Пограничное состояние

Принять ухода неизбежность И смерть обнять свою как жизнь, Оставив за собой лишь нежность.

      Жизнь... оказалась поразительно хороша в издёвках. Смерть не улыбалась, как бы к ней ни напрашивались: никогда даже не попадалась на глаза, не будучи заинтересованной, как тогда казалось, в такой душонке. Жизнь же противно ухмылялась и подбрасывала всё больше испытаний на прочность. Баталии сводились к одному: не хотелось ни жить, ни умирать. Самое мерзкое состояние, из которого не было никакого выхода. Состояние, в котором не было ни «плохо», ни «хорошо». В нём было легко отыгрывать обычного человека без тяжёлых и навязчивых мыслей, но послевкусие после каждого акта этого театра было горьким, жгучим.       На одном из сеансов терапии, который впоследствии за дверьми подвергся потоку скептицизма, советовали искать радости во всём. Пришлось подчиниться, но не из надежды, а из вежливости к попыткам специалиста — и жалости к потраченным деньгам, наверно, тоже. По скромным заключениям, правда, радостью в итоге можно было назвать отсутствие катастроф: ночь без кошмаров, рабочий день без замечаний и штрафов, отсутствие назойливых взглядов, прикованных к оголённым участкам кожи, покрытым либо старыми, либо относительно свежими следами бойни с ментальным здоровьем. Истинное счастье убегало в междустрочье других, чужих историй, где всё было ярче, где была жизнь, а не существование.       Иногда от советчиков проскакивала фраза, что забота о ком-то поможет вытащить и себя. Заявление спорное, но им явно популярно пользоваться. Домашние животные появлялись в жизни благодаря близким друзьям, знавшим, что творится в душе на первый взгляд яркого человека. Те рассчитывали на удачу, надеясь, что передают живое существо не эгоисту, а человеку, которому будет жаль оставлять своего маленького друга на этом свете в одиночестве. Что ж, им и впрямь везло — предавать маленькое чудо, смотрящее огромными глазами, полными благодарности, не хотелось. И как бы ни хотелось благодарить друзей в ответ, в глубине души всё равно скреблась противная уверенность: это не спасение, а жалкая отсрочка. Это не вдыхало жизни — лишь угнетало почти абсурдной ответственностью и тоской.       И странное дело — ни одно животное не отрекалось от нерадивого хозяина. Не убегало. Если заболевало, то поправлялось стремительно — ещё до того, как было помещено в переноску, чтобы отправиться к ветеринару. Они жили, вопреки всему.       Поразительная стойкость питомцев нашла своё объяснение многим позже, когда Жнец, загнанный человеческой живучестью в тупик, начал выискивать этому объяснения. Знание ничего не облегчило — лишь усложнило, отяготив существование обоих: кто-то мог забыть о выполнении миссии, а кто-то — о завершении тернистого пути своими или чужими руками.       Впрочем... второе и так стало уходить на дальний план.       Мысли не покинули с концами, но явно остались приглушёнными под гнётом глубокого голоса Каспера, пробивающегося в рутинных обстоятельствах всё чаще и чаще. Его присутствие не было панацеей, но вполне сходило за качественное обезболивающее.       С ним и впрямь притуплялась боль. По большей части моральная, но физическая тоже отступала сразу же, стоило Жнецу появиться в поле зрения сперва на экране, а после — в комнате. Волшебство этого влияния не хотелось нарушать закономерным вопросом, специально ли он это делает, или это просто психосоматика. Голова оставалась приятно пустой, когда после работы удавалось зашторить окна, включить на фон что-то незамысловатое и просто лежать на чужой груди, любуясь всё ещё живым и благоухающим букетом подсолнухов.       Каспер продолжал настаивать на прямой ассоциации с этими цветами, даже когда понял, насколько тёмные пятна покрывают его Солнце. Когда увидел рассечённые в разных траекториях руки и бёдра.       — Ты после совещаний выглядишь так же, — пошутил он, указывая на один из самых низких цветков — в долгоиграющем букете он сдался первым, стыдливо опустив потускневшую головку.       — Остроумно.       — Зато правдиво. И букет от этого хуже всё равно не стал.       — Сам себя не похвалишь...       — Я не о том, — покачал головой Каспер с особой серьёзностью, мягко укладывая ладони на израненные руки. — Нет ничего идеального.       В общих чертах создавалось впечатление, что произошло перевоплощение в безусловно любящую зверушку, за которую несут ту самую абсурдную ответственность. Сама Смерть, по сути, теперь уговаривала жить. Её жнец находил не садистскую красоту в увядании, заверяя, что тёмные пятна — часть картины, а не повод раздирать, разрезать холст с особой жестокостью. Его пальцы, привыкшие забирать жизни, теперь учились оберегать: затягивать бинты, поправлять одеяло, удерживать от необдуманных поступков.       Они учились жить, изначально сойдясь для смерти.