тогда прогуляли все уроки, умостившись на узкой Лёхиной кровати вдвоем и проспав почти до вечера. Тот случай был одним из многих, но запомнился лучше других. Чем больше Паша узнавал, тем больше убеждался, что своевременная правильная помощь может спасти жизнь, и тем активнее пытался получить больше знаний, благо, практики всегда хватало. Тренировался на себе после уличных драк и на Лёхе, когда тот в очередной раз впрягался за него, потом даже расширенные курсы прошел уже на работе. О том, что было бы, не реанимируй он Фому до приезда скорой, Паша старается не думать. Но стоит прикоснуться к бинтам, поймать запах лекарств, споткнуться взглядом о медикаменты, и мозг мгновенно возвращается в тот страшный момент на даче, когда Фома просит побыть с ним. Он, конечно, как в детстве, убеждал, что не больно и совсем не страшно, зато Паше было страшно за них обоих. И сейчас, стоит только ему задуматься о том, что Юля сбежала в Лондон, предварительно попытавшись изменить ему с Лёшей, внутри вспыхивает только срочная потребность увидеть, что Фома жив и в порядке настолько, насколько может быть. Они ничего из этого не обсуждают, но спустя три недели, стоя в деревенском магазине на кассе, Паша спрашивает: — Скажите, а у вас есть булавки?