— Не забывай!

Ночь уже давно заявила свои права на многих людей, позволив им погрузиться в сон, однако, ночь Евгения на сей раз грозилась быть вовсе без признаков сна. В комнате было душно, даже несмотря на настежь открытое окно, из которого, казалось, только недавно можно было видеть яркий закат. Запах старой бумаги, недавно открытого мужчиной вина и старого табака вился по воздуху, будто пытался что-то напомнить. Однако, мысли мужчины были заняты другим. Онегин сидел у стола, не шевелясь. В чернильнице было много чернил, но вот уже который час их количество не менялось. Письмо, начатое час назад, так и осталось на бумаге лишь обломком фразы: «Завтра, быть может...» Он не дописал даже это, глупо было питать надежды на то, что письмо будет отправлено. Да и не знал он, кому это стоит прочитать. Скорее всего, он записывал лишь для себя, однако, даже с собой он не мог быть полностью честен. Ужасно, как быстро всё перестаёт иметь смысл. Часы в соседней комнате пробили два раза. Онегин повернул голову к двери, будто ожидал звука шагов. Но в коридоре стояла гробовая тишина, и верно, поздняя ночь. Он не знал, чего хочет. Чтобы Ленский пришёл? Чтобы не пришёл? Разобраться в себе казалось легко, однако на деле это было слишком трудно даже для Онегина. Потянувшись к бокалу, он сделал глоток, не чувствуя вкуса. Онегин встал. Почти в два шага прошёлся до окна. Двор был пуст. А сад, такой приятный глазу днём, сейчас же лишь чёрная груда теней. Он знал: Ленский не спит. Так же, как и он, тот не может спать. Лишь потому что утром кто-то из них будет лежать на земле. И потому что оба думали о том, сколько им нужно друг другу сказать. Онегин не ложился. Кровать стояла за спиной, аккуратно заправленная, но как будто и не для него. На полу валялась перчатка. К удивлению, совершенно чужая, белый шёлковый материал не принадлежал Евгению. Он поднял её, повертел в руке. Не сразу понял, откуда она. Потом вспомнил: утро, когда Ленский пришёл назвать время дуэли. Снял перчатку, пожал руку. Однако, она всё же осталась здесь, по стечению обстоятельств. Удивительно. Онегин не вернул её к обладателю, как только заметил находку. Сжал — и оставил в руке, не признавшись в том, что перчатка у него. Страха не было. Но что-то странное сидело в груди, тёмное, неподвижное. Нечем было занять ни руки, ни мысли. Он вернулся к столу. Положил перчатку рядом с чернильницей. Через несколько минут случилось нечто. В дверь не постучали. Просто щёлкнула ручка, скрипнули петли, экая наглость, присущая лишь одному человеку. Ленский вошёл молча. Пальто наспех накинуто, воротник поднят. Весьма глупый вид! Онегин только кивнул. — Спите? — спросил Ленский. — Очевидно. Он остался у стены. Онегин не предложил сесть. Они оба делали вид, что не знают, зачем он пришёл. Прошло, может, полминуты. Может, больше. — Я просто… — начал Ленский. Онегин поднял взгляд. — Не стоит, прекратите. Ленский чуть улыбнулся. Без веселья. Грустная улыбка ему не шла, однако ничего нельзя было поделать. Просто кивнул, будто согласился на правила. Онегин хотел что-то сказать. Не знал, осудить, пожалеть, извиниться, уколоть. Слова не собирались, он письмо то не смог написать, а вживую сказать слова ещё на несколько уровней сложнее. Он просто смотрел на него. Онегин не думал о дискомфорте пришедшего, но он был готов к тому, что тот уйдёт очень быстро. Онегин сидел, Ленский стоял — между ними оставалось полметра. Онегин вдруг понял: если тот уйдёт сейчас — не останется ни одного момента, где можно просто помолчать рядом. Всё станет или слишком поздно, или слишком не к месту. Он медленно поднял руку. Дотронулся до пальцев поэта, осторожно, почти как к чужому, будто проверяя на реакцию. Ленский вздрогнул. Не от испуга — от неожиданности. Онегин не отпустил, сочтя реакцию нейтральной. — Я не знаю, зачем ты пришёл, — тихо сказал он. — Но если бы не пришёл — было бы хуже. Ленский посмотрел на их руки, пытаясь найти хоть пару слов, переходя на "ты". — У тебя такие холодные пальцы... — Désolé, c'est ma faute! (фр. "Извини, моя вина") Ленский медленно опустился на колени рядом с креслом. Его лицо оказалось близко. Не нарочно, не романтично. Просто так вышло, из-за разных поз собеседников. Онегин провёл пальцами по его руке — по костяшкам, по запястью, выше. Медленно, будто запоминал, как это делается, если и делается это... в последний раз. Ленский прикрыл глаза. Онегин коснулся его шеи, легко надавил на плечо, провёл ладонью по линии подбородка. Всё ещё без поцелуя. Ни один не спешил. — Это неправильно, — сказал Ленский. — Всё, что я делал в жизни правильно, — ничего не стоило, mon cher. (фр. "мой дорогой") Онегин обвёл мизинцем угол губ. Ленский поймал его руку, прижал к груди. Сердце билось. Так сильно и быстро, как никогда. — Ты этого хочешь? — спросил он, сам не понимая что точно имеет в виду. Онегин не ответил сразу. — Хочу, но не только этого. Ленский склонился ближе. Их лбы соприкоснулись. Поцелуй случился не резко — просто плавно стал продолжением прикосновения. Не глубокий, никто не спешил опошлять это соприкосновение губами, поцелуй был нежным, но достаточно смелым. Онегин держал его за шею. Ленский же положил ладонь ему на грудь. В этой тишине казалось, что они существуют только в точках соприкосновения. Всё остальное полностью исчезло. Когда они отстранились, оба вновь не находили слов. Онегин не знал, как правильно сидеть, если только что целовал человека, которого должен убить. Он не знал, можно ли смотреть тому в глаза — и всё же смотрел. Ленский молчал. Только чуть крепче сжал его руку. Онегин опустил взгляд. Их колени почти соприкасались. Он провёл пальцами по ткани — коснулся чужой ноги. Ленский подался ближе. Дыхание — неровное, горячее. Слышно, как тот сглатывает подступающую слюну. Онегин поднял руку. Провёл вдоль позвоночника — сквозь ткань, сквозь плащ, будто даже сквозь кожу... именно так это ощущал Ленский. Он же и выдохнул. Лицо уткнулось в изгиб шеи мужчины. — Ещё чуть-чуть, и я не смогу... — сказал он глухо. Онегин положил ладонь ему на затылок. — Я не прошу тебя ни о чём, mon amour. (фр. "моя любовь"). Он чувствовал, как пальцы Ленского вцепились в его одежду. Дрожали, как будто держался за что-то последнее что у него осталось. Онегин наклонился. Коснулся губами мочки уха. Потом — шеи. Ленский прижался ближе. Грудь прижата к груди мужчины напротив, а вот ноги — уже раздельно. Их дыхание стало одинаковым. Рваным, будто единым. Онегин скользнул ладонью под плащ. Коснулся поясницы. Медленно, очень медленно. Ленский отпрянул. Чуть восстановив дыхание он начал: — Мы ведь... Онегин прикрыл глаза. — Верно. Тишина. Оба тяжело дышали. Ни один не смотрел в глаза. Потом Ленский взял его за запястье. — Только пообещай мне не забыть этого, Женя. Онегин провёл большим пальцем по его руке. — Боюсь, что это станет последним моим воспоминанием? — Не смей так говорить, Женя, не смей. — Но ведь тогда — твоим. — Пусть так. Ленский прижался лбом. Долго стоял так. Потом прошептал: — Только не забывай.

***

Утро было немым. Иней лежал на стволах деревьев как следы от несуществующего снега. Ленский шёл первым. Не оглядывался. Онегин же за ним. Площадка для дуэли была неровной. Как и впрочем всё между ними... — Это абсурд, — вдруг сказал Ленский, глядя на место дуэли. — Я... Он не договорил. Касание. Онегин дотронулся до его пальцев... так тихо, мимолётно. — Не сейчас, — прошептал он. — Не делай глупостей. Они стояли друг напротив друга. Шаги в разные стороны разделили их, они нацелились друг на друга, и вот их уже разделяют не только шаги, но и спущенный курок. Выстрел. Только неясно — один? Два? Тишина. А потом вдруг слышится шаг. Медленный, почти нечеловеческий. Кто-то идёт. Уходит? Приближается? Не видно, кто остался. Не видно, кто ушёл. Солнце встаёт. Всё вокруг заперто в янтаре.

***

И если дрожали не руки —

А сердце, что жмёт на курок?

И страшно — не выстрел, а вечные муки

Невысказанных, нежных строк.

— Деваль Сиверский.