променад.

боря, если и брал с собой в сумку какую-то литературу, то всегда томик бродского. не выбрасывал, даже когда отец просил. даже когда строгий полицейский взгляд прижимал к полу за интерес к эмигрировавшему поэту. у бори в такие моменты руки по привычке за голову поднимались, зубы начинали скрипеть. хотел бы он в такие моменты быть сиротой или иметь отца-алкоголика, всяко лучше, чем чужой человек, принадлежащий режиму, далеко не семье. увидел бы отец плейлист друга своего сына - была бы сомнительная причина начать копать глубже и завести в сыром отделении дело на очередную народную 228.1. у вани на рингтоне начало одной из старых песенок нойза мс. не форс, но узнаваемо. возможно уже внесена она в список запретный. даже боря с первых нот узнавал. что-то про бесконечность. хенкин выдыхал с облегчением, что не оксимирон, что не какой-нибудь самодельный бит вани, сделанный на старой миди-клавиатуре в попытках косить под абстракт питерских рэперов начала 10х. боре давно пора было признаться себе же, что от любых проявлений кислова тошнило. они ведь даже никогда не были в питере, а может так хотелось. особенно ване. он неловко и осторожно вписывал в каждый питерский реалий их обоих, забыв о том, что "их" как обобщающего фактора не существует. хенкин помнит, как в старом их убежище где хранили ружье и шмаль, ваня всё слагал про улицу дыбенко так, будто был там. про больницы заброшенные и жуткие, про клуб, в который "надо сходить хотя бы раз, слышишь, там же зарождался баттл-рэп, помнишь я включал? хэнк, ты нихуя не слышишь." а боря не помнит и не слышит, потому что и не хотел. он заснул на середине второго раунда, так и не выучив карикатурные клички рэперов. он не хотел смотреть на экран демонстрирующий яркие вспышки клуба и чьи-то язвительные панчи вброшенные оппоненту с харизмой, он хотел смотреть на ваню. в моменте на такого настоящего, заинтересованного. но боря вновь не осмелился прикоснуться себе к чужим волнистым волосам, что пропахли химозой. посчитал, что притвориться заинтересованным неплохой вариант. но более благоприятный вариант для кислова был бы расход навсегда и блокировка друг друга. ваня в следующий раз скажет: лучше просто будь собой. кислов притворится, что настоящий хэнк интересен ему. каждый раз когда они ехали куда-то он надеялся на простую, жалкую случайность: жестокую аварию, внезапный арест от сине-белых машин, а может и на начало войны. что угодно, что сможет оправдать его внезапный уход и нож в спину боре, не опозорив кислова в чужих, но всё ещё ярких глазах. будто есть надежда что они осветят путь и смоют грехи. ваня снова хочет уткнуться носом в синий трэшер, словно исповедью перед могилой, которую сам себе вырыл, в попытке задушить себя же синими чужими рукавами. вдохнуть полной грудью запах чужой семьи и дешевых сигарет импортных с минска. тех самых, что когда-то кислов прилюдно похвалил, а боря слепо поверил. повёлся в очередной раз, может даже в сотый. никогда ваня не курил их. и в минске он не был. пока пальцы кислова - такие тонкие, поцарапанные о множество заборов в попытках сбежать, касаются чужих, теплых рук - ване не страшно ничего. его не загрызет собственная гниль, не задушит выдуманная фигура отца, не настигнет тоска, не покажется слишком реальным трип, открывающий единственный путь к свободе - окно на последнем этаже панельки у моря. но ваня снова забывает быть честнее, забывает изобразить сочувствие когда надо, включить когнитивную эмпатию вдруг, когда боря на одном из допросов в участке слезно взглядом попросит сознаться. и внутри всё сожмётся. точка невозврата. перевернётся с автократии на диктатуру и вернется в демократию обратно, как на родину, в которой не ждут. и он забыл своё имя, исповедь, забыл где хранил пару граммов, не жалея. не мог вспомнить, где выронил стеклянную трубку прокуренную солью до изнеможения. до собственной дрожи и паранойи без конца. помнит лишь то, как его запачканные своей же кровью и тошнотой руки касались чужих, но приятных на ощупь запястий. даже этот холод кожи въелся в память плотнее отцовского, могильного тепла, заполнив последние свободные от деструктива отсеки сознания. кислов смотрит впервые отчаянно, осознанно, почти виновато. словно раскаявшись, не выдерживая роль агента на допросе. клялся, но раскололся. мир бори разрушается постепенно, каждую новую трещину наносит своим молчанием ваня, умоляющий в своё время быть откровеннее, а сам не хотел попытаться, не считал даже нужным. молчание походит на равнодушие, которое бьёт в сплетение сильнее отца. боря не подозревал, что есть что-то больнее ментовского ремня. руки хенкина в вечном треморе осторожно закрывают собственные глаза, наклонившись в попытке отрубиться навсегда, словно желая выдавить эту жалкую картинку по номерам с головы: промозглый участок в сером дворе, старые стены напоминающие о детстве, ваню. выдавить свои жалкие попытки исправить и весь накопившийся гной в душе. выдавить из себя то самое почти забытое воспоминание, которое всплывает в болезненном, изменённом сознании с каждой затяжкой дыма. воспоминание обжигающее сильнее и без того оголённую душу, принимающую любой удар. воспоминание, в котором ещё хотелось дышать, небо казалось безмятежным, как простор крымских сопок у моря. в котором всё ещё хорошо, а боря умеет искренне улыбаться. в котором ваня, ещё не имея совести и смелости безбожно соврал, посмеиваясь нежно, шепча в шею боре: "ведь пока ты со мной - мы оба свободны, я останусь с тобой." на пачках сигарет всегда есть предупреждение о зависимости и скорой боли что наступит и разрушит изнутри, но при знакомстве с кисловым борю никто не предупреждал. его личная опухоль. боря больше не верит ване, свободе. и себе.