Венец забвения

Горит храмовая свеча в предрассветном мраке прохладной залы. Горят глаза старого жреца. Пересохшие губы двигаются, вознося молитву богу Разрушения, покровителю империи Амфореус, которого особенно почитают в её сердце — одноименной столице. Собравшиеся на утреннюю мессу последователи внемлют. По традиции они держат руки раскрытыми, готовыми к незримым ударам. У алтаря в такт словам колышутся тени пламени, яркого, как божественный взор. Почти песнопение. «О Крушитель судьбы… очисти нас в багровом рассвете твоего опустошения, испепели нашу слабость. Даруй нам честь узреть уничтожение и стать его частью. Мы преклоняемся перед твоим предначертанным концом, ибо только в конце рождается начало. Да станет наша воля искрой твоего очищающего огня, твоим оружием в вечной войне с упадком». Молитва в храме завершает уничтожение старого дня, знаменует восхождение нового. Запах благовоний окутывает темную залу, дым клубится меж рядов прихожан, словно ложится в их открытые руки. Сотни лет назад, до Разрушения, властвовала богиня Порядка. Она не вела народ к краху, но и не вела к победам. Её истина была в том, чтобы упорядочить империю под властью суровых законов; уподобить жизнь подданных винтикам в огромном механизме, который предназначен запечатлеть вечность и её незыблемые устои. Истина была в том, чтобы остановиться и застыть во времени, в неподвижной красоте. Затем Порядок поглотила другая истина: неподвижность приводит к гниению, неизменность становится оковами. Разрушение разломало выверенную логику Порядка. Оружием стала необузданная, чистая ярость, высшее проявление свободной воли, которой было тесно в клетке, не признававшей случайностей, отклонений от закона. Холодные и архитектурно совершенные святилища Порядка пали. На их месте возвели храмы Разрушения из необтесанного темного камня, полные огня свечей. Говорят, иногда, во время особенно пылкого откровения, прихожане могут увидеть в пламени сгорающий силуэт. Ощутить присутствие бога. На фресках, амулетах или в священных свитках не изображают лик Великого Разрушителя — лишь его знак. Не принято. Истинное разрушение означает и разрушение себя во имя себя всего нового; бесконечную смену облика, перерождение, закаление души и тела, уничтожение памяти. Ложные фантазии об облике бога не приветствуются. Его песнь звучит в звоне клинков, в грохоте воинских доспехов, в яростном рёве гладиаторов на арене. Он — сила, что ведет империю к краху и возвышению, к поражению и победе. Последователи могут представить, как он выглядит, как взирает на них в вышине с Небесного трона, очертания которого видны во время битв в амфитеатре Пламени. Но когда они пытаются сложить об их боге песню, нарисовать картину или посвятить ему пьесу, их нутро немеет, мысли путаются и опустошаются. Священный образ неспособен воплотиться через неподготовленные умы. Ни истинный облик, ни имя бога смертным неведомы. Его иных имен среди народной молвы не счесть: многие умалишенные думают, что им, как достойнейшим, во сне или в видении открылась истина. У каждого она своя, поэтому так и не стала общей. Крушителя судьбы восславляют ежедневно. Прихожане всегда вольны прийти не только на мессу с проповедями и молитвенными песнопениями, но и на мессу крови, плоти и стали. В амфитеатре Пламени песнь Разрушения рвется из сотен глоток распаленной толпы, звенит в каменных стенах и льется вместе с кровью, пятнающей песок под ногами гладиаторов. В храме разрушается и возрождается дух, на арене — тело. Это святилище боли, жертвенный алтарь. Представление, восхваляющее силу, волю жить и сражаться. Сегодня сражение особенно зрелищное, театральное. В воздухе стоит густой запах пота, смешанный с духотой предзакатной жары. Доспехи и оружие блестят на нещадно палящем солнце, песок раскаляется под ногами. Разыгрывается сцена между двумя бойцами. По сюжету один из них — искусный мастер кузнечного дела, а другой — его величайшее творение, Живой клинок, который создатель решил проверить на прочность. Сражаются не младшие и не старшие гладиаторы, а чемпионы — лучшие из лучших. Те, кто достиг вершины мастерства в бою. Фаенон как раз из таких. Он сражается в роли ожившего оружия, облаченный в темные доспехи, изображающие острие клинка. Сражается Фаенон коротким мечом, гладиусом. Его противник, Хартонус, играет Кузнеца. Это высокий гладиатор с внушительными и каменными мышцами, давний товарищ Фаенона по лудусу, гладиаторской школе. Одет он в легкий кожаный доспех, напоминающий фартук оружейника, и размахивает огромным молотом. Их бой, длившийся более часа, близится к концу. В первом акте средь декораций из наковален и жаровен Кузнец выковал оружие, направлял на Живой клинок удары молота. Тот выглядел таким тяжелым, что казалось, будто державшее его древко вот-вот треснет и надломиться. Во втором акте Кузнец искал изъяны и слабые места в Живом клинке, испытывал свое лучшее творение всё более изощренными ударами. И вот последовал третий акт. В зависимости от того, что решат вершители истории — зрители с оглушительными криками и пальцами, поднятыми вверх или вниз — наступит один из финалов. Кузнец либо всё-таки найдет в оружии изъян и повергнет свое творение во имя Разрушения, либо Живой клинок победит господина в бою и докажет, что совершенен. Фаенон стоит в полумраке у входа на арену, там, где за решетчатой дверью его почти не достанут взгляды толпы. Небольшая передышка перед очередным выходом. «Последним», подумал бы он, но давно отучил себя от этого слова. Последний, но только сегодня, потому что вскоре это повторится вновь и вновь. На все воля организаторов и богатых патрициев-спонсоров, жадных до власти и зрелищ. Особенно одного… наиболее выдающегося патриция. Формально амфитеатр Пламени принадлежит городскому магистрату, но его советники всегда рады заключить выгодную сделку. Владеть можно не только на бумаге. Власть над одним из главных «храмов» Разрушения означает власть над умами. Вот, к чему спонсоры стремятся на самом деле. Некоторые гладиаторы, как Хартонус, в свою очередь пытаются заработать достаточно денег, чтобы выкупить свободу у владельца школы гладиаторов, ланисты. Свою свободу Фаенон давно выкупил у их ланисты Аглаи, которая со вздохом отпустила «прекраснейшего из её гладиаторов». Теперь он стремится только пережить этот день, а затем следующий. Может, что-то хорошее из этого и выйдет. Фаенон поправляет чуть ослабший ремень наруча и оттряхивает гладиус от песчинок. Ребра ноют тупой, пульсирующей болью после неудачного падения, но грех жаловаться. Сегодня обошлось почти без ран. Раны волновали его когда-то, но не сейчас. Не с тех пор, как его тело… изменилось. Путь к изменению был тернист. Началось всё с гладиуса из темной стали, который Фаенон держит в руках. Подарок того самого выдающегося патриция, Летоса. Подарок Летос преподнес внезапно и бесцеремонно. В тот день всех гладиаторов школы, где жил Фаенон, всполошила юркий гонец Трибби. Её копну рыжих волос и топот шустрых ног заметили ещё издалека, до того, как она подлетела к воротам, ведущим во дворик их лудуса. С собой Трибби принесла сверток из дорогой пурпурной ткани. Под палящими лучами солнца её цвет казался особо насыщенным. Гладиаторы зашептали: «Таинственный благодетель послал дар Фаенону!» Хотя благодетель был не таким уж тайным: многие предполагали, что это тот самый богач в шелковой расшитой тоге, смуглый как тень и белесый как призрак; его волосы казались пепельными, глаза янтарными. Он завладел вниманием горожан с первого дня. Летос недавно объявился в столице и вел переговоры с магистратом о спонсорстве боев во имя Разрушения. Позже он выкупил себе одну из престижных вилл недалеко от амфитеатра Пламени. Простой народ поговаривал, что Летос выкупил и сам амфитеатр Пламени, но более образованные люди понимали, что советники магистрата никогда бы не пошли на такое. Скорее, состоялась взаимовыгодная сделка, от которой невозможно было отказаться. Затем Летос попытался заключить сделку с Фаеноном. Впервые это было на арене, после боя, во время хорошо спланированной встречи, замаскированной под случайную. Его голос был тверд и манил обещаниями богатства, золота. Золотой клетки. «Я видел, как ты сражаешься, Фаенон. У тебя редкий дар: ты убиваешь без ненависти, как стихия. Я хочу, чтобы ты был моим чемпионом, а взамен будешь щедро вознагражден. Сражайся только для меня, и твое имя станет легендой». Фаенон готов был по-доброму рассмеяться. Его имя уже стало легендой. Сколько же он повстречал таких самоуверенных «покровителей». Сколько лет рабства он пережил, прежде чем выкупить свободу у ланисты Аглаи. Никогда больше. Нет ничего дороже свободы. Особенно — свободы воли. «Это щедрое предложение. Позвольте мне его обдумать, господин», уклончиво ответил Фаенон. Летос приблизился, и взгляд его янтарных взгляд вцепился в Фаенона, словно в добычу. Он сказал: «Думай. Но знай, для меня стало делом чести заполучить преданность лучшего воина империи Амфореус. Своего рода… вызовом». Ждать Летос не умел. Приступил к завоеванию. Открывать подарок Летоса на виду у всех Фаенону не хотелось, но было слишком поздно. Товарищи уже окружили его у ворот во дворик лудуса. Хартонус похлопал Фаенона по плечу размашистой ладонью. «Давай, ну же! Грех такое не открыть! Разве тебе не интересно?!» Фаенон неспеша открыл. Внутри свертка лежал гладиус из темной стали с витиеватыми узорами. Фаенон слышал про такую неоднородную сталь, завораживающе красивую и необычайно прочную, но никогда не видел её лично. А теперь он может обладать ей.? «Было бы кощунством не принять такой дар», добавила ланиста Аглая, ценившая всё завораживающее и красивое. Помимо лудуса она заведовала ещё и самой престижной швейной мастерской в Амфореусе. «Помню день, когда ты выкупил у меня свободу, и я по традиции одарила тебя деревянным мечом рудисом… а теперь ты получаешь подарки совсем другого уровня и качества». В её голосе звучала по-матерински добрая усмешка. Воспоминание женщины, которая взрастила в Фаеноне воина, заменила ему родителей; купила у работорговцев исхудавшего сироту, попавшего в неволю после разрушения его родной деревни, и привела его к титулу одного из лучших гладиаторов Амфореуса. Гладиус Фаенон взял, но не принял, не посчитал своей вещью. Он намеревался при первой же возможности поговорить с Летосом о подарке, вернуть его, если потребуется. Душа металась. Фаенон не любил такие «подачки», не любил свою «работу». Однако она приносила ему баснословные деньги, и это было единственное ремесло, которым смогли овладеть его руки, способные лишь держать оружие. Нужно просто отнестись к этому по-другому, да. Ему подарили инструмент для его ремесла, не более. И инструмент был превосходного качества. Разумеется, Аглая настояла, чтобы уже на следующий бой Фаенон вышел с этим гладиусом. Летос непременно объявится в ложе, непременно будет наблюдать за сражением, подобно тому, как за ними всегда наблюдал Небесный трон. И даже если Фаенон уже обрел свободу, как гладиатор лудуса он должен поддерживать репутацию школы. В конце концов, он всё ещё спит здесь в своей скромной каморке, убираемой слугами; ест пищу, приготовленную кухарками; носит одежду, выстиранную прачками. Он всё ещё… должен, но уже не так, как раньше. Он благодарен. С тех пор, как Аглая отпустила Фаенона, тот пробовал уйти из гладиаторского ремесла. Пытался податься в подмастерья к одному ремесленнику, мастеру по коже и дереву. Каждую свободную минуту проводил в его светлой мастерской, полной вдохновения и творчества, жадно впитывал новые знания. Думал, научится делать ножны для оружия, кошельки, сумки или даже обувь. Может, однажды сумеет превратить кусок дерева в посуду или мебель. Это была мечта созидания. Но он — подданый империи Разрушения. В день, когда Фаенон должен был выполнить свой первый заказ, мастерская сгорела вместе с мастером. Нелепая, досадная случайность. Будто подстроенная. Точная причина пожара остается загадкой по сей день: то ли мастерскую поджег тайный недоброжелатель и конкурент, то ли дело было в том, что мастер слишком часто работал допоздна, засыпал на месте и не следил как следует за свечами и печью. Его родные так и не знают правды. Фаенон помог им достойно проводить мастера в последний путь, и скорбел вместе с ними. Затем он нанялся охранять небольшой торговый караван. На этот раз никто не сгорел. На третью ночь их путешествия они попали в засаду, силы разбойников превышали многократно превышали силы охраны. Выжил только Фаенон. Караван он смог отвести к месту назначения, но больше дел с охраной не имел. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, подумать. Одно дело, когда калечишь на арене таких же готовых на смерть, как и ты. Совсем другое дело, когда люди умирают рядом с тобой, но не от твоей руки, а от чьей-то ещё… более могущественной и сильной, чем можно себе представить. Боги будто смеялись над ним. Один вполне конкретный бог. Фаенона назвали бы «безбожником», если бы он хоть раз правдиво обсудил с кем-то свои верования, но он не смел. Его кредо в том, чтобы всегда надеяться только на себя, и никогда — на бога. Даже если его присутствие так же ощутимо, как присутствие солнца и луны, даже если Небесный трон всегда пристально взирал на своих подданных, Фаенон верил, что только воля имеет значение: воля не сломаться, упрямство жить. Единственное, что по-настоящему принадлежит человеку, единственное, что нельзя отнять. Богу всё равно. Плевать он хотел на верующих. Устроитель кровавых игр, зритель в самой высокой ложе. Не зря его прозвали Крушителем судьбы. Молиться ему бессмысленно, можно лишь ненавидеть или притворяться, что тебе он так же безразличен, как и ты ему. И всё же бог умел удивить. Сжечь, оборвать все пути, ведущие прочь от гладиаторства. Все эти события до ужаса напоминали Фаенону разгром и сожжение его родной деревни, Элизии Эйдес. Тогда он в один миг потерял всё. Родителей, друзей, дом, прошлую жизнь, свободу. Сколько слёз он пролил, сколько криков утопил в подушке, но уже не разобрать, кто виноват: работорговцы, разбойники или последователи Порядка, мстящие за убийство своих. Горели дома, горела деревенская школа, горело тренировочное поле, где Фаенон упражнялся с мечом. Горели его любимые пшеничные поля и деревянные фигурки, что вырезали его маленькие пальцы. Плодородную землю оросила кровь, уют в домах смела разруха. Место, полное радости и счастья, обратилось прахом и выжженой пустошью. После сожжения деревни Фаенона просто продавали из рук в руки, но в конце концов ему повезло попасть к Аглае в гладиаторскую школу. Другой исход мог быть печальнее. И как бы Фаенон не пытался узнать за эти годы, кто стоял за сожжением Элизии Эйдес, не мог найти виновников. Он уже не верил, что найдет… но много лет спустя хотя бы нашел объяснение. На память тот день оставил ему огромную метку, расползающуюся по шее. Всё горело, люди кричали, он пытался убежать, но надышался гарью. Очнулся связанный в пропахшей потом и кровью повозке, с незнакомыми людьми, которые пнули его в живот и приказали молчать, если он хочет жить. Шею слегка покалывало, но не жгло. Незнакомцы будто не имели ничего общего с этой меткой, клеймом, шрамом. Фаенон даже толком не понимал, как это назвать. Рисунок на его шее не походил ни на что из этого. Слишком светлый, словно это была не обгоревшая или рубцованная кожа, а нечто, нанесенное поверх неё. Не грубый отпечаток раскаленного железа, который оставляли на рабах, а искусный узор из крупных линий, напоминавший солнце. Фаенон поначалу пытался прятать метку, но потом обнаружил, что большинству людей всё равно. Метки многих рабов выглядели куда страшнее, чем у него. Потом его приятель Хартонус, увлекавшийся древними сказаниями, попытался убедить Фаенона, что это знак божественной защиты, о котором говорилось в священных трактатах. Эта версия событий быстро распространилась на слуху среди их товарищей в лудусе. Сам Хартонус какие-то трактаты вряд ли читал, как и Фаенон: гладиаторы умеют читать движения противника, но не умеют читать письмена. Значит, услышал эту байку от кого-то. И якобы этот защитный знак объяснял, почему Фаенон выжил при нападении на деревню. Он ещё не знал, что с тех пор выживать придется каждый день в течение многих лет. Сначала в лудусе, потом на арене. В мире, где у него есть свобода, но нет иного предназначения, кроме как разрушать. Иногда кто-то видел в его предназначении дар, способность, даже красоту. Такие, как Аглая. Такие, как богачи, пытавшиеся покровительствовать Фаенону на его пути к славе. Такие, как Летос. Всё же подаренный им гладиус вот уже год как служит Фаенону верой и правдой. Правда, пришлось кое-что отдать взамен. Отдавать он начал ещё во время первого боя с этим гладиусом. Аглая подошла перед началом сражения и прошептала: «Сегодня господин Летос в своей ложе, пришел лично посмотреть на тебя и твое мастерство. Покажи, что его дар не был напрасным». Просьба-приказ. Ослушание означало бы публичный позор для Аглаи и, что страшнее, для Летоса, который захватил власть над амфитеатром, а значит, над жизнью гладиаторов школы. В тот день в лучах заката Фаенон вышел на арену по остывающему песку, под гудение взволнованной толпы и крики надзирателей за боем. Он сразу же ощутил на себе пристальный, жгучий взгляд из ложи. Казалось, тот чувствовался кожей, даже сквозь доспех, будто вездесущий луч солнца. Точно так же на бои обращал взор Небесный трон. Начался бой. Очередное театрализованное представление, восхваляющее красоту боли и Разрушения. Фаенон ещё во время тренировок заметил, что гладиус уж слишком хорошо ложится ему в руку, словно продолжает её — несомненный признак достойного оружия, — но в решающий момент боя случилось что-то странное. Когда противник сделал неожиданный выпад, а Фаенон хотел уклониться, его словно не послушалась рука. Ярость и азарт боя, которым обычно повиновалось тело, словно застыли ледышкой в Фаеноне. Им на смену пришел холодный расчёт, но вел этот расчёт не сам Фаенон. Метку на шее зажгло, и вдруг перед собой Фаенон увидел не противника, а карту уязвимостей. Слабые места, линии разлома, нарисованные неведомой силой. Он занес меч над противником, царапнул лезвием его наплечник, и гладиус будто радостно загудел от его злости. Движения стали невообразимо точными, разительными. Они вели его, а не он их. Когда противник пал, Фаенон стоял над ним, будто очнувшись от пьянящего кошмара, и смотрел на черный гладиус с ужасом. Клинок словно забрал частичку его человечности в обмен на силу. Фаенон слышал, что у северных воинов бывает во время боя свирепое состояние, как у зверя, готового рвать в клочья, похожее на ритуальный дурман, и тогда воин чувствует слияние со своим оружием. Это бывало и с Фаеноном, но не в этот раз. Он был совершенно спокоен, будто безупречная водная гладь. «Ты убиваешь без ненависти. Как стихия», сказал Летос. По правде, на арене Фаенон убивал не так уж часто. Поединки-жертвоприношения проводили достаточно редко, в основном во времена, когда Амфореус настигали засуха, неурожай, наводнение, землетрясение. Тогда всем становилось ясно, что бог гневается на застой и «гниение», посылает своим подданным тяжкие испытания для закаления духа, чтобы слабость была разрушена, и восторжествовала сила. Обычно торжество скреплялось кровью в амфитеатре Пламени, чтобы умилостивить Крушителя судьбы. По правилам таких жертвенных поединков проигравший должен был или действительно умереть, или принять «духовную смерть». Постыдно взмолиться о пощаде, а затем принять аскезу в Святилище юдоли на двенадцать дней и ночей, чтобы очистить тело и душу. Но большинство сражений были похожи не на жертвоприношение, а на театральное представление. Фаенон чувствовал себя актером очень жестокого театра, и гладиус стал его новым реквизитом, который словно питался этой жестокостью. Позже Летос объяснил, в чем дело, но было уже поздно. И вместо того, чтобы противиться, Фаенон принял его объяснение. Вместо того, чтобы вернуть подарок, он позволил гладиусу и дальше питаться своей яростью в обмен на мощь в бою, а Летос назвал это «подготовкой к великим свершениям». Тогда Фаенон ещё не понял, что это за свершения, что за подготовка, и тем более не понимал, что она началась ещё давным-давно, наверное, с разрушения его деревни. А может, со дня его рождения. Могущественная сила обратила на Фаенона свой взор. Это означало, что он словно находится под лучом её мрачного солнца. Когда на некий объект направлен свет, он привлекает внимание больше, чем все остальные: не внимание самого солнца, но внимание неведомых сил. Точно также Фаенон привлекал к себе силы Разрушения, и точно также он не мог встать на путь созидания. Он до последнего верил, что «могущественная сила» — это уготованная ему судьба, необузданный хаос или череда нелепых случайностей, но Летос уничтожил эту веру. Его глаза горели слишком неестественным для человека жаром, чтобы не поверить. В них отражалась кузница миров, горн, который плавит всё сущее за тем, чтобы выковать его снова — сильнее и лучше прежнего. И вот Фаенон отыгрывает в бою роль Живого клинка, сражающегося со своим Кузнецом. Все прекрасно знали, с чьей подачи была одобрена эта идея, но наверняка не понимали, какой здесь можно усмотреть скрытый смысл. Фаенон же видел его вполне явно. Если Летосу так угодно, пускай забавляется. До него были другие идеи и другие представления, бывало, во много раз скучнее и банальнее. Но гладиаторов волновала в первую очередь оплата, а платили щедро. — Фух! Я вроде всё, немного привел себя в порядок, — голос Хартонуса неожиданно раздался у Фаенона за спиной. — Ну что, ты готов к последнему акту? «Друг мой, для меня этот акт далеко не последний…», хотел бы ответить Фаенон, ведь знал, что его ждет после боя, но промолчал и кивнул на дверь-решетку, ведущую на арену. — Конечно. Вперед и с песней! — ответил он в привычной, радостной манере, которая была знакома Хартонусу лучше всего. Притворяться «старым» Фаеноном было легко, потому что он действительно был им когда-то. Теперь… внутри него был Каослана. Не тот, кто владеет клинком, не тот, кого ведет клинок, а тот, кто сам стал им; был выкован карающей и любящей рукой. Хартонуса и Фаенона снова встречает ослепительное солнце и возгласы толпы. Среди них Фаенон всё отчетливее слышит свое прозвище: «Похититель Пламени! Похититель Пламени!» Говорят, так его прозвали за яростный стиль боя, обращающий силу врагов против них самих. За то, что он частенько «похищал» всё внимание в амфитеатре Пламени, и тысячи взглядов были прикованы к нему. Раньше его раздражали эти взгляды. Да, их переполняло обожание, но их было слишком много, и они наблюдали за ним не менее пристально, чем Небесный трон. Теперь Фаенону всё равно. С самого начала на него всегда был обращен лишь один взор, стоящий его собственного внимания. Хартонус поднимает молот, встает в позу. Начало боя провозглашено: последнее испытание для Живого клинка должно показать мастеру, чего он стоит. Ему предстоит убить и превзойти своего создателя или театрально погибнуть от его руки. Хотя зрители прекрасно понимают, что в театрализованных представлениях чемпионов никто не умирает взаправду, иначе искусные воины закончатся очень быстро. Излюбленный гладиус Фаенона снова ведет его. Он делает выпад вперед, пытаясь подобраться к Хартонусу ближе, и при этом уклониться от его тяжелых ударов. Фаенону кажется, что со стороны это смешно: наблюдать, как мечник пытается что-то противопоставить молотобойцу. Однако публика в восторге. Всё-таки идея боя принадлежит мастеру повествования, творителю не только руин, но и человеческих страстей. Фаенон обрушивает на противника град быстрых выпадов. Он не двигается по одной траектории, чтобы его не задел молот. Почти удается задеть Хартонуса, но и его молот проносится на волосок от головы Фаенона. Сила, заключенная в гладиусе, шепчет в сознании: «Ты мог бы разорвать его щелчком пальцев, но сдерживаешься и продолжаешь представление». Да, ведь за него платят. Перед глазами мелькают привычные видения, линии уязвимостей и слабых мест, но Фаенон не спешит воспользоваться подсказкой. Бой и так рискует закончится слишком быстро. Свое время и зрительское внимание они с Хартонусом отрабатывают на славу. В конце, когда они яростно напирают друг на друга, не собираясь уступать, громкий голос просит зрителей жестами решить исход боя. Ожидая исход, Фаенон высоко задирает голову. Небесный трон всё ещё там. Кто-то говорил, что его очертания похожи на корону или венец. Кто-то видел разрушенную башню, силуэт костра, скипетр или остров, вариантов было не счесть. Но все как один признавали, что оттуда, из-за завесы, бог Разрушения наблюдает за своими последователями. Фаенон помнит день, когда выжил в своем первом жертвенном поединке, ещё будучи рабом. Уже тогда ему надоело следовать системе, построенной на упоении кровью и силой, вере в божественную предопределенность. Он сам столкнулся к ней лицом к лицу, но не собирался сдаваться. Под взволнованный шепот толпы он поднял меч ввысь и обратил прямо на Небесный трон: в ту самую точку, где солнце жгло и пылало жарче всего. Раненый, он набрал в искалеченную грудь воздуха; закричал изо всех сил, стоя над окровавленным трупом товарища, чья гордость не позволила взмолиться о пощаде. Его крик был вызовом или неслыханной дерзостью, как потом скажут многие. Но Фаенон принес жертву, принес Разрушение, и требовал ответа. Стоило ему закричать, и амфитеатр испуганно стих на краткий миг. Фаенону показалось, что очертания Небесного трона слегка покачнулись в небе, словно дымка облаков, гонимых ветром. В тот миг он ещё не знал, что его услышали. И тем более не знал, что ещё давным-давно был избран взором Разрушения, которое ждало и готовило его к этому моменту. Он был рожден для этого, и бросил бы вызов небесам снова, если бы потребовалось. Летос убедил его в этом. Сейчас же амфитеатр переполнен шумом. Толпа кричит, пытаясь решить, чем закончиться сражение Фаенона и Хартонуса. В итоге объявляется ничья: пальцев вверх и пальцев вниз насчитали примерно равное количество. Кузнец опускает молот, признавая, что его творение совершенно. В лучах заходящего солнца они расходятся под аплодисменты и удовлетворенный гул, исчезают в глубоких коридорах арены. — Ха! Я всё боялся, что ты мне ненароком сухожилие подрежешь, — с хохотом поделился Хартонус после боя. — Хм. Бок вроде несильно ушиб… — А у меня ребра болят после того, как в стену отлетел! — Фаенон улыбается и шипит. — За царапины тоже извини. Они понимают, что их «жалобы» на боль ничто по сравнению с болью жертвенных поединков или боями, по правилам которых нужно ранить противника по-настоящему, резать неглубоко, но так, чтобы кровь хлестала на потеху толпе. Чтобы иметь роскошь не убивать, им обоим пришлось пройти долгий путь. К Фаенону и Хартонусу подбегают рабы, обслуживающие арену. Одни дают напиться воды, другие помогают снять доспехи, третьи вытирают пот. Целительница Гиацина проводит краткий осмотр. Когда Фаенон освобождается от доспехов, то хочет вздохнуть полной грудью, но её саднит. Он мог бы мигом излечиться, избавиться от этого давящего чувства, но хочет ещё ненадолго задержаться в ощущении своей человечности, которую год назад вверил в чужие руки. Среди рабов, которые обхаживают его, появляется ещё одно знакомое лицо — служанка Летоса, Фантилия. Остальные слуги расступаются перед ней. — Позвольте поздравить Вас с отличным боем, чемпион, — говорит она с восхищенным лицом, но в её голосе, как и всегда, слышится лукавство. — Господин Летос просил передать Вам приглашение на званый ужин в его вилле этим вечером. Он ожидает Вас. Хартонус знающе ухмыляется, но ничего не говорит. Раньше Фаенон боялся, что весь лудус узнает, что он связался с чужестранцем; подпустил того ближе, чем стоило бы; повелся на обещания золотых гор. Одно дело, когда присылают подарки и делают предложения, от которых сложно отказаться, и совсем другое дело — принимать эти подарки и предложения. Некоторые гладиаторы сами мечтали о таком покровительстве. Но завистники, если и чесали злыми языками за спиной, не досаждали Фаенону. Влияние Летоса на амфитеатр Пламени и лудус оказалось слишком велико. Фантилия даже не спрашивает, примет ли Фаенон приглашение, но он всё равно говорит: — Да, обязательно явлюсь, как только приведу себя в порядок. Спасибо. Она кивает и уходит. Когда-то она терпеливо ждала, караулила Фаенона у самого выхода из амфитеатра, чтобы непременно выполнить поручение господина и отвести гостя на виллу, но со временем нужда в этом отпала. Теперь Фаенон всегда приходил сам. На выходе из амфитеатра его никто не караулит. Нагретый песок арены сменяет дорога, мощеная камнем. Улицы города живут своей жизнью, дневную суету продолжает вечерняя. Фаенон идет по знакомым переулкам, мимо таверн, откуда уже доносится пьяный смех, мимо торговых прилавков, пахнущих пряностями. За год он выучил путь от амфитеатра к вилле Летоса наизусть. Фаенон жил на два дома. В лудусе ему всегда были рады, и его всегда ждала маленькая каморка с серыми стенами, одиноким окном и жесткой койкой, где он провел не один год своей жизни. Он постоянно возвращался туда, потому что именно в этой каморке чувствовал себя свободнее всего. Это было только его место, пускай даже тесное, серое и полное давящих воспоминаний. Некоторые его пожитки до сих пор хранятся там. А некоторые вещи хранятся на вилле, где он всё чаще проводит ночи. Пожалуй, это именно вещи, а не пожитки, и большинство из этих вещей он получил в дар. Гребень для волос из слоновой кости; льняная парадная тога, сшитая на заказ; серебряный кубок с гравировкой. Некогда он и мечтать не мог о таких сокровищах, которыми так дорожит сейчас. Более того, он узнал, каково спать на мягкой кровати и подушке, на шелковых простынях. В объятиях, которые хотят сокрушить и возвысить. Фаенон говорит Летосу о том, что ему нужно «личное пространство», что он всё еще дорожит и своей каморкой, и остатками общественных приличий, которые предполагают, чтобы он хоть иногда ночевал у себя. Летос усмехается так, что бегут мурашки. «Ты уже мой. Правда думаешь, будто твои товарищи ещё не поняли, что ты давно греешь мою постель?», спрашивает он, и взгляд его янтарных глаз прожигает насквозь. Фаенон обычно молчит, потому что не знает, что ответить на правду. Дело не в попытке скрыться, а лишь в том, что иногда ему нужна передышка. Весь этот год — одна большая передышка, которую ему обещали. До того, как Небесный трон захочет забрать его снова. Он подходит к резным металлическим воротам виллы, обрамленным колоннами, и его встречают слуги. Ворота открываются без скрипа. Фаенона не устает поражать идеальный, почти пугающий порядок на вилле. Тишина, нарушаемая лишь журчанием фонтанчика и шорохом листвы. Сад с изящными деревьями, идеально постриженными кустами, благоухающими розами без единого увядающего листочка. Словно воплощение поэтического представления жрецов о том, что бог Разрушения был «садовником империи», который искоренял слабость и гниль, взращивал на их месте новые семена. Слуги проводят гостя к их господину. На вилле Фаенон больше не думает о Летосе, образе для чужих глаз. Его встречает Нанук. Иногда он являл свой божественный облик, но не Фаенону, а только Каослане, чей разум Повелителя Опустошения мог выдержать необъятное священное знание. Нанук показывал ему глубины космоса, звёзды, кометы и метеориты, саму планету в форме бесконечной петли, где находилась империя Амфореус. И посреди космоса возвышалась сущность. Подобие смуглого человека с голым торсом, обернутого по пояс темнотой космической материи, с взъерошенными белыми волосами, заплетенными в множество тонких и плотных косичек. Золотое свечение, похожее на магму, заполняло огромную рваную рану на груди, раны в его размотанных на ленты, разрубленных конечностях. Это свечение огнем вспыхивало во тьме и будто лилось по его венам. Чистейшая ярость. Сейчас Нанук не такой. Перед Фаеноном типичный патриций в белой тоге, хозяин дома, восседающий в кресле, расслабленный и неподвижный. Зал, где он сидит, полон мягкого мерцания свечей. На длинном обеденном столе из темного дерева стоят кубки с вином, горячее блюдо из дичи на серебряном подносе, спелый виноград, инжир, гранат, финики. Нанук поднимает глаза, когда Фаэнон входит в зал, но не встает. В его янтарном взгляде нет ничего, кроме всепоглощающей сосредоточенности на нем. — На этот раз не могу поздравить тебя с победой, — холодно говорит он, несмотря на жар во взгляде. С Фаеноном он давно отбросил излишние манеры, перестал даже здороваться. Считал, что странно здороваться с частью себя. — Не всё же побеждать, мой господин. Иногда можно и отдохнуть. Слуги тем временем сервировали ужин для Фаенона, разлили по кубкам вино, по чашам — воду из графина. Затем спросили, не желают ли господа чего-нибудь ещё, получили отказ и удалились. Почуяли, что их присутствию уже не рады. После их ухода голодный Фаенон тут же вцепился зубами в кусок дичи, стал отдирать нежное мясо от кости. Уголок губ Нанука приподнялся. Кажется, его умиляло это зрелище. Когда патриций Летос брал своего верного чемпиона и телохранителя на особенно важные встречи, он требовал от него безукоризненного соблюдения манер. Но наедине с Нануком Фаенон мог быть собой. Его богу нравилось видеть необузданные, дикие желания в движениях любимца. — Не пролил кровь на этот раз, поэтому так голоден? — спрашивает Нанук. Фаенон прожевывает и сглатывает. Мясо было приготовлено с кровью. Он ел так много и быстро, что едва замечал, как заполняется желудок и подступает сытость. — Нет. Просто день выдался длинный. Я очень благодарен тебе за ужин… он будто бы даже роскошнее обычного! Это что, мясо молодого кабана? Нанук поднимает свой кубок с вином. — Сегодня ровно год, как я поделился с тобой силой и пробудил в тебе Повелителя Опустошения. Кажется, у людей принято отмечать памятные события. О. Надо же. — А ты всё еще считаешь меня человеком? — Фаенон почти физически ощущает, как его глаза тоже на миг наливаются золотым свечением, подобным тому, что окутывало божественную форму Нанука. — Я считаю тебя своим, Каослана. На это Фаенон ничего не мог возразить. Он тоже поднял кубок. — За тебя, мой бог. За тебя, силу Разрушения и Небесный трон. Он делает пару глотков вина, и Нанук тоже. Тот не сводит глаз с подрагивающего горла Фаенона, с капель алой жидкости, задержавшихся на его губах, которые он спустя миг вытирает рукой. — Я приказал приготовить для нас ванну. Доедай и идем. Фаенон кивнул. Он зажевал горячее парой виноградин, инжиром, запил как следует и почти был готов идти… но тут Нанук встал из-за стола и подошел к нему. Порой его деревенские замашки брали верх над приличиями — Фаенон сразу понял, в чем провинился. Одной рукой Нанук властно схватил его подбородок, другой взял пару виноградин и поднес к его губам. Фаенон послушно открыл рот, и Нанук медленно положил ему на язык виноградину, придерживая губы, чтобы тот не жевал слишком быстро. — У нас впереди вечность, — это прозвучало одновременно как заверение и как угроза. — Умей наслаждаться моментом. Фаенон мягко перехватывает его руку, желая убрать от лица, но Нанук продолжает гладить его горло. Чертов собственник. Затем он молча уходит, видимо, чтобы подготовиться к ванне, и ждет, что Фаенон пойдет за ним. И он пойдет. Когда Разрушение обратило Фаенона в Повелителя Опустошения, Каослану, Нанук хотел забрать его с собой на Небесный трон. Там они могли бы править как равные — именно равного себе Нанук все эти годы искал средь бескрайнего космоса, множества планет и форм жизни, пока его внимание не привлекли люди. Пока он не осознал, что равенства сложно добиться, но его можно создать. Тогда он «создал» Фаенона. Вырастил, как цветок, создав для него условия — сад Разрушения. Гладиус, подарок Нанука, был одним из его инструментов создания. Крупица за крупицей он вытягивал из Фаенона человечность и заменял её разрушительной злобой. Готовил его тело к тому, чтобы принять божественную силу и стать Повелителем Опустошения. Нанук наблюдал за Фаеноном с рождения и обратил на него свой взор, невольно сделал мишенью для силы Разрушения. Хоть он и был богом, но, как объяснял Нанук, сила Разрушения простиралась за пределы его власти, подобно природной стихии. Он лишь воплощал её, словно был мастером, что возвел свой сад посреди безбрежной лесной мощи. Фаенон не знал, есть ли в этом правда, или Нанук говорил так только за тем, чтобы Фаенон бросил попытки убить его. А он попытался, когда узнал, кто стоял за сожжением его деревни. Сила Разрушения, да, невидимая рука судьбы и космоса, но у этой судьбы было человеческое лицо. Лицо патриция, который добился его расположения, одаривал, увлек к себе в постель и оказался богом Разрушения во плоти. Фаенон напал на Нанука, пытался искромсать, не внимал никаким объяснениям. Пока не услышал, что причина была в нем самом. Нанук стал лишь катализатором неизбежного. «Есть души, Фаенон, которые рождаются с искрой Разрушения внутри. Маяки энтропии, точки нестабильности в ткани бытия. Такие, как ты. Они неосознанно притягивают к себе хаос и бедствия, как магнит притягивает железо. Такова их природа. Я обратил взор на твою деревню, потому что увидел в тебе это пламя. Я хотел понять его природу. Мой божественный взгляд, подобно лучам солнца над благодатной почвой, лишь ускорил то, что и так должно было случиться. Заставил прорасти семена ярости. Он собрал хаос, дремавший вокруг, и направил в одну точку. Когда началось бедствие, я не мог остановить его, ибо это против моей природы. Но я мог защитить источник пламени. Метка, которую ты считаешь шрамом — это моя печать и благословение. Она не дала огню поглотить тебя. Она сохранила твою жизнь, твою волю. Это знак нашей связи и моего покровительства, который был с тобой с самого начала». Фаенон плакал, рвал и метал, когда услышал это, бил Нанука кулаками в грудь, когда тот по щелчку пальцев заставил его меч отлететь в сторону. Он ненавидел богов, ненавидел Разрушение, но не оно оказалось заклятым врагом, а его собственная природа. Это куда страшнее. Сначала Фаенон даже не находил в себе сил поверить Нануку, но даже спустя дни и недели сомнений не смог придумать, зачем бы тому врать. Это не в его характере. Если бы он правда был злодеем, убийцей, воплощением злого рока, он признался бы в этом и наслаждался тем, как Фаенон жаждет его уничтожить. Он жаждал уничтожить самого себя, эту чертову искру Разрушения, но уже не мог. Не перед лицом того, кто разжег из неё пожар. Фаенон бы и дальше подозревал Нанука во лжи, но потом вспомнил, как пытался оставить жизнь гладиатора, жизнь разрушителя позади. Пытался мастерить из кожи, охранять торговцев, созидать и беречь. Ничего не вышло. Борьба против судьбы и богов оказалась борьбой против самого себя. Нанук шептал, что не врет. Он действительно видел в Фаеноне родственную душу, потому что они сотканы из одной и той же энергии. Он не использовал его, а спас. Он был единственным, кто понял его природу и защитил его от неё же. Это знание сломало Фаенона. И оно же объясняло, почему его так влекло к Летосу, к Нануку. Он подсознательно стремился к единственному существу во вселенной, которое его по-настоящему понимает. Он так и не смог простить Нанука за то, что тот не остановил сожжение деревни, но научился быть благодарным за спасение и за то, что тот раскрыл правду: Опустошение всегда было его частью. Фаенон благодарен и сейчас. За сытную еду, за теплую ванну, за мягкую постель. Это простые вещи, которых ему часто не хватало. Поначалу Нануку не нравилось жить как человек, снисходить до мелочных муравьиных делишек, этой суетливой повседневности, что ничего не стоила в масштабе космоса. И всё же он попробовал вжиться в роль Летоса из-за Фаенона, который хотел задержаться среди смертных, хоть уже и не принадлежал им. Затем Нанук вошел во вкус. Человеческое тело дарило ему ощущения, которых не могла подарить тишина звёзд. Он полюбил плести интриги в магистрате, обсуждать торговлю, власть и выгоду. Ему понравилось читать философские трактаты и удивляться мыслям, рождавшимся в маленьких человеческих головах, дивиться, как много или мало они знают об истинной природе мира. Он научился наслаждался человеческой едой и ценить её вкус. Фаенон подозревал, что когда-то Нанук был человеком. Иначе не объяснить, почему тот словно вспоминал давно забытую жизнь, а не изучал её впервые — слишком многие вещи он находил естественными и не задавал вопросов. Либо же он так долго наблюдал за людьми, что его было уже ничем не удивить. Он почти не говорил с Фаеноном об этом. Однажды только бросил пару фраз про его родную планету, уничтоженную эпохи назад, войну и бога Распространения, про нашествие каких-то чудовищных жуков, но Фаенон стал слишком любопытен, а Нанук не горел желанием удовлетворить его любопытство. Сегодня Нанук и так разговорчивее обычного. Он не любит повторять дважды, и Фаенон торопится присоединиться к нему в ванной комнате, снимает ботинки и верхнюю одежду. Он заходит в большую и просторную комнату с высоким потолком. К чаше ванной слуги придвинули два столика: один со принадлежностями для купания, свечами, благовониями, эфирными маслами, а другой с фруктами, вином и водой. Пир продолжается. Нанук уже обнажен. Фаенон хочет поскорее сбросить одежду, смыть с себя грязь сегодняшнего дня, но Нанук снова подходит вплотную и убирает его руки. Он раздевает его сам, неторопливо и с наслаждением, уделяя внимание каждому шнуру и узлу. Перчатки, поддоспешник, белье — всё мягко летит на пол, Нанук оставляет только черный кожаный шнурок на шее Фаенона. Он внимательно осматривает его тело и замечает царапину на предплечье. — Залечи её. — Не хочу. Пока что. — Упрямец. Постоянно портишь мое совершенное творение. — Ты и сам не прочь меня испортить, — напоминает Фаенон, — снова и снова. Нанук ничего не отвечает. Он хмыкает, берет его за руку и ведет к ванной. Места в ней вполне достаточно, чтобы вместить пятеро или шестеро взрослых человек, и уж тем более места достаточно для них двоих. Нанук располагает Фаенона у себя между ног, а сам усаживается сзади; берет со столика мыльный корень, разводит пену и тщательно обтирает Фаенона губкой. Проводит ей по шее, задевая метку, по груди, бокам, бедрам. Он трет его подмышки и пах, и Фаенону каждый раз до ужаса стыдно, а Нануку всё равно на его стыд. Одно дело много лет мыться в общих купальнях с другими гладиаторами, привыкнуть к своей и чужой наготе, и совсем другое — когда твою наготу трогает и обмывает бог. Привыкнуть было сложно до сих пор. В ванной вздымается молочная пелена густого, горячего пара. В воздухе пахнет эвкалиптом, слышится плеск воды. Пальцы Нанука касаются шрамов, спускаются к груди. — Ха, ты как будто карту читаешь. — Да. Карту твоего становления. — Дыхание Нанука у уха Фаенона только добавляет жара. — Каждый шрам сделал тебя тем, кто ты есть… в особенности мой шрам. — Он обводит по контуру метку на шее, и Фаенон вздрагивает. — Что, ревнуешь к тем, кто оставил мне другие шрамы? — Нет, это было бы слишком мелко. Исполосовать тебя самыми глубокими ранами, искромсать на части, а затем соединить заново — это только мое право. Постель Нанук предпочитал делить с Каосланой: эта форма казалась ему более «устойчивой», хотя божественность Фаенона не зависела от того, как он выглядел. Во время особенно страстных и жестоких игр Нанук мог оторвать ему крыло, вывихнуть руку, впиться пальцами в золотые раны, раскрывавшиеся на теле, добраться до сердца. Да осталось ли у Каосланы сердце? Ответа он так и не получил. Поначалу Фаенон боялся быть уничтоженным, но только так можно было ощутить себя возрожденным в объятиях Нанука. Влечение давно пересилило страх. Нанук обтирает его ноги, возвращается к паху и задерживается там дольше, чем следовало бы. Фаенон ощущает, как внизу всё пульсирует, и член медленно наливается кровью. В его спину тоже упирается твердый член Нанука. — Ну почему ты так любишь делать это в ванной… — Фаенон стонет. Он не против снять напряжение после тяжелого дня, но сначала хотел бы просто помыться. — Потому что люблю брать тебя в чистейшей форме. Во всех смыслах. Очень смешно. Фаенон фыркает и закрывает глаза, отдаваясь ощущениям. Он вдыхает аромат масел, расслабляется под приятным давлением воды на тело. Его заводят горячие, сильные пальцы Нанука, исследующие его тело. Фаенон сам тянется к нему. Его рука ложится на широкое плечо, и это движение кажется донельзя естественным. Фаенон вслепую пытается нащупать член Нанука в ответ, но тот грубо отталкивает его руку. Губку Нанук кладет обратно. Его пальцы плотно обхватывают член Фаенона, натягивают и опускают кожу, задевают головку и будто пытаются выдавить из неё смазку. Фаенон пытается закрыться руками, но Нанук перехватывает его запястья ладонью, и тот больше не сопротивляется. Наигравшись вдоволь, он приподнимает Фаенона, заставляя встать, и целует его спину, спускается к поясу и ягодицам. Слышно, как он что-то берет на столике и открывает, будто какой-то флакон. В следующее мгновение ягодиц Фаенона касаются холодные пальцы. Пальцы Нанука усердно массируют Фаенона, пока им не удается проникнуть глубже. Нутро обдает холодом, но пальцы скользят почти как влитые, пробираются по самые костяшки. Фаенон постыдно сжимается и чувствует, как его пытаются растянуть, развести стенки в стороны. Он хочет застонать, но боится, что их подслушают слуги. Даже если Фаенон знает, что их уже ничем не удивить, он не хочет, чтобы его стоны стали ещё одним неизбежным неприличием, которое слугам приходится терпеть по долгу службы. Он пытается опереться на что-нибудь, но вдруг Нанук заставляет его встать в ванной и просто заводит его руки за спину, тянет их на себя, как поводья. Фаенон не знает, почему соглашается. Он бы тоже хотел перехватить инициативу, хотя бы поцеловать Нанука, но тот снова его опередил. Фаенон только успевает мазануть губами по его щеке, когда тот наклоняется ближе. Его толстый горячий член входит в Фаенона медленно и распирающе. Нанук одной ладонью хватает Фаенона за оба запястья, а другой рукой то щиплет его за сосок, то хватает за горло, то задевает его затвердшевий член, то шлепает по ягодице. Их ритм рваный, тела неуклюже соединяются друг с другом, и раздается мерзкое хлюпанье. Фаенон хнычет от чувствительности, от того, что ему давят на горло, на метку, трогают везде и всюду, терзают и царапают грудь. Он чувствует себя игрушкой, в которую с наслаждением толкается бог. Ещё омерзительнее то, что с каждым толчком его тело радостно принимает Нанука в себя. Стенки сжимаются теснее, соски твердеют, член истекает смазкой. Он обожает эту мерзость. Он и не знал, какое это наслаждение — завладеть своей судьбой, вырваться из когтей бога, а затем добровольно разделить с ним власть. Отдать свое хрупкое человеческое тело тому, кто действительно знает, как с ним обращаться. Фаенон готов кончить только от этого, но хочет, чтобы сначала в него излился Нанук. Хочет ощутить внутри тепло, переполняющее через край, ощутить, как даже сквозь оргазм Нанук будет толкаться в него, пока и Фаенона не схватит судорога. Сегодня бог хочет человека в нем, бог принимает его. Это особенно заводит. Нанук близко, и он рычит. У Фаенона уже подкашиваются ноги от нарастающей силы толчков, но его крепко держат. На удивление, в последний момент Нанук разворачивает его к себе лицом, сам садится на широкий край ванной, устланный мелкой плиткой, и позволяет оседлать его член. Руки хватаются за всё подряд: за край ванной, за колени Нанука, но Фаенон усаживается так, как тот хочет. Его пронзают насквозь, почти так же глубоко, как и в позе стоя, но… по-другому. — Хочу видеть, как ты всё тут запачкаешь, — дразняще говорит Нанук, тяжело дыша, и Фаенон склоняется поцеловать его. Они едва не стукаются зубами, и их языки мокро сплетаются. Пальцы задевают член Фаенона, двигают вверх и вниз, приближая к грани. Грань для него наступает, когда Нанук давит ему на живот, словно пытаясь нащупать себя внутри, почувствовать силу толчков, понять, до куда он достает. Фаенон действительно всё пачкает, дрожит всем телом, так и не дождавшись сладкого мига, когда его наполнят. Лишь тогда Нанук кончает вслед за ним, в момент, когда все нервы плавятся в ничто и сжимаются в один жалкий комок. Фаенон подается вперед и падает Нануку на грудь, не в силах отдышаться. Тот обнимает его за пояс и гладит по спине. — Люди, — бормочет Нанук, но на его щеках видна тень румянца. А может, кожа раскраснелась из-за горячего пара. — Слишком чувствительные. — Да ладно?.. — спрашивает Фаенон, едва дыша, и издевательски задевает рукой его член. Нанук дергается. — А мне показалось, что тебе понравилось больше обычного. — Я с тобой ещё не закончил. А Фаенон-то надеялся, что ему дадут отдохнуть хотя бы полчаса. Он нежно тычется губами в губы Нанука, пытаясь отвлечь его, бормочет, что хочет перекусить фруктами, но тот углубляет поцелуй и массирует бедра Фаенона. Тогда Фаенон хватает губку, начинает обтирать Нанука и приговаривает, что не хочет иметь нечего общего с таким грязнулей. Нанук мычит и повинуется. В отместку Фаенон тоже принимается гладить его везде и всюду, и задевает большой шрам на бедре Нанука. Почему-то он оставлял его на коже, даже когда принимал человеческую форму. — Это тоже твоя «карта». — Это напоминание о том, как эпохи назад я чуть не остался без ноги… а сейчас могу отращивать конечности, сколько мне угодно. И ты можешь, как мой преемник. — Поэтому тебе так нравится лишать меня конечностей? — Не совсем. Я считаю, что любая жизнеспособная система должна не просто встречать удары, а становится сильнее и прекраснее от этих ударов. Человек — точно такая же система. Человек, которого некогда чуть не разорвали на части плотоядные чудовища с усиками и крылышками, стал системой. И Фаенон, кажется, тоже. Нанук позволяет домыть себя, и Фаенон снова возбуждается, оглаживая его мышцы. Он берет со столика пару виноградин и подносит к губам Нанука. Тот проглатывает их и кратко касается языком пальцев Фаенона. Когда Нанук решает, что с него хватит, то вылезает из ванной и накидывает на плечи в робу. Взглядом он зовет Фаенона последовать его примеру. Затем Нанук поднимается на второй этаж, в свои покои, и Фаенон идет за ним. Сквозь задернутые тяжелые шторы всё же пробивается одинокий луч заходящего солнца, ползет по темным стенам и пытается пробраться через полог просторной постели. Дверь Фаенон плотно закрывает. Нанук тут же хватает его за ворот робы, утягивает за собой и впивается в его губы снова. Похоже, передышки не будет. Он касается точки между лопаток Фаенона, там, где прорастают крылья. — Обратись… для меня, — бормочет он, и Фаенон знает, что это не просьба, а указание. Божье веление. Он цепляется за Нанука и чувствует, как изнутри его пробирает свет. Неугасимый огонь давит на грудную клетку и вырывается наружу, охватывая всё тело. Из спины прорастают два крыла, темное и золотое, но не такие большие, какими могли бы быть — в полной мощи Каосланы Фаенон разнес бы всю спальню. Он знает, что его волосы и глаза меняют цвет, светящиеся раны раскрываются на груди, нижняя часть тела темнеет. Сквозь кожу плеча пытаются пробиться золотые шипы, но Фаенон не позволяет им вылезти в полную высоту, чтобы не поцарапать Нанука, и чтобы тот не слишком увлекся выдергиванием шипов. — Да, — с упоением шепчет Нанук, и в его голосе звучат ноты нечеловеческого, — покажи мне хаос. Он с наслаждением разглядывает Каослану и грубо толкает его на кровать. Нанук хочет нависнуть над ним, но Каослана одним махом переворачивает их и оказывается сверху. — Можно.? Обычно Нануку не нравилось быть снизу, но сегодня он почему-то отводит глаза и кивает. Каослана целует его разгоряченную кожу, влажную после ванной. Нанук весь напрягается под ним, подается навстречу прикосновению. В конце концов, он отдал Каослане часть силы Разрушения, сделал преемником, своим продолжением. И эта сила взывает к хозяину. Нанук хмыкает и вкладывает в руку Каосланы флакон с маслом, который взял из ванной комнаты. Тот хитро улыбается и выдавливает немного содержимого на пальцы. Тело Нанука очень отзывчивое. Сейчас он совсем не похож на далекое космическое существо, видевшее вселенную во всех её состояниях, наблюдавшее миллионы лет существования и эпохи человеческих жизней. Золотое свечение в его ранах мерцает и становится ярче, словно приветствует свечение в ранах Каосланы. Каослана нежен с ним, человечен. Это его маленькая радость — доставлять Нануку земное наслаждение в этой неземной форме, обманывать ожидания. Он расплетает несколько тугих и длинных косичек Нанука. Немного жаль портить тонкую работу служанок, но Каослана хочет видеть, как по подушкам разметаются длинные взъерошенные волосы, светлые, как шелк. Ему нравится запускать в них пальцы, дергать пряди на себя. Он раздвигает мускулистые бедра Нанука, массирует и давит. Нанук пытается дернуть его за крыло, но Каослана перехватывает его руку и заставляет расслабить её, огладить перья, коснуться кончиками пальцев. Нанук улыбается: насмешливо, недоверчиво, одними уголками губ, но улыбается. Каослана вытаскивает из него пальцы и дразняще трется о Нанука, входит медленно и внимательно наблюдает за его лицом. Тот не подает вида, будто ничего не чувствует, но его выдает напряженный лоб, нахмуренные брови и трепетанье ресниц. Хочет этого так же, как и он. Каослана двигается неспеша, с наслаждением; сминает ладонями бедра Нанука, проводит большими пальцами по выступающим косточкам. Нанук ощущается очень тугим оттого, что в него долго не входили. Каослана хочет, чтобы разгоряченное тело под ним чувствовало его каждой клеткой, растаяло от удовольствия на шелковых простынях. Он задирает ноги Нанука, кладет себе на плечи, сгибает его пополам, двигаясь всё ближе, и толкается, толкается. С этого ракурса отлично видно его лицо, и оно божественно. Слегка недовольное, словно запрещающее себе наслаждаться, но полное бесстыдного упоения. Нанук слишком послушно принимает его член в себя. — Ты же хочешь, чтобы я кончил в тебя? — Каослана склоняется и шепчет ему на ухо, продолжая толкаться и наращивать темп. Нанук кратко стонет от неожиданности. — Так попроси. Ответа нет, но Каослана его и не ожидал. Не словами. Вместо этого глаза Нанука вспыхивают ярче обычного, и спальня перед глазами Каосланы исчезает. Он переносится в космос, в связь их божественных разумов, которая крепнет с каждым прикосновением. Только в этом видении он может узреть настоящий облик Нанука, понять, насколько он огромен в божественной форме, и как искусно он прячет её в хрупком человеческом теле. В этом видении чувствуется единение душ. Их связь будто натягивается и дрожит. Сознание Каосланы расширяется, сквозь него текут потоки чужой, древней силы, и на краткий ослепительный миг он видит вселенную глазами своего бога. Это первородный экстаз человека, заставшего рождение солнца. Каослана почти готов кончить, он плывет в этой космической неге, которую создал для него Нанук, но вдруг тот выпутывается из его объятий и залезает на него сверху, вдавливая Каослану лицом в простыни. Тот даже не успевает понять, что происходит, и когда это в него снова успели войти — он всё ещё расслаблен и растянут после ванной. Каослана летит меж планет и звёзд навстречу сиянию космоса, он совершенно очарован им, и всё это — прекрасная уловка Нанука. Каждый настойчивый толчок заставляет его проехаться животом по простыням, ощутить, как глубоко достает его бог. Он дергает пшеничные волосы Каосланы на себя, касается темной трещины на шее, засовывает пальцы ему в рот. Каослана проводит по ним языком, сжимается вокруг его члена, и они кончают почти одновременно. Опять он всё запачкал: под ним липкая влага. Внутри разливается тепло, которое Нанук выпускает в него струя за струей, пока не начинает течь на простыни. Каослана чувствует себя целым. Он не просто часть силы, часть Разрушения, он есть продолжение своего бога. Его крылья слабо трепещут. Нанук хочет рухнуть на него сверху, но Каослане удается вовремя перевернуться на бок и избежать этой участи. Они долго не могут отдышаться и смотрят друг другу в одинаково золотые глаза. В глазах Каосланы проблескивает синева — он словно спрашивает у Нанука разрешения обратиться снова, и тот кивает. Крылья рассыпаются в воздухе, темнота отступает с кожи, светящиеся раны затягиваются, волосы светлеют. Золото в глазах уступает небу. «Так и не дал в себя кончить», пожаловался бы Фаенон, но сейчас у него даже язык не поворачивается сказать слово «кончить». Это в нем говорил Каослана. — Нанук, я просто… хотел… — Ты перестарался. Пришлось тебя… наказать. Ах. Фаенон знает, что дело в другом. Нанук просто хотел коснуться его разума. Для него, как для космической сущности, это и было истинное, ритуальное слияние, куда более опьяняющее, чем плотские утехи. Их дыхание выравнивается. Через какое-то время Нанук встает и выходит из спальни. Фаенон слишком расслаблен и задурманен, чтобы спросить, куда это он пошел. Когда Нанук возвращается с кувшином вина и кубками, вопросы отпадают. — То, что я тебе показал… — начинает Нанук через какое-то время, когда взгляд Фаенона становится более осмысленным. — Хотел бы ты остаться там и подняться со мной на Небесный трон? Прошел уже год с ритуала твоего обращения. Мы договорились, что после ты дашь мне ответ. — Ты сам уже не хочешь этого, верно.? — лукаво улыбается Фаенон. — Здесь тебе интереснее, чем в холодной и красивой тюрьме бескрайнего космоса. Там из зрелищ — перерождения звёзд раз в несколько миллионов лет, не раньше. Из развлечений — погоня за астероидами. Сам рассказывал. А здесь… всё, чего пожелает душа: интриги и власть, большой дом, сад, яства, деньги и жадные до них смешные людишки, слава, гладиаторские бои… И есть я, в конце концов. Разве не здорово? — Это… любопытно, — туманно отвечает Нанук. Он садится на кровати, сам берет кубок и подает другой Фаенону. Он мягко набрасывает робу на его плечи. — Мир людей действительно не так скучен, как мне казалось, но я спрашивал о тебе. Всё-таки ты отдал мне свою человечность. Её часть, по крайней мере. Всё ещё хочешь остаться среди людей? Фаенон смотрит на свое отражение в темной, рубиновой глади вина. Вспоминает себя прежнего: одинокого, движимого злостью, цепляющегося за свою ненависть к Разрушению, к порожденной им жестокой системе, подобной тюрьме. И видит себя сейчас — познавшего силу, близость, цель. Опустошение. Он чувствует грусть по тому простому парню из Элизии Эйдес, которым был когда-то, но эта грусть смешивается с пьянящим упоением от того, кем он стал. Перемена необратима. Золото в его крови не даст об этом забыть. Меж лопаток чешется тонкая кожа, которую при каждом обращении разрывают крылья. Теперь он и есть Разрушение, но совершенно новое, совсем не такое, как Нанук. Он поднимает взгляд на того, кто стал его тюремщиком и его освободителем. — Хочу остаться здесь, пока не надоест. Что скажешь, Нанук? — Скажу, что это взвешенное решение. И что я слишком тебя избаловал, — отвечает тот, хорошо подумав, но в его тоне нет неприязни. Он поднимает кубок для тоста. — За нас. Надеюсь, однажды ты всё же определишься, где твой дом. — Ха. Мой дом там, где Разрушение. Там, где он может быть собой. Там, где его бог, но этого Фаенон не говорит вслух. Он уверен, что в связи их разумов Нануку и так всё слышно: она говорит громче слов. Он чокается с ним в ответ, пьет до дна, не сводя глаз с Нанука. Фаенон замечает на лице божества хищную, всезнающую улыбку, и повторяет её с безукоризненной, пугающей точностью.